55. Лунный свет

      ‎Летние дожди в этом году прошли почти незаметно. Влажность сменилась жарой и духотой. Но в этот день на комфортность воздуха не приходилось обращать внимания: с самого утра все было расписано буквально по минутам. Предстоял трудный, насыщенный день.       Сначала под множеством заинтересованных взглядов прошла церемония очищения у семейного святилища Сунагава. Канна была в изящном кимоно, в ее волосах блестели шпильки из красного коралла. Айто, в черном монцуки с фамильными гербами и черных хакама, выглядел безупречно.       С интересом естествоиспытателя — или, скорее, этнографа — он отмечал про себя отличия окинавского обряда бракосочетания. Прежде всего использование крепкого авамори вместо саке‎ в обряде сан-сан-кудо. Вместо священника молитвы читала седоволосая жрица в белых одеяниях и длинных бусах из крупных кусков яшмы.       Для гостей же все было привычно: они рассаживались на татами за низкие столы. Среди них присутствовали высокопоставленные чиновники префектуры, старейшины, владелец сахарной мануфактуры, разные торговцы. Их появление на празднике было признанием нового статуса Айто и важности союза. Однако большинство из этих людей он видел впервые: представители их круга появлялись на свадьбах или похоронах скорее ради возможности пообщаться в неформальной обстановке.       И все же среди всех он хотел увидеть одного человека, которого упорно звал и даже обещал прислать сопровождающего. Но Эмика отказалась, сославшись на плохое самочувствие свекрови и невозможность присматривать за Масато. Прислала поздравления и конверт с небольшой суммой.       Где-то среди гостей был и Хига с женой. Без его помощи Айто пришлось бы куда дольше разбираться в местных порядках, и едва ли он сумел бы подготовиться к свадьбе в такие сжатые сроки. Сначала Айто думал, что тот будет против его женитьбы — Хига ведь не изменил мнения о Канне. Но позже Хига сам заметил: если уж брать в жены кого-то, то пусть это будет она — хотя бы потому, что они знакомы еще с Токио и питали друг к другу теплую симпатию.       Постепенно сухая формальность смягчилась. Зазвучала музыка, послышался смех, лица гостей становились все более расслабленными. Пространство наполнилось аппетитными запахами, но молодожены не могли попробовать и кусочка. Сегодня они были символами новой семьи: сидели на почетных местах и принимали поздравления, почтительно кланяясь каждому.       Незаметно стемнело, зажгли фонари. Кто-то из важных гостей раскланялся и покинул праздник. Поздравления стали теплее, песни громче и все более импровизированными — многие буквально придумывали куплеты на ходу. Но чтобы дать гостям возможность повеселиться по-настоящему, молодые должны были удалиться.       — Надо же, когда-то я мечтала о свадьбе, но сейчас не чувствую ничего, кроме усталости, голода и ноющих ног! — возмущенно пробормотала Канна.       — Мы оба знали, на что идем, — с полуулыбкой ответил Айто и шепнул ей на ухо, намеренно обжигая кожу дыханием: — Самое интересное еще впереди.       Канна ожидаемо вспыхнула румянцем.       Когда они разошлись по покоям, чтобы привести себя в порядок, тишина отрезала последние отголоски торжества. Айто замер, прислушиваясь к этой тишине. Где-то за стеной должна была Канна — как и он, она сейчас приводила себя в порядок после целого дня на людях.       Он прошел в ванную и торопливо снял парадное облачение. Каждый предмет одежды казался тяжелой броней, которую он наконец смог сбросить. Но, оставшись нагим, почувствовал не только облегчение, но и странную уязвимость. Простая процедура омовения сегодня ощущалась совсем иначе.       Он погрузился в воду, пытаясь смыть напряжение дня, но унять странное волнение не удалось. В груди разрасталось теплое предвкушение чего-то приятного. Легкая дрожь волнения доходила до самых кончиков пальцев. Она совсем рядом — стоит только протянуть руку.       Он попытался усилием воли заглушить это чувство и вернуться к привычной холодной отстраненности. Уговаривал себя, что это нервная реакция на усталость, но тут же понимал: не поможет. Невозможно было найти объяснение этому состоянию. Какая-то часть его сознания отказывалась принимать приятные перемены и шептала, что все может исчезнуть в любой момент. Это напоминало отголоски ночного кошмара, где все рушится в черную пропасть, увлекая за и его самого.       Он вышел из воды, насухо вытерся и несколько раз плеснул на лицо холодной водой, пытаясь прогнать наваждение. Переоделся и направился в комнату, где их ждал легкий ужин.       Однако ее улыбка при троекратном питье авамори, ее усталый, скучающий взгляд во время праздника никак не выходили из головы. Даже если что-то внутри еще сопротивлялось, спорить было бессмысленно: праздник удался, а совместная жизнь с этой девушкой обещала быть удивительно приятной.       Как только он переступил порог, следом вошла и Канна. Она была в легкой юкате персикового цвета, расшитой серебряными волнами. Ее лицо без макияжа выглядело бледным от усталости, а волосы были собраны в тугой традиционный узел, скрепленный шпилькой с крупным навершием.       У раздвинутых створок уже стояли низкие столики с легкими угощениями и напитками, недвусмысленно намекая, что праздник для них двоих только начинается. Аромат еды напомнил, что они не ели весь день.       — Я думала, никогда не дождусь этого момента! — проговорила она, пытаясь скрыть нетерпение, но тут же спохватилась и добавила: — Мой господин, прошу к столу.       Айто спрятал улыбку в кулак, услышав, как она назвала его «господином».       — Что?! — вспыхнула она.       — Мы здесь одни.       — Спасибо! — Она подбежала и крепко его обняла. — Как же мне повезло с мужем, ты не представляешь, — пробормотала, уткнувшись в складки его юкаты.       Айто нежно обнял ее в ответ. Нужно было привыкать к ее открытым проявлениям чувств. И все же это было удивительно приятно — ощущать, что ты кому-то по-настоящему дорог.       — Мне повезло не меньше.       Она отстранилась. В ее сияющих глазах промелькнула знакомая тень неуверенности.       — Ты точно не разочарован? Что я… такая несерьезная? Отец всегда говорил, что…       — Твой отец, — перебил он, — не эксперт в том, какой тебе «следует» быть. А твоя несерьезность, — он намеренно выделил это слово, — это, по-моему, самая искренняя и ценная черта твоего характера.       Он взял ее за руку и подвел к низкому столику.       — А теперь давай сделаем то, о чем ты думала с самого утра.       Канна рассмеялась; ее смех разрезал тишину, снимая последние остатки напряжения. Она опустилась на татами напротив, но почти сразу пересела ближе, чтобы их колени соприкасались. Принялась накладывать ему рис, рыбу, овощи — пришлось остановить.       — Много не нужно. И тебе не советую. Лучше оставь на потом.       — Айто-кун?       — На потом, — повторил он и снова наклонился, намекая на продолжение.       — Ты должен попробовать вот это, — она подцепила палочками кусочек местного фрукта или овоща и положила ему в рот.       — Фу, горько, — он скривился, но проглотил.       — Это тыква гойя, она очень полезная, — возразила Канна и принялась за еду.       Пока он утолял первый голод, Канна принюхивалась к каждому кусочку и, несмотря на заявленный голод, ела будто без аппетита. Он отставил пустую пиалу и внимательно посмотрел на нее.       — Все в порядке?       — Да, прости, просто… голова раскалывается после смены прически.       Айто отставил чашку и придвинулся ей за спину.       — Позволишь? — спросил он, аккуратно вытаскивая шпильку из ее прически.       Она и ахнуть не успела, как тяжелая волна волос соскользнула с ее плеч на пол. Айто не остановился: его пальцы мягко обхватили ее виски, зарываясь в густые пряди. Он медленно продвигался к затылку и шее, заставляя ее понемногу расслабиться. С ее губ сорвался тихий стон.       — Айто-кун…       Его руки опустились ниже, легли на шею и плечи, чуть раздвигая ворот юкаты. Он сам прикрыл глаза, позволяя рукам двигаться самостоятельно, задавая ритм массажу, который плавно переходил в прелюдию. Он провел носом по ее волосам, вдохнул запах масел, коснулся губами виска — и Канна сама подставила приоткрытые губы для поцелуя.       Он оплел ее тонкую талию и притянул ближе. Сквозь легкую юкату ее грудь ложилась в ладонь и даже через слои ткани была восхитительно нежной. Ее губы были мягкими, живыми, отзывчивыми на каждое движение — как тогда, в Токио. Нет, как в Токио — он не хотел вспоминать: сейчас она принадлежала только ему. Жена.       — Погаси свет, — прошептал он, прерывая поцелуи. — Пожалуйста.       Канна на миг удивилась, но быстро поднялась и выполнила просьбу.       — А теперь разденься.       Стоя в ореоле лунного света, льющегося из проема седзи, она медленно развязала пояс юкаты. Ткань персикового цвета, еще недавно сияющая при свете лампы, теперь отдающая серебром, мягко сползла на пол. Отвернувшись лицом к лунному свету, она стала развязывать нижнюю рубашку. Оглянулась на него, но в тени ее лица невозможно было разобрать выражение. Сознание тут же дорисовало знакомую, чуть игривую улыбку.       И действительно — она улыбалась, когда сбросила последнюю деталь одежды и предстала перед ним в первозданной наготе. Лунный свет ласкал ее грудь, подчеркивал изгиб талии, очерчивал округлые бедра. Она подняла руки и слегка покрутилась, напевая что-то неузнаваемое.       — Ты невероятно красивая… — прошептал он, чувствуя, как пересохло в горле.       Канна обернулась и опустилась на колени перед ним.       — А почему ты еще в одежде? — спросила она в своей непосредственной манере и потянулась к нему. Без стесняющих слоев ткани она легко оседлала его.       — Так я не смогу раздеться, — улыбнулся он, пытаясь высвободиться из ее рук. Он провел ладонями по ее бедрам, ощущая бархатистую кожу и живое тело. Стоило ей чуть отстраниться, он поднялся, подхватил ее на руки и отнес за ширму, где их ждало расстеленное спальное место.       — Айто-кун, мой дорогой муж… — ее голос дрогнул. — Пожалуйста, будь нежнее сегодня.       — Разве я когда-то был грубым?       Она опустила глаза, и он всмотрелся в ее лицо, насколько позволял яркий лунный свет.       — Нет, я не это имела в виду… — пробормотала она, нервно заламывая пальцы. — Просто… Понимаешь… — и вдруг расплакалась, сидя перед ним. Слезы стекали на ее обнаженные бедра.       — Тебе не о чем переживать, — тихо сказал он. — И нечего бояться.       — Я боюсь твоего гнева. У меня… был мужчина в Токио. Неприятная история, после которой отец пустил слух, будто я умерла, и увез меня.       — Мне не за что на тебя злиться, — он придвинулся ближе и заключил ее в объятия.       — Нет… Ты говорил, что мы должны быть честными… а тебе это точно не понравится, — она глотнула слезы. — После того, как ты уехал, мне показалось, что Фумия чем-то напоминает тебя… или ты его… Не знаю. И… Когда его жена лежала в больнице из-за проблем с беременностью, мы возвращались домой. Мне казалось, что так я хоть немного забуду тебя. Я предложила ему выпить… а ты знаешь, и сам не против. Когда понял, чего я хочу, сорвал с меня одежду и очень грубо взял меня прямо на полу. Я не думала, что все будет вот так. А потом забеременела. Это было ужасно стыдно… Папа все решил, а в клинике госпожи Китагава помогли избавиться от последствий. Позже дело всплыло, был скандал с виконтом — он узнал, что его сын замешан… но я уже ничего не знала, мне тогда было слишком плохо.       — Его выгнали из родительского дома, — мрачно произнёс Айто. — И с ребенком и беременной женой пришлось искать кров… он сам мне это рассказывал. Перед тем как сообщил, что ты умерла. Теперь все сходится. Какой же он подонок.       — Прости… Я хотела сказать раньше, но боялась. А сейчас ты мог бы спросить… и я…       — Сам факт, что у тебя был кто-то до меня, ничего не решаетт, — тихо прервал он. — Ты не обязана хранить себя, как это делают на Западе. Но то, что это был Фумия… Должен ли я был это знать? Иногда тайны должны оставаться тайнами. Хотя… — уголки его губ дернулись в невеселой усмешке, — с тех пор как мы были вместе, у меня никого не было. Заграницей единственной мечтой было нормально выспаться.       — У тебя вроде была невеста, — вспомнила она. — Раз ты все еще был не женат, значит, не сложилось?       — Не хочу сейчас это вспоминать. Потом расскажу.       — Я рассказала, потому что… мне стало страшно, что это может повториться, — в ее шепоте не было ни тени притворства, она была с ним честна. — И если бы ты услышал об этом от других… Ты бы спросил, я бы подтвердила — и ты бы разозлился.       — Это не повторится, — он обнял ее крепче. — Перестань придумывать.       Ее кожа похолодела — то ли от переживаний, то ли от ночной прохлады. В объятиях она казалась большой льдинкой. Сознание кольнуло тревогой: выходит, он был прав, считая, что все вокруг слишком хрупко. Эйфория праздника и приятное предвкушение улетучились, уступив одной мысли: все может исчезнуть в любой момент. Чем сильнее становилось это ощущение, тем острее — желание ухватить, выцарапать себе хоть крупицу счастья, которое было у всех, кроме него.       — Ты здесь. Со мной. А я с тобой, — сказал он и притянул ее к себе, чтобы поцеловать.       Она уже не всхлипывала и не дрожала. Ее руки обвили его шею, его ладони скользили по спине — не утешая, а раскрывая ее, заставляя расслабиться и поддаться ласке. Она была чувственной, отзывчивой, будто сама искала прикосновений. Как можно было так грубо надругаться над ней, как это сделал тот урод?       Ее страх и его многолетняя невысказанная боль растворились в прикосновениях, уступая место желанию близости. Канна была жадна до ласки и сама не забывала отвечать.       Она потянула его за пояс кимоно, помогла снять одежду. Он задушил чувство уязвимости, отдаваясь ее чутким рукам. Он был бесконечно нежен, как она просила. Каждый жест был вопросом и разрешением. Каждый поцелуй — обещанием не причинять боли. И когда они наконец стали единым целым, в ее глазах не осталось ни страха, ни прошлого.       Лунный свет скользил по ее телу, очерчивая грудь, талию, бедра. Он позволил ей вести его, следуя за каждым движением, удивляясь силе, проступающей из-под хрупкости. Ее пальцы впивались в его плечи — не отталкивая, а удерживая, как единственную опору в бушующем море. Ее тихие стоны были уже не от боли, а от острого чувства, которое заставило его зажмуриться и последовать за ней.       Они еще долго лежали в тишине, залитой лунным светом. Канна обвила его руками и положила голову ему на грудь. Близость молодой жены не приносила ни дискомфорта, ни тени сомнений —лишь бесконечное желание обладать ею.       

***

      Лунный свет падал на блестящую поверхность фотографии. Эмика уже который раз за день вглядывалась в нее. На снимке был Айто в парадном монцуки, а рядом с ним, едва доставая головой до его плеча, стояла Канна — или Кама — в ярком окинавском кимоно.       Теперь многое встало на свои места. Тот день, когда эта девушка без предупреждения ворвалась в их дом, до сих пор стоял перед глазами. Становилось понятно, почему она с треском проиграла в шуточную новогоднюю игру. Эмика и тогда подозревала, что Канна родом вовсе не из Токио и даже не из Японии.       Она медленно провела пальцем по лицу молодой жены. Одно у Канны нельзя было отнять — красоту. Услышав впервые о предстоящей свадьбе Айто, Эмика подумала, что он наконец получит свое счастье. Он заслуживал любви, спокойствия и домашнего уюта. Но когда узнала, что рядом с ним будет Канна…       Почему именно она?       У той и правда было гораздо больше преимуществ. Канна была из хорошей семьи — Эмика не знала точно, из какой, но было очевидно: происхождение не ниже Сацуки. Нрав мягче, манеры проще, несмотря на образование. Все, что нужно для хорошей жены.       И если поставить их рядом, разница бросалась в глаза, думала Эмика. Кому из мужчин захочется разбираться в ее темном прошлом? Красотой она никогда не блистала, а теперь — тем более. Характером тоже не подходила под идеал: не станет молчать или хлопать глазами, угождая мужу или кому бы то ни было.       Айто же всегда был лучшей партией для образованной девушки из приличной семьи. Выпускник императорского университета, владеющий иностранными языками, проживший почти четыре года в Германии, перенимая опыт для Японии. Сейчас — почти первое лицо медицины в доверенной ему префектуре, и всего за полгода добившийся стольких успехов.       Было очевидно, на кого падет его выбор…       Жалость к себе накрыла тягучей, горькой волной. Она ведь так гордилась его достижениями, радуясь им, как своим. Переживала перед каждым экзаменом, кажется, сильнее самого Айто. Радовалась вместе с ним, печалилась, когда был повод. Помогала, чем могла. А потом оказалось, что у него были вторая и третья жизни, о которых она и не подозревала — просто потому, что там ей не было места.       Там была Канна.       Она вспомнила визит в клинику госпожи Китагава: Мичи, гладящая круглый живот, и Канна, смущенно теребящая перчатки. Сказала ли та о замужестве случайно или знала что-то — Эмика так и не поняла. Если учесть, что у Айто была тайная жизнь, многое становилось понятным: Канна наверняка тоже ждала его из Германии, а теперь, когда он получил назначение, они сыграли свадьбу.       Это вполне объясняло его отчужденную холодность после возвращения.       И все же, несмотря ни на что, Эмика продолжала гордиться его успехами. Читая о том, как по его инициативе в городе организовали поадресный вывоз отходов, улыбалась. Он проделал огромную работу всего за полгода. Писал, что еженедельно докладывает губернатору о санитарной ситуации, а чиновники уже всерьез обсуждают проект канализации и водоотведения. Возможно, вскоре он получит повышение, думала она.       Айто писал, что всерьез задумал посетить отдаленные острова, где жили инфицированные проказой. Жаловался, что никто не поддерживает его идею: переписать каждого и выделить помощь. Он обращался к Красному Кресту, затем к западной христианской миссии, но и те, и другие, показались ему скорее ссыльными, отбывающими срок на краю географии, чем людьми, выполняющими настоящую миссию.       Если раньше он дарил тепло и помощь только ей и Хисао, то теперь делился ими со всеми нуждающимися. Можно было считать себя счастливой, если в жизни довелось знать такого светлого человека.       Что же до ее собственной жизни — она оставалась на удивление стабильной, о чем Эмика и писала ему. Даже призналась, что собиралась съездить с Токико в Мацуэ, но ливень нарушил планы. Умолчала о настоящей цели поездки: нужно было обратиться в банк с документами и получить причитающиеся деньги с аренды. Простая, но одновременно невероятно трудная задача. Прошлый опыт обращения в местную больницу в поисках работы был еще слишком свеж.       Она писала о том, как Масато делает успехи в учебе и фехтовании, как свекровь недовольна его страстью к мечу и подвижным играм.       И даже здесь, вдали ото всех, ее жизнь продолжала течь, несмотря на крутые повороты, и все равно приносила поводы для улыбки каждый день.