Часть 10

— А утром её разбудил стук в дверь. Таня подскочила на диване, сердце колотилось где-то в горле. За окном только начинало светать, комнату заливал серый, предрассветный полумрак. Ира рядом заворочалась, что-то недовольно пробурчала. Стук повторился — негромкий, но настойчивый. — Кого там носит в такую рань? — Ира села, щурясь спросонья. — Воскресенье же... Таня сжалась в комок. Мысли заметались: Ильдар, менты, кто-то ещё... — Сиди, — коротко бросила Ира, накидывая халат. — Я сама. Она выскользнула в коридор. Таня слышала, как щёлкнул замок, приглушённые голоса, потом шаги — несколько пар. И вдруг — знакомый голос, от которого у неё оборвалось сердце: — Где она? Где Танька? Андрей. Таня вскочила, натягивая на себя первое, что попалось под руку — Ирину кофту, и вылетела в коридор. Он стоял в дверях — её брат, злой, осунувшийся, с красными от недосыпа глазами. За ним маячили двое пацанов, незнакомых, по виду — такие же, как Вахит, уличные. А напротив них, подпирая стену, стоял... Турбо. Таня замерла. Турбо стоял спокойно, руки скрещены на груди, и смотрел на Андрея без вызова. Андрей его, кажется, даже не замечал. Он увидел Таню — и всё остальное перестало для него существовать. — Танька, — выдохнул он и шагнул к ней. А потом она оказалась в его объятиях — жёстких, колючих от его свитера, пахнущих улицей и табаком. Он прижимал её к себе так сильно, будто боялся, что она исчезнет. — Дура, — хрипел он ей в макушку. — Дура ты, Танька. Я ж думал... я ж ночь не спал, искал... Вахит сказал, ты здесь, я не поверил... — он отстранился, схватил её за плечи, вгляделся в лицо. — Цела? Не тронули? Таня мотнула головой, не в силах говорить. Горло перехватило. Андрей здесь. — Ты как? — выдавила она наконец. — Ты где был? — Потом, — отрезал он. — Сядем — расскажу. Он обернулся к Турбо. Взгляд его изменился — стал жёстче, оценивающим. — Спасибо, — сказал он коротко. — За неё. Турбо чуть кивнул, не меняя позы. — Присмотреть надо было, — ответил он так же коротко. — Свои. Андрей прищурился, будто примеряясь к этим словам. Таня видела, как напряглись его плечи. Брат явно не привык, чтобы кто-то называл его сестру «своей». Ира, стоявшая в стороне, кашлянула: — Может, в комнату пройдёте? А то соседи проснутся, начнутся разговоры... Все переместились в комнату. Таня с Андреем сели на диван. Турбо стоял у двери — наблюдал. Двое пацанов, что пришли с Андреем, остались в коридоре, Ира вышла к ним — то ли чаем поить, то ли караулить, чтобы не натворили чего. — Рассказывай, — потребовал Андрей, поворачиваясь к сестре. — Всё. С самого начала. Таня смотрела на него и не знала, с чего начать. С Ильдара? С дискотеки? С того, как она бежала по снегу босиком? Со всего этого кошмара, который длился уже целую вечность? — Ильдар... — начала она и замолчала. Андрей сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Я знаю, — сказал он глухо. — Мне Турбо рассказал. Про то, что он к тебе лез. — Он сглотнул. — Я его убью, Тань. Честное слово. — Не надо, — прошептала она. — Не надо, Андрей. Тебя посадят. Андрей смотрел на неё удивлённо. Потом, кажется, до него дошло. Он выдохнул, провёл рукой по лицу. — Ладно, — сказал он устало. — Ладно. Не буду. Но этому козлу я всё равно морду набью. Как только найду. — Меня ищут? — тихо спросила Таня. — Менты? Из-за него? — Ищут, — нехотя признал Андрей. — Участковый приходил, спрашивал. Я сказал, что ты уехала к тётке в другой город. Не знаю, поверил или нет. Но пока тихо. Таня перевела дух. — А ты где был? — спросила она. — Мы все с ума сошли. Мама плачет. Я думала, тебя убили. Андрей отвёл глаза. — Дела были, — буркнул он. — Не спрашивай. — Спрашиваю. Он поднял на неё глаза — злые, усталые, взрослые не по годам. — В долги влез, Тань. К плохим людям. Не отдал вовремя — пришлось прятаться. Сейчас вопрос решаем. — Какие долги? — у Тани похолодело внутри. — Ты же обещал! Ты говорил, что завяжешь! — Я пытался, — огрызнулся он. — Но не вышло. Деньги нужны были. Таня замолчала. — Сколько ты должен? — спросила она тихо. — Не твоего ума дело, — отрезал он, но тут же смягчился, увидев её лицо. — Прости. Не хочу тебя в это впутывать. Ты и так... Ты лучше скажи, что дальше делать будешь. Домой нельзя. — Я знаю. — У Иры пока поживёшь? — он кивнул в сторону двери. — Она нормальная девка, не подведёт. И... — он покосился на Турбо, который по-прежнему стоял у двери, делая вид, что не слушает. — Турбо вроде тоже за тебя горой. Я его знаю, он базара не нарушит. Если сказал, что защитит — защитит. — Я не просила, — тихо сказала Таня. — А это уже не важно, — Андрей усмехнулся, и в усмешке этой было что-то горькое. — Так жизнь работает, сестрёнка. Иногда за нас решают другие. Он встал. — Мне пора. Но я скоро вернусь. Как только вопросы решу — приду. И мы что-нибудь придумаем. Вместе. Таня тоже встала, схватила его за руку: — Андрей, постой. А мама? Она знает, что ты здесь? — Знает, — он поморщился. — Я ей звонил. Сказал, что всё нормально, что я жив. Она... она плакала. Но я ничего не мог поделать, Тань. Не мог я там оставаться. Меня б убили. — А теперь? Тебя не убьют? — Теперь — надеюсь, что нет, — он криво усмехнулся. — Договорились с людьми. Отработаю долг. — Чем отработаешь? — в голосе Тани был страх. — Не спрашивай, — повторил он. — Так надо. Он обнял её ещё раз, быстро, крепко. И вышел. Таня слышала, как хлопнула входная дверь, как стихли шаги на лестнице. А она всё стояла посреди комнаты и смотрела на дверь. — Нормальный пацан, — раздался голос сзади. Таня вздрогнула — она забыла, что Турбо всё ещё здесь. Он стоял у окна, смотрел во двор, где, наверное, Андрей с пацанами садились в машину. — Брат твой, — пояснил он, не оборачиваясь. — Не сломался. Это хорошо. — Откуда ты знаешь? — спросила Таня тихо. — Вижу. По глазам видно. Кто сломался — у тех взгляд пустой. А у него злой. Злой — значит, живой. Он обернулся, посмотрел на неё. В утреннем свете его лицо было видно чётче, чем вчера вечером. Обычное лицо, немного грубое, с ранними морщинками у глаз — от ветра, от недосыпа, от постоянного напряжения. Но глаза... глаза были не злые. Усталые. И смотрели они на неё как-то... по-другому. — Ты ела? — вдруг спросил он. — Что? — Таня не поняла. — Ела, спрашиваю, с утра? — Нет, не успела... — Пойдём, — он кивнул в сторону кухни. — Тётя Галя, наверное, уже блины печёт. Она по воскресеньям всегда блины печёт. Таня не двинулась с места. Она смотрела на него и пыталась понять, что происходит. Почему он всё ещё здесь. Почему не ушёл вместе с Андреем. Почему спрашивает про еду. — Ты чего? — спросил он, заметив её замешательство. — Ты... — она запнулась. — Ты зачем это всё делаешь? Он помолчал, глядя на неё. Потом пожал плечами: — А тебе всё объяснять надо? — Надо. Он вздохнул, сунул руки в карманы. — Затем, что ты мне понравилась. Таня замерла. —А я понял, что мне такой девушки не дождаться. Потому что я — кто? Я с района, с пацанами тусуюсь. А ты — хорошая, правильная, учишься отлично... Не пара я тебе.— продолжил Турбо, глядя куда-то в сторону. — А сейчас — пара? — вырвалось у Тани. Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Он шагнул к ней, и Таня вдруг поняла, что не отступает. Не боится. Стоит и смотрит ему в глаза. — Я не знаю, — сказала он тихо. — Я ничего не знаю. *** На кухне и правда пахло блинами. Тётя Галя уже хлопотала у плиты, Ира сидела за столом с чашкой чая. Когда они вошли вдвоём — Таня и Турбо — она подняла бровь, но ничего не сказала. Только пододвинула тарелки. — Садитесь, — проворчала тётя Галя. — Пока блины горячие. Турбо сел напротив Тани. Она смотрела, как он наливает себе чай, кладёт сахар, берёт блин со стопки — обычно, будто так и надо, будто он здесь каждый день завтракает. И вдруг поймала себя на мысли, что ей это... нравится. Не то чтобы нравится — но не пугает. Не отталкивает. И от этого почему-то спокойнее. За окном вставало солнце, мороз рисовал на стекле узоры, а на кухне пахло блинами и начинался новый день. Самый обычный день в самой необычной её жизни.Они сидели на кухне, и Таня впервые за долгое время чувствовала себя... спокойно. Небезопасно — это было бы слишком громко. Именно спокойно. Блины с маслом, горячий чай, Ира, которая дразнит свою маму, и он — напротив. Турбо ел молча, но не напряжённо, а как-то по-домашнему. Иногда поднимал глаза на Таню и тут же отводил, будто боялся, что она заметит. Но она замечала. И от этого внутри разливалось что-то тёплое, похожее на тот солнечный луч, что лежал на подоконнике. — Ты чего не ешь? — спросил он, кивая на её тарелку. — Ем, — Таня отломила кусочек блина, но в рот не положила — крутила в пальцах. — Не нравятся? — Нравятся. Просто... Она не договорила. Просто она не привыкла, чтобы кто-то смотрел, ест она или нет. Турбо понял по-своему. Он вдруг потянулся через стол, взял её тарелку, положил сверху ещё один блин — самый румяный, из середины стопки, и подвинул обратно. — Ешь давай, — сказал он. — А то худая слишком. Ирка вон какая упитанная, и ничего, живёт. — Эй! — возмутилась Ира. — Я не упитанная, я в теле! Вахит вон любит, когда есть за что подержаться. — Вахит много чего любит, — хмыкнул Турбо. Тётя Галя фыркнула в кружку, но ничего не сказала. Таня улыбнулась — первый раз за всё утро. Неуверенно, краешком губ, но улыбнулась. — Тебе идёт, — сказал он тихо. — Что? — не поняла Таня. — Улыбаться. Ира закатила глаза: — Ой, Валер, ты бы ещё стихи начал читать. Растрогался прямо. — Заткнись, — беззлобно огрызнулся он, но щёки у него слегка порозовели. Таня смотрела на него и не узнавала. Тот страшный парень с дискотеки, который одним взглядом разгонял чужих, который вчера в подъезде говорил о ментах и кулаках, — сейчас сидел перед ней и краснел, как мальчишка, потому что она улыбнулась. Это было так неожиданно и так... мило, что она не выдержала и улыбнулась снова. Уже шире. — Спасибо за блины, тёть Галь, — сказал Турбо, вставая. Ему явно нужно было сменить обстановку, чтобы справиться со смущением. — Я пойду, наверное. Дела. — Какие дела в воскресенье с утра? — прищурилась тётя Галя. — Сидел бы, чай пил. Вон Таня скучает. — Я не скучаю, — пискнула Таня и сама испугалась, как это прозвучало. Турбо остановился, посмотрел на неё. Взгляд у него был странный — будто он решал сложную задачу. — А хочешь... — начал он и запнулся. — Нет, ладно. Потом. — Что? — спросила Таня. — Да ерунда. Хотел спросить, может, погулять пойдёшь сегодня, но нельзя же. Ильдар этот... — Можно, — вдруг сказала тётя Галя. — Если недолго и рядом. Я смотрю в окно, тут всё видно. А он днём не сунется, мент поганый. У них своя работа, они по ночам шустрят. Турбо перевёл взгляд на Таню. Ждал. — Я... — она растерялась. — Я не знаю. Мне вчерашнее Ира рассказывала... про куртку, про всё. Я не хочу тебя подставлять. — Ты меня не подставишь, — твёрдо сказал он. — Я сам решаю, куда мне идти и с кем. — А если увидят? — Кто? — Ну... твои. Пацаны. Подумают что-нибудь. Турбо усмехнулся: — Мои пацаны уже всё подумали. Вахит вон Ирку при всех за руку держит, и ничего. У нас так можно. — У вас — это как? — По-честному, — просто ответил он. — Если я с девушкой — значит, я с девушкой. Никто лезть не будет. Наоборот, зауважают, если ты хорошая. Таня опустила глаза. Сказать, что она хорошая? А какая она? Она сама не знала. — Ладно, — выдохнула она. — Пойдём. Только недолго. — Недолго, — пообещал он. — Час. Чтоб не замёрзла. Она пошла одеваться. Ира увязалась следом, зашептала в коридоре: — Ты чего творишь? С ним гулять собралась? — А что такого? — То, что ты его вчера боялась до усрачки, а сегодня — гулять? — Я не знаю, — честно призналась Таня, натягивая колготки. — Он... другой. Не такой, как я думала. — Ага, — хмыкнула Ира. — Другой. Ты смотри, не влюбись с первого взгляда. — Поздно, — вырвалось у Тани, и она замерла, поняв, что сказала. Ира присвистнула: — Ого! А говорила — бандит, враг... — Я не это имела в виду! — вспыхнула Таня. — Я просто... он красивый, да. И добрый. Ну, не добрый, но... заботливый. И глаза у него... — Стоп-стоп-стоп, — Ира подняла руки. — Ты сейчас перечислила половину признаков влюблённости. Я тебя умоляю, только не при мне. Иди уже, гуляй. Таня выскочила в коридор, где её уже ждал Турбо. Он стоял, прислонившись к стене, и крутил в руках ключи от своей квартиры. Увидел её — выпрямился. — Готова? — Ага. Они вышли на лестницу. Таня вдохнула холодный воздух подъезда — пахло кошками, капустой из какой-то квартиры и почему-то мандаринами. Новый год же недавно был. Турбо шёл рядом — чуть впереди, будто заслоняя её от всего, что могло случиться. На улице он огляделся, кивнул каким-то пацанам у соседнего подъезда, те понимающе заулыбались. — Пошли, — сказал он и взял её за руку. Просто взял. Как будто так и надо. У Тани сердце упало куда-то в живот и там затрепыхалось. Рука у него была большая, горячая, в шрамах на костяшках — от драк, наверное. Но держал он её осторожно, будто боялся раздавить. Они шли по двору, и Таня ловила на себе взгляды. Кто-то улыбался, кто-то отводил глаза, кто-то, наоборот, пялился в упор. Ей было неловко, но... приятно. Потому что рядом с ним она чувствовала себя в безопасности. Глупо, наверное, чувствовать безопасность рядом с человеком, который сам — источник опасности. Но факт оставался фактом. — Куда мы идём? — спросила она. — В парк. Там тихо. Посидим. — На снегу? — На лавке, — усмехнулся он. — Я не зверь, чтоб девушку на снег сажать. Они дошли до парка — небольшого, с замёрзшим прудом и старыми липами. Детвора визжала на горке, бабушки сидели на лавках, грелись на солнце. Турбо нашёл свободную лавку, сгрёб с неё снег рукой и кивнул: — Садись. Таня села. Он сел рядом — близко, но не впритык. Снял свою шапку и нахлобучил ей на голову: — Холодно. В твоей тряпке. — Это не тряпка, это мода такая, — возразила Таня, но шапку не сняла. В ней было тепло и пахло им — улицей, табаком и ещё чем-то неуловимым. — Расскажи что-нибудь, — попросила она. — О чём? — О себе. Ты Ирке рассказывал, что книжки читаешь. Джека Лондона. Это правда? Он смутился — она заметила по тому, как дёрнулся кадык. — Правда. Нравится он мне. Про сильных людей, про выживание. — А ещё что читаешь? — Дюма. «Три мушкетёра» — смешно, да? Пацаны ржут, говорят, я как д'Артаньян, только без лошади. А мне нравится. Про дружбу, про честь. Таня смотрела на него и не верила. Бандит, который читает Дюма. Который краснеет, когда его застают за книжкой. Который шапку отдал, чтобы она не замёрзла. — А ты? — спросил он. — Что любишь? — Стихи. Цветаеву, Ахматову. Есенина немножко. — Есенин — это хорошо, — кивнул он. — У него про любовь много написано. — Ты тоже любишь? — Не знаю. Я больше про жизнь. «Чёрный человек» — вот это вещь. Про то, как с собой бороться. Таня смотрела на него и видела мальчишку. Обычного мальчишку, который рано повзрослел, влез во взрослые игры, но внутри остался тем, кто читает книжки и мечтает о чём-то светлом. — А ты стихи читаешь? — спросила она вдруг. — Кому? — Ну... девушкам. Читал когда-нибудь? Он замялся, потом нехотя признался: — Одной читал. Давно. В девятом классе. Она засмеяла. Больше не пробовал. — Глупая была, — сказала Таня твёрдо. — Стихи — это красиво. Нельзя смеяться. Он посмотрел на неё с интересом: — Ты бы не засмеяла? — Нет. Они сидели и молчали. Солнце поднималось выше, снег искрился, дети кричали на горке. И в этом шуме, в этом морозном утре было что-то настоящее. То, чего у Тани не было никогда.