57. Любимая жена

      На горизонте среди безбрежной синевы проступили очертания острова. Здесь, по словам санитарного инспектора Осиро, жило больше всего инфицированных проказой. Остальные скрывались на других островах в пещерах и лесах.       — Сато-сенсей, вы уверены, что нам нужно общаться с ними? Отчеты можно составить и по накладным… — с опасением спросил инспектор, когда судно стало медленно сбавлять ход. Капитан предупредил об этом еще в Нахе — то ли из-за риска сесть на мель, то ли из-за страха перед заражением.       — Отчеты не покажут нам всей сути, господин Осиро, — почти по слогам произнес Айто, наблюдая, как на острове начинают проступать очертания деревьев, скал и неясные тени людей, завидевших приближающееся судно.       Айто злился с тех пор, как задумал эту поездку: на собственную беспомощность перед властями — у них не нашлось средств на подготовку; на суеверный страх окружающих, стоило только упомянуть о поездке; но больше всего — на тех, от кого рассчитывал получить реальную помощь. Он почему-то решил, что нынешние миссионеры окажутся такими же, как полулегендарный Беттельхайм, о котором в Нахе говорили с придыханием. Он встречался и с представителями Красного Креста, и с христианскими миссионерами. Те рассуждали о милосердии, попивая чай в прохладных кабинетах, но слова расходились с делами. Многие лишь ждали перевода в более удобное место с богатыми прихожанами, а их благотворительность заканчивалась там, где начиналась настоящая работа.       Пришлось идти кружным путем: он разыскал Осиро, которого заметил еще в первый день. Тот вел статистику заболевших и отправлял отчеты в Токио. На первый взгляд казался человеком, который не только говорит, но и сам соблюдает циркуляры и предписания. Одно из них прямо указывало на необходимость помощи даже тем, кто считался безнадежно больным. Вооружившись этим документом, Айто снова отправился к властям и… получил средства.       — Сато-сенсей! — громко окликнул его санитар Фукуда, любознательный шестнадцатилетний мальчишка. — Уже видно остров, что дальше делать?       — Подготовь марлевые маски и жди приказа капитана. Потом поможешь сгрузить ящики, — спокойно пояснил Айто.       Мальчишка что-то выкрикнул и со всех ног бросился выполнять поручение. Сейчас он напоминал Айто самого себя в детстве, еще до отъезда в Токио, когда тот тоже впитывал знания и брался за любую работу. Рвение парня ему нравилось. Пока многие из младшего персонала отлынивали, а в сезон сельхозработ просто уезжали в деревню, этот мальчишка проводил в больнице дни и ночи. Если его усердие не угаснет, Айто собирался написать для него направление в университет. На Окинаве хронически не хватало рабочих рук в больнице.       Судно встало на якорь. Матросы засуетились, опуская лодку. Айто спустился первым, чтобы помочь с грузом, и принимал ящики с перевязочным материалом, медикаментами и предметами первой необходимости.       На берег уже вышли люди, но всматриваться в них не было времени. Боковым зрением он отметил около двадцати человек. Когда весь груз был перенесен в лодку, нехотя спустился Осиро. Он был бледен, как полотно. За ним матросы подняли веревочную лестницу.       — Не переживайте, — успокоил его Айто. — Я не сойду на берег, как мы и договаривались.       В Нахе ему с трудом выдали разрешение на посещение острова, связав по рукам и ногам множеством правил: запрещено сходить на берег, близко подходить к зараженным или касаться их. Правила были оправданы; он и сам о них знал. Эффект от такой поездки был минимальный, но все же лучше, чем ничего.       — Сато-сенсей! — крикнул Фукуда с борта. — Возьмите меня с собой!       — Там опасно. Ты останешься на судне.       Мальчишка бросил ему сверток с масками, а затем ловко перемахнул через борт и спрыгнул в воду. Лодка покачнулась от волн, а он со счастливым лицом поплыл к ним.       Вместо того чтобы подать руку и помочь забраться, Айто ухватил его за ухо.       — Тебе надоело работать со мной? Или хочешь заболеть и остаться здесь навсегда? Было сказано — оставаться на судне!       Он приказал поднять Фукуду обратно на борт, а сам принялся грести. Слишком опасно было рисковать мальчишкой, как бы тот ни хотел помочь.       — Эй, Сацума, Сацума! — донесся с берега крик.       Айто оглянулся, затем перевел вопросительный взгляд на Осиро.       — Раньше к ним заплывали только сацумцы, — пояснил тот. —проверяли, не утаивают ли чего на острове, грабили, устраивали показательные расправы и уплывали. Нам бы следовало взять с собой еще людей для охраны, Сато-сенсей.       Пренебрежительное прозвище, которым окинавцы награждали всех японцев с материка, напоминало о завоевателях из княжества Сацума, веками угнетавших острова. Для них Айто был новым воплощением старого угнетателя — человеком системы, которая их отвергла и теперь, по прихоти, решила бросить подачку.       Нос лодки уперся в песчаную отмель. По молчаливой договоренности они надели маски и заговорили с жителями.       Как и условились, Айто переписал каждого, кто жил здесь, затем передали им помощь. Нуждающихся оказалось чуть меньше, чем ожидали.       — Зачем вы все это делаете? — спросил Осиро, тяжело перебирая веслами на обратном пути. — Господин Нарахара и так к вам благосклонен, вы женаты на дочери именитого советника. Хотите должность получше?       Примерно то же говорила ему и Канна. Айто давно привык к ее причитаниям по поводу его работы. Она все обещала поговорить с отцом, чтобы тот нашел ему место почетнее и «менее грязное», но он неизменно отвечал вежливым отказом. Его место здесь, а не в пыльном кабинете среди льстецов.       — Меня вполне устраивает моя должность, — ответил Айто. — Но моя работа не ограничивается лечением. Здесь нужно действовать на упреждение — принимать меры еще до того, как возникнет необходимость.       — То есть вас совсем не пугают карантинные меры по возвращении и опасность обнаружить у себя признаки болезни еще лет через пять?       — Это часть моей профессии, господин Осиро. Вы мне очень помогли, и я обязательно замолвлю за вас слово перед Каваной. Кажется, вы хотели перевестись в Кагосиму?       Разговор прервался: с борта им уже махал Фукуда и что-то кричал. Матросы опускали лестницу, пока Айто и Осиро снимали одежду и обтирали себя дезинфицирующим раствором.       Сейчас он невольно сравнил себя с Фукудой: тот безрассудно бросался в опасность, но рядом с Айто не было никого, кто попытался бы остановить его самого.       

***

      После поездки незаметно пролетели несколько месяцев. Наступила зима, хотя в этих широтах она существовала лишь на календаре. Все тот же сумасшедший ритм жизни не позволял ему свободно вздохнуть. Время перестало измеряться сменами или сутками — оно свелось к отчетам о динамике вновь выявленных заболевших, получивших лечение, поставками медикаментов. Между всем этим оставалась и врачебная практика.       Айто работал с одержимостью, которая у младшего персонала вызывала желание упасть без сил, а у коллег — едва скрываемую зависть. Теперь эта работа была не попыткой забыться. Он действительно был здесь нужен.       Он добился полной вакцинации населения от оспы. Организовал изолятор в районе порта, куда направляли всех с подозрениями на инфекционные заболевания. Губернатор обещал выделить средства на строительство отдельной больницы.       Поздним вечером к нему на работу зашел Хига. Они вместе отправились к дому, где Канна ждала их с ужином.       — Сато-сенсей, раньше я считал, что женитьба хоть немного умерит ваш пыл. Но то, что вижу сейчас, не поддается объяснению. С женой вы успеваете втрое больше, чем раньше! Откуда вы берете силы?       Айто отвел взгляд, скрывая в темноте легкую улыбку. Была еще одна женщина, которая поддерживала его начинания и переживала за него, пусть и на расстоянии.       — Здесь созданы все условия, чтобы применять знания, полученные в Германии, — ответил он. — Работы — непочатый край. Жена обеспечивает порядок в доме, а порядок экономит мне время.       — И то верно, — усмехнулся Хига.       Айто пришел домой вместе с ним. Канна встретила гостя, накормила ужином обоих. Когда Хига откланялся, Айто ушел в кабинет — поработать.       Канна знала о его переписке с Эмикой и никогда не препятствовала. Знала, о чем они пишут, знала даже о деньгах, которые он ей отправлял. Говорила, что у каждого мужчины должна быть женщина, которая помогает советом и направляет, как жрица — своего короля.       Эмика понимала его как коллега, видела в его словах то, чего Канна либо не могла уловить, либо панически боялась. Страх перед больницами она так и не преодолела и никогда не заходила к нему на работу. Старалась передать бенто утром или ждала его у ограды, чтобы сходить вместе в лапшичную. Но редко удавалось застать его вне работы.       Айто писал Эмике о профессиональных трудностях — как равной, как человеку, который поймет суть и не испугается деталей. Она поддерживала иначе: просила не взваливать на себя слишком многое, не рисковать без нужды, как в той поездке на отдаленный остров; заботиться о себе, чтобы сохранять силы и здоровье — ведь только так он сможет заботиться о тысячах других. Писала, что каждый день молится о нем, и даже специально ездила осенью в Идзумо-тайся.       Для Эмики он не был ни выдающимся доктором, ни мужем. Прежде всего — человеком, который может устать, проголодаться или замерзнуть. И молилась она не о его карьере — о его жизни. Это и подкупало: его ценили не за количество спасенных жизней или внедренные системы, а просто за то, что он — человек. И именно это давало неиссякаемый источник сил, удивлявший Хигу и всех вокруг.       Но следовать этому чувству бездумно он не мог.       То, что ему пришлось пережить два года назад из-за нее, не позволяло предаваться мечтательности или, того хуже, чувствам. Чувств он боялся, как огня, и не мог допустить, чтобы в нем распустилось нечто похожее на то, что происходило в Токио. Каждое утро, просыпаясь в объятиях Канны, он прислушивался к себе с тем же вниманием, с каким проверял тело во время карантина после поездки.       Нет, никаких проявлений. Он здоров.       Створка фусума тихо отъехала в сторону. На пороге появилась Канна.       — Все пишешь? — участливо спросила она и вошла.       — Да, уже почти закончил, — он отложил ручку и закрыл чернильницу.       — Деньги тоже ей положишь? — в голосе прозвучала нотка вызова. Еще не недовольства, но и не спокойствия.       — Да, как обычно, — буднично ответил он. — Что-то не так?       — Странно, что ты посылаешь деньги женщине, которая вполне может обеспечивать себя сама. — Канна подошла ближе и провела пальцем по углу стола.       — Это смущает тебя? — прямо спросил он. — Тогда объясню: прежняя Эмика старалась отдариться сразу, получив даже самый маленький подарок. А теперь принимает деньги и ни разу не попыталась отдариться. Это наводит на мысль, что она нуждается в помощи больше, чем когда-либо. Для меня эти деньги — не проблема, и думаю, для тебя тоже.       — То есть… милостыня?       — Нет, Канна, — строго перебил он. — Я не знаю, как это назвать, но с ней происходит что-то ненормальное. Такое, чего не должно быть с женщиной ее статуса. У меня ощущение, что она в беде — и эти деньги помогают ей просто выжить.       — Ты слишком добр к ней. После всего, что она натворила, я бы на твоем месте забыла, кто она такая.       — Что бы между нами ни происходило, мы выросли вместе. Она была мне и сестрой, и матерью, я ей — и отцом, и братом. Между нами всегда была странная связь, природу которой я не могу понять. Ты этого не поймешь — и не нужно. Тебе не о чем беспокоиться.       — А я буду, — упрямо сказала она и отошла на шаг.       Он поднялся и поймал ее в объятия.       — Любимая, ты сегодня нервничаешь, — прошептал он. — У тебя скоро эти дни?       — Все-то ты знаешь, — проворчала она уже с напускной обидой.       Живя вместе, он знал ее внутренний ритм… Когда она была игривой кошечкой, а когда превращалась в сварливую жену. Иногда он думал: наступит ли наконец момент, когда она забеременеет? Но если до сих пор этого не случилось — возможно, сказывалось ее прошлое. Или дело было в нем. Он собирался заняться этим вопросом серьезнее после Нового года.       Он крепче обнял ее и поцеловал. Долго, чувственно, ощущая каждое прикосновение ее губ. Ее поцелуи вводили его в трепетное состояние, когда мысли исчезают, оставляя одно только тепло — то самое, которым он хотел делиться и получать взамен. Постепенно напряжение покидало ее, она обмякла в его объятиях. Ее руки безвольно опустились, а затем с новой силой обвили его шею, скользя по плечам и спине. Она хотела его — и он это знал.       Он сделал шаг вперед, заставив ее отступить. Она удивленно всхлипнула, но ее голос утонул в его губах. Он смел со стола все вещи — ручки, карандаши, лезвия, бумаги — все с глухим стуком рухнуло на пол. Огромные белые лепестки исписанных листов, среди которых был и тот, где он начал письмо Эмике, медленно осыпались вниз.       Он приподнял Канну за бедра и посадил на стол. Его губы уже не были нежными — они терзали, будто не могли насытиться. Не разрывая жадного поцелуя, он потянулся к узлу оби, сложенному пышным бантом.       Канна помогла ему развязать пояс, распустить кимоно и нижнюю рубашку. Она смотрела на него призывно, раскрыв рот, обрамленный припухшими после поцелуев губами.       Айто снова припал к ее губам, и она обвила его талию обеими ногами, недвусмысленно намекая на большее. Он скользнул ниже, к ее шее, осыпая поцелуями тонкую кожу, под которой пульсировали синие вены.       — Ах, Айто… — прошептала она, гладя его затылок и прижимая дрожащей от желания рукой его губы еще плотнее к себе.       Он шептал ей нежные слова любви. Ее кожа — теплая, бархатистая, пропитанная ароматными маслами — сводила его с ума. Голова кружилась от желания, и перед глазами была только она, жаждущая его.       Она вцепилась в ремень его штанов, пытаясь справиться с тяжелой пряжкой, но, проиграв в этой битве, принялась гладить его твердый член сквозь слои одежды. Ее ласки всегда были особой формой сладостных пыток, выдержать которые он никогда не мог до конца.       Одной рукой он скользнул под распахнутый край кимоно, касаясь гладкой, горячей кожи ее бедра и дальше вглубь. Она была полностью готова принять его. Торопливо расстегнул ремень и сбросил белье.       Когда он вошел в нее, она протяжно вздохнула и посмотрела на него полупьяным, затуманенным страстью взглядом. Он почувствовал, как ее ногти тихонько впились ему в плечо.       Он двигался, задавая ритм — сперва медленный, нежный, будто пробовал ее впервые. С каждым толчком становился настойчивее, резче, отрывистее, словно пытался в этой близости найти защиту от внутренней смуты.       Стол под ними поскрипывал, край впивался в его бедра. В воздухе витал запах их тел и душистых масел. Айто смотрел на ее лицо: глаза, закрытые в забытьи, приоткрытый рот, груди, отзывающиеся на каждое движение, напряженный живот, подрагивающий в предвкушении разрядки. Ее стоны становились громче, она перебирала ногами у него за спиной, и он знал: пальцы ее ног сжаты.       Канна сорвалась в удовольствие первой: сжалась всем телом вокруг его члена, и по ее телу прокатилась судорога, выгнув ее на миг. Когда сладкая волна накрыла и его, он сдавленно застонал, уткнувшись лбом в ее плечо. Несколько мгновений они просто дышали, слившись воедино в тишине.       — Ты меня обезоруживаешь, любимая, — прошептал он.       Канна чувственно поцеловала его в изгиб шеи и позволила отнести себя в постель. Они долго лежали в обнимку, наслаждаясь сладким послевкусием близости. Канна уснула у него на плече, за ней закрыл глаза и он.       Ему приснилось, будто его собирались препарировать заживо. Люди без лиц обездвижили его, привязали к операционному столу и уже достали скальпели, чтобы вырезать по кусочку плоти.       Он проснулся от того, что что-то болезненно царапало кожу на шее, в месте, где выступала гортань. Открыв глаза, он увидел в предрассветном сумраке перекошенное злобой, заплаканное лицо Канны. Она склонилась над ним, сжимая шпильку, и с силой проводила ею по его горлу от подбородка вниз. Остатки сна растворились в холодном, мерзком ощущении.       — Не тем режешь, — проговорил он слипшимся ото сна ртом. — Надо было брать не шпильку и резать не здесь, а вот там, — он перехватил ее руку и отвел в сторону, показывая, где порез был бы действительно опасен.       Канна непонимающе уставилась на него. На распухшем от слез лице появилась глуповатая улыбка.       — Ты… ты что, шутишь? — попыталась она улыбнуться, но в глазах у нее вспыхнул опасный огонек.       Он большим пальцем нажал на точку на ее ладони. Ее пальцы разжались, и острая, как игла, шпилька беззвучно упала в складки одеяла. Он не оттолкнул ее — только обездвижил. Затем молниеносно вскочил, утягивая ее за собой, и влепил ей резкую пощечину.       Удар вышел звонким, сочным. Голова Канны дернулась, накрывшись завесой длинных темных волос. Ее повело, и, не удержав равновесия, она врезалась плечом в раздвижную стенку. С грохотом попадали маленькие картинки, стенка накренилась.       Канна приподнялась на руках и посмотрела на него. На щеке проступила его пятерня, лицо покраснело, волосы растрепались. В глазах горела безумная, неприкрытая злоба.       И ее прорвало.       — Я так больше не могу! — хрипло закричала она. — Ты мой муж! И больше ничей! — голос сорвался на истеричный визг. — Сколько можно делить тебя с этой тварью?! Она предала тебя, она черт-те где, а ты продолжаешь ей писать! Ты спишь со мной, а сам, небось, мечтаешь о ней!       Он выслушал ее с каменным лицом. Ее претензии можно было понять - даже принять. Но… заточенная шпилька у горла? Он провел пальцами по ране. На коже выступила кровь, края светлого ночного кимоно окрасились красным. Не смертельно, но сам факт… Что будет в следующий раз?       Надо же, а он еще думал о детях от этой женщины…       — Я имею право переписываться с теми, с кем считаю нужным, — низко и глухо произнес он. — И ни разу не давал тебе повода для ревности. А вот это... — он поднял ее заколку, взяв ее через рукав, — это я отнесу в полицейский участок. И все узнают, какая у меня жена.       — Ты так никогда не сделаешь! Мой отец принял тебя в семью, и ты обязан ему всем! — она поднялась и собралась сделать шаг к нему.       Она не ожидала второй пощечины. В этот раз удержалась на ногах и смотрела на него, оскалившись, как дикий зверь.       — За покушение на жизнь мужа тебя повесят. Я сам накину удавку на твою грязную шею, мерзавка!       Он шагнул к ней, схватил за волосы и намотал их на руку. Канна взвизгнула от боли. Еще вчера он не мог и представить, что сегодня поступит с ней так.       — А может, отправить тебя в тюрьму, на север Хоккайдо, в Абасири, где заключенные добывают уголь голыми руками. Представь, какой сладкий кусочек им перепадет. Они будут трахать тебя по очереди, — он потащил ее по полу, вовсе не задумываясь, поспевает ли она.       Спотыкаясь, она поднялась на ноги. Держа ее за волосы, Айто вел ее в комнату, где хранились ее кимоно из приданого.       — Айто! Мой господин, прошу, прости меня! Я больше никогда так не буду! Умоляю!       — Прощения просишь? — усмехнулся он. — Я тебя обязательно прощу. Когда ты соберешь манатки и уберешься туда, откуда я тебя взял. Ты мне больше не жена.