Часть 11

Они сидели на обледеневшей лавочке в парке «Черное озеро». Под ногами хрустел снег. Валера сидел рядом, но не вплотную, оставляя между ними расстояние. Он молчал, и Таня, покосившись на него, заметила, как он хмурится. — Тань, — наконец прервал он тишину. Голос у него был не таким, как у других пацанов с района — ниже, спокойнее, без нарочитой хрипотцы. — Слушай... про вечер этот. Таня вздрогнула, плотнее запахнув его куртку, которая была ей велика. Она сразу поняла, о каком вечере он говорит. Сердце снова сжалось в ледяной комок. Валера посмотрел на нее в упор, и в его глазах не было обычной уличной наглости, а лишь тяжелая, недетская серьезность. — Ничего ведь не было у вас? — спросил он. Это прозвучало не как вопрос мента или следователя, а как хриплый, почти умоляющий шепот человека, который боится услышать ответ, но должен знать правду. Таня часто заморгала, прогоняя подступившие слезы. Воспоминание о липких руках Ильдара, его тяжелом дыхании, запахе перегара и дешевого одеколона обожгло ее изнутри. — Нет... не было, — выдохнула она, глядя себе под ноги, на истоптанный снег. — Я же... я убежала. Я ударила его и выскочила. Она сглотнула ком в горле. Стыд, который она чувствовала, был иррациональным, но от этого не менее сильным. Стыдно было рассказывать это чужому парню. — Я ему, кажется, коленом... хорошо заехала, — добавила она тихо, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку. Валера выдохнул, и Таня увидела, как расслабились его плечи. Он провел рукой по лицу, стирая невидимую усталость. — Молодец, — сказал он просто. — Правильно. Он отвернулся и уставился куда-то в темноту аллеи. Таня смотрела на его профиль: резкие скулы, прямой нос, нахмуренные брови. Он не был похож на монстра, какими она раньше представляла себе всех уличных. — Если бы он... — начал Валера глухо, и в его голосе прорезались жесткие нотки, которых Таня еще не слышала. — Если бы он посмел... я бы его.... — Валера, не надо, — быстро перебила его Таня, испугавшись этой стальной нотки. — Не надо. Все обошлось. Он резко повернулся к ней, и его глаза встретились с ее глазами. — Я теперь за тебя отвечаю, Тань. Поняла? — сказал он твердо. — Андрюха сам сказал. И не потому, что я какой-то козел, который право имеет. А потому что я теперь за тебя отвечаю. Перед собой отвечаю. И если этот мудак хоть раз еще... — Он не договорил, снова отвернулся. Потом, словно сменив пластинку, уже обычным голосом добавил: — Ладно. Ты сиди тут, грейся. Я в магазин сгоняю, за сигаретами и... ну, знаешь, может, сникерс там или лимонад. Надо же отметить. Он резко встал и ,не оборачиваясь, широким шагом направился к ларьку, что светился одиноким окном на краю парка. Таня осталась одна. Его слова «я за тебя теперь отвечаю» звучали в ушах странно — дико, но в то же время... тепло? Ей вдруг стало спокойно, как будто за высокой каменной стеной. Она даже позволила себе маленькую, робкую улыбку, глядя ему вслед. И в этот момент тишину вечера разорвал другой звук — натужный, знакомый, тошнотворный рев двигателя старой милицейской «шестерки». Машина, вынырнув из-за поворота, лихо затормозила прямо напротив лавочки, взметнув фонтанчик снега. Стекла были тонированные, но Таня и так знала, кто внутри. Сердце, которое только начало отогреваться, рухнуло в ледяную пропасть. Дверца с водительского места распахнулась, и из салона, поправляя форменную фуражку, выбрался Ильдар. Лицо его казалось серым, а глаза — двумя злыми угольками. Он был один. — Ну здравствуй, Танюша, — протянул он, поигрывая связкой ключей. — А я тебя ищу по всему городу. Мать твоя с ума сошла, места себе не находит. Садись-ка в машину, прокатимся до дома. Поговорить надо. Он сделал шаг к ней, и Таня вскочила, как ужаленная, отступая назад, за лавочку. — Не подходите, — выдохнула она, чувствуя, как голос срывается на писк. — Не смейте! Ильдар ухмыльнулся, но улыбка вышла кривой. — Чего ты, дурочка? Дело государственное. Брата твоего, Андрюшу, ищут. Он в серьезные дела влез, по самые уши. Ты мне поможешь, я тебе помогу. По-родственному, считай. — Он шагнул ближе. — Не шуми. Садись, говорю. Таня лихорадочно оглянулась в сторону ларька. Валера! Где же Валера?! Но из магазинчика никто не выходил. — Я никуда с вами не поеду! — крикнула она, хватаясь руками за спинку скамейки. — Поедешь, — процедил Ильдар, теряя терпение. Он двинулся к ней. — С ментами, Таня, не шутят. Особенно такие девочки, которые по ночам с бандюками шляются. Сядь в машину по-хорошему, или я на тебя самой знаешь что пришью? Сопротивление властям, укрывательство... Таня уже открыла рот, чтобы закричать, но в этот момент сзади, от ларька, раздался звук, от которого и Таня, и Ильдар замерли. Это был короткий, металлический щелчок взведенного курка. Ильдар среагировал мгновенно — сказалась выучка. Услышав щелчок, он не стал оборачиваться, не стал выяснять. Он просто рванул вперед, схватил Таню за запястье мертвой хваткой и, несмотря на ее отчаянное сопротивление, затолкал на переднее сиденье «шестерки». Машина рванула с места так, что взвизгнули покрышки по снегу. Турбо выскочил из-за ларька, но успел только ударить кулаком по багажнику уносящейся «шестерки». Мат, грязный и злой, разорвал тишину парка, но его заглушил рев двигателя. В салоне было душно, воняло бензином и дешевым табаком. Ильдар молча крутил баранку, косясь на Таню. Она сидела, вжавшись в дверцу, ловя ртом воздух. Куртка Валеры осталась на лавочке в парке. Сейчас на ней была только легкая кофта, и холод пробирал до костей, хотя в машине работала печка. — Руки убери, — тихо, но твердо сказала Таня, когда он потянулся к бардачку. Ильдар хмыкнул, но руку убрал. — Дома поговорим, — бросил он. — Там и решим, что с тобой делать, шалава малолетняя. Таня сжалась в комок, глядя в окно на проплывающие мимо темные улицы. Мысли метались. Что он сделает? Убьет? Изнасилует? Сдаст ментам? И где Валера? Успел ли он запомнить номер? Глупости, какие номера — старая ментовская «шестерка», их тут полгорода. Машина остановилась возле их дома. Ильдар грубо схватил Таню за локоть и потащил к подъезду. — Без глупостей, — процедил он сквозь зубы. — Или братцу твоему хана. Дома было темно и тихо. Мать, видимо, была на смене. Ильдар включил свет на кухне, прошел в комнату Тани и бесцеремонно повалился на ее кровать, закинув ноги на покрывало. — Значит, так, Танюха, — начал он, достав сигарету и закурив прямо в комнате. — С этого момента ты сидишь дома. Под домашним арестом, поняла? Из школы — сразу домой. На дискотеки — ни ногой. С подружками — ни-ни. Он выпустил струю дыма в потолок. — А если я не послушаюсь? — тихо спросила Таня, стоя в дверях комнаты. Ильдар медленно перевел на нее взгляд. В его глазах не было ни злости, ни даже похоти, которая была вчера. Там была ледяная, спокойная уверенность хозяина положения. — Не послушаешься — я твоего Андрюшу посажу. Лет на пять, а то и на все десять. У меня там, — он кивнул куда-то в сторону окна, подразумевая, видимо, управление, — на него уже папка толще, чем Библия. Таня молчала, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Вот и договорились, — Ильдар встал, раздавил окурок в первой попавшейся пепельнице — ею оказалась старая мамина фарфоровая шкатулка. — Матери я скажу, что ты сама согласилась. Что помогаешь следствию. Будешь паинькой — может, и Андрюху не тронут. А если дернешься... Он подошел к ней вплотную, наклонился к самому уху. — ...дернешься — пеняй на себя. Я ведь мент. Я все могу. Он ушел, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла. Таня стояла посреди комнаты, глядя на раздавленный окурок в маминой шкатулке. Потом медленно сползла по стене на пол, обхватила колени руками и беззвучно заплакала.