Глава 1 — Жан "Из князи в грязи"

      Едва Жан пришёл в себя, как в полной мере ощутил на себе все прелести вчерашней грандиозной попойки. Голова гудела, будто пустой колокол, и собственный пульс с глухим стуком бился в висках, грозясь расколоть череп. Жан застонал, поморщился, сглотнул сухим горлом и тут же почувствовал, как его страшно мутило.       Капля пота скользнула по виску, оставляя влажную дорожку.       Жарко.       Нет, скорее в задушенном пространстве ощущался неприятный душок. Он плотно сжал губы, пытаясь сдерживать позывы, по крайней мере, до тех пор, пока не поймёт, где находится. Жан разлепил веки, повернул голову и тут же зажмурился от беспощадно слепящего солнца, закрылся рукой, но видел лишь лучи, проникающие сквозь щели и превращающие воздух в раскалённую печь.       Итак… Его шатало.       Он был всё ещё пьян, но чувствовал, что шатало не от этого. Челюсть затекла, он потянулся к лицу и вдруг с ужасом осознал, что лежал, тыкаясь носом в чьи-то колени.       Что за…       — Очнулись наконец?       Жан с облегчением выдохнул, услышав знакомый голос, принадлежащий его камердинеру и по совместительству другу Марко Ботту, который, стоит заметить, взирал на него сверху мрачнее тучи. И сколько он, интересно, так валялся, уткнувшись ему в брюки? И снова приступ тошноты от одной этой мысли.       — Чёрт побери, Марко, куда мы плывём? — прохрипел Жан, едва узнав собственный голос.       Он наконец отпрянул, слишком резко, отчего с грохотом врезался во что-то затылком и, крякнув, взвыл, схватившись за многострадальную голову.       — Не плывём, а едем. В места не столь отдалённые. По крайней мере, от Троста.       Но Жан не услышал. Желудок рванулся к горлу, и он тут же кинулся в бок, хватаясь за борт крытой повозки. Хорошо, что он сидел на самом краю, иначе его бы стошнило прямо на пол.       Попутчики, сидящие рядом, с омерзением отпрянули в сторону. Жан только сейчас осознал, что в повозке с Марко они были не одни. Рядом с ними на двух параллельных скамейках сидели юноши, коротко стриженные, все как на подбор, около десяти человек делили повозку.       Когда волна тошноты отступила, Жан почувствовал, как ему в ладонь сунули флягу, и тот вцепился в неё как клещ, обеими руками. Качая головой, Ботт наблюдал за тем, как Жан залпом осушил её содержимое, небрежно проливая всё, что не попало в рот, на шею и рубашку. И тут же подумал, что вряд ли кто-то, увидев этого помятого, разившего перегаром человека, смог бы догадаться, что перед ним представитель благороднейшего рода Кирштейнов, самой богатой и влиятельной семьи Троста.       Утолив жажду, Жан шумно выдохнул, прикрывая глаза. Секундная передышка, прежде чем его голова снова оказалась за краем повозки.       Чёрт бы его побрал…       Это было самое отвратительное и болезненное пробуждение, какое только было на его памяти.       — Нас что, опять везут в участок? — прохрипел Жан, приложившись подбородком к краю повозки, пережидая очередной приступ. Марко молчал, и Кирштейн по обыкновению принял это молчание за подтверждение его догадок, нисколько не вглядываясь в окружающие пейзажи проплывающего мимо леса.       Жан ничего не помнил. Вчера будто не существовало, последнее воспоминание обрывалось на том, как они заходили в трактир, затем в бордель, куда он насильно потащил за собой Марко, который ругался и умолял их вернуться обратно в поместье, а потом… Что было после?       — В полиции мы уже побывали, и лучше бы там и остались, — процедил позади него Ботт, и Кирштейн уловил в его голосе нарастающее раздражение. — Я пытался добудиться до вас всю ночь, но, клянусь богом, вы не поднялись бы, даже если бы титаны прорвали стену Роза.       — Ради бога, Марко, оставь приличия для моих стариков, — проворчал Жан, намекая на то, что Ботт может позволить себе перейти на «ты», как они обычно и делали, когда были одни или в неформальной обстановке.       Кирштейн только сейчас обратил внимание, что повозка движется через лес, и в замешательстве отлепился от края, обернувшись к Ботту. Взгляд Жана внезапно уткнулся в алый синяк, бурно расцветший под глазом друга, который придал их вечернему времяпровождению больше таинственности и драматизма.       Кирштейн моргнул и тут же без задней мысли спросил:       — Что с лицом?       У Марко дёрнулся глаз.       — Ты издеваешься?! Хочешь сказать, что ничего не помнишь?!       Жан поморщился и отпрянул, даже тихое шипение Ботта казалось ему оглушительным.       — Ни черта.       В поисках облегчения он провёл рукой по лицу, надеясь, что это простое действие сможет изгнать пульсирующую боль из его головы.       — Так что случилось?       Ботт подобрался, словно так и ждал, когда сможет обрушить на Жана целый шквал упрёков и претензий.       — Вызволял твою з… — он крепко сжал губы, сдерживая ругательство. — Тебя из заварухи, в которую ты умудрился вляпаться в борделе! И это мы ещё легко отделались, представляешь? Сколько раз я просил тебя не удирать из дома?! Как только граф узнал, что ты снова ввязался в приключения, он разгневался так, что пригрозил разжаловать меня, если я не верну тебя живым и невредимым! Каждый раз, каждый чёртов раз я оказываюсь по уши в неприятностях только из-за твоей безбашенной глупости!       — Да-да, только не надо снова этих нотаций, — отмахнулся от него Жан, как от назойливой мухи, — и без того голова гудит. Ты же своими глазами видел эту чертовку Жизель, как тут можно остаться равнодушным к её выдающимся…       Кирштейн осёкся, заметив, что их беседа привлекла внимание случайных свидетелей, с интересом наблюдавших за очередной разворачивающейся драмой в отношениях двух друзей.       — Прелестям, — всё же закончил Жан, прочистив горло.       Марко отвернулся, надув губы, и проворчал:       — Рад, что вы, виконт Кирштейн, так замечательно провели время!       Повозка некоторое время двигалась в единодушном молчании. Жан устроился поудобнее, настолько удобнее, насколько это было возможно в узком пространстве, не заботясь о комфорте других пассажиров и даже слегка потеснив их. На Кирштейна косились солдаты, и он, несколько не смущаясь, косился в ответ. По мере того как отступала головная боль, вопросов становилось всё больше.       — Так куда мы все-таки едем? — Жан, задрав подбородок, разглядывал молодых парней, явно принадлежащих к простонародью, и они отвечали ему тем же. — И это ещё кто?       Марко прикрыл глаза и вздохнул, а спустя мгновение всё же повернулся и приблизился к уху Кирштейна.       — Новобранцы, — тихо шепнул он, однако, понятное дело, в гробовом молчании все всё слышали, — хотя это слово вряд ли подходит. Скорее, насильственно мобилизованные.       Он выпрямился, скрестил руки на груди и как бы ненароком добавил:       — И мы с тобой, кстати, со вчерашнего вечера в их числе.       Жан озадаченно нахмурился, словно школьник, неспособный сложить дважды два.       — Не понял?       — Вот и я не пойму, каким образом, чёрт побери, я заслужил отправку в Курсантский корпус! — вспылил Марко и, словно в подтверждение своих слов, жестом указал за край повозки, приглашая Кирштейна самому посмотреть на последствия его вчерашней авантюры.       Голова Жана высунулась наружу, и вот тут-то его челюсть от удивления буквально-таки отвисла.       Курсантский корпус возвышался над ним, как неприступная цитадель, готовая поглотить любого, кто осмелится войти внутрь. Высокие частоколы, прерываемые массивными башнями, щетинились острыми пиками, а серые флаги, украшенные щитами и мечами, яро развевались на ветру.       — Это шутка такая? — едва оправившись от потрясения, пробормотал Жан.       — Думаю, с этого момента стоит отвечать «никак нет», — не удержался и съязвил Марко.       Повозка остановилась, качнув унылых пассажиров. Колеса скрипнули, и воздух наполнился запахом пыли и лошадиного пота. Новобранцев, словно безвольных рабов, выгрузили у стальных ворот Курсантского корпуса. Жан, пошатываясь то ли от похмелья, то ли от шока, медленно сошёл из повозки последним.       Лицо его накрыла тень.       Неприступные деревянные стены лагеря подавляли своей мощью. Массивные кованые ворота, суровый и строгий фасад — всё это вызывало у Кирштейна чувство нарастающей паники. Он никогда не видел ничего подобного. Это место больше походило на тюрьму, чем на военно-учебное заведение.       Какое-то время виконт Кирштейн так и стоял, не в силах принять, что человек его положения оказался в таком месте, как здесь. Помятый, испачканный сюртук смотрелся в этой обстановке крайне нелепо, а лакированные оксфорды, некогда блестящие и безукоризненные, утопали в грязи. Жан и не взглянул на туфли. Кирштейна не тревожили подобные мелочи. В отличие от тех, кому оставалось лишь любоваться подобной обувью из-за витрины, Жан мог позволить себе менять их по два раза на дню.       Прошло несколько минут, прежде чем он смог хоть что-то вымолвить.       — Отец, наверное, не в курсе, где мы. Переговорю с извозчиком, и вернёмся обратно в Трост. Сейчас же.       Кирштейн обернулся к вознице, но не успел и шага сделать, Ботт схватил его за рукав, останавливая.       — Ты так и не понял? — Марко заглянул Жану в глаза. — Твой отец не позволит нам вернуться.       Возникла неизбежная пауза, в которой было понятно, что собеседник ждёт от Ботта разъяснений. Марко вздохнул и посмотрел на друга отработанным за долгие годы взглядом бесконечного терпения.       — Едва граф узнал о том, какой дебош ты поднял из-за шлю… гм... этой особы, он сильно разгневался. А когда утром владелец борделя предъявил ему счёт за ущерб, он страшно вспылил и разорвал бумажку прямо у того перед носом. Владелец борделя чуть штаны не потерял от страха, когда пускался наутёк из поместья.       Кирштейн молчал, ощущая, как шевельнулись волосы на теле, и всё же в сомнении качал головой. Он просто не мог в это поверить, переварить. Марко, раздражённый и уставший от объяснений, вынужден был растолковывать ему положение дел, словно разговаривал с дитём.       — Жан… твой отец сам позволил военным отправить нас сюда, понимаешь? Похоже, его терпение окончательно иссякло. А я предупреждал тебя, и не раз, что рано или поздно это случится.       Слова Ботта звучали для Кирштейна, как приглушённый отголосок в тумане.       — Быть не может, — прошептал он, наблюдая, как перед ним со скрипом открываются стальные ворота. — Если это розыгрыш такой, Марко, то я тебя…       Эти слова мгновенно вызвали у Ботта взрыв громкого негодования.       — Да какие тут могут быть шутки?! Из-за вашей беспечности, виконт Кирштейн, меня лишили должности и выгнали из поместья!       Жан почувствовал, как внутри него закипает смесь вины и возмущения. До него наконец дошло, что происходит нечто ужасное.       Как отец мог так с ним поступить?!       Ведь он — единственный сын и наследник! Неужели ему нельзя позволить немного свободы и веселья?!       Кирштейн глубоко вдохнул, прикрывая глаза. Марко был прав — из-за его легкомыслия они оба оказались в этой дурацкой ситуации, но он не собирался сдаваться и плясать под дудку отца. Жан был уверен, что сможет всё исправить, как делал это всегда.       Но прежде чем он успел что-то придумать, их разговор неожиданно прервался звуком приближающихся шагов.       Главный инструктор, представившийся Кисом Шадисом, медленно и величественно вышел из-за ворот, и его появление сразу же привлекло всеобщее внимание. Это был суровый мужчина старше средних лет с лысиной и пронзительным грозным взглядом. На нём была строгая форма, безупречно сидящая, словно он только что вышел из ателье, где портной подгонял каждый шов с особым вниманием.       Подчинённые Киса загнали новоприбывших за ворота. Скрипнул засов, и юноши, подчиняясь стайному инстинкту, сбились в тесный круг, чувствуя себя неуютно, пока инструктор пересчитывал их, словно овец на пастбище. Шадис даже не скрывал скептицизма в глазах. С отсутствием энтузиазма он оглядывал новобранцев, будто видел в них лишь материал для тренировки.       — А ну живо построиться! Чего жмётесь друг к другу, как сельди в бочке?! — прикрикнул он басом, который можно было услышать за километр, и голуби на башне, видимо, решили, что пришло время для массовой миграции.       Солдаты, испуганные таким «радушным» приветствием, поспешно выстроились в ряд, словно маленькие дети, впервые попавшие на урок танцев.       Шадис не спешил начинать инструктаж. Он молча прохаживался перед парнями, важно и гордо выпятив грудь, словно попугай на ветке. Его взгляд, холодный и оценивающий, изучал молодых, словно опытный садовод, отбирающий самые крепкие саженцы для своей клумбы. Некоторые из новобранцев под этим взглядом занервничали, опустив лица. Другие же, напротив, стояли прямо, как памятники, с вызовом глядя в глаза новому начальству. Кис подмечал всё: лёгкую тень, скользнувшую по лицу, едва уловимое движение, даже трепет ресниц. Иногда он останавливался, оценивая, достоин ли солдат его внимания, и тогда его взгляд превращался в острый клинок, способный рассечь любую слабость и ложь.       Старший инструктор начал свою речь с общих слов о том, чего он ждёт от своих учеников. Его тон был настолько суров, что казалось, будто он ждёт от них не только полного подчинения, но и, возможно, умения ходить по воде и дышать огнём.       Жан, слушая его нескончаемый монолог, чувствовал, как скука накатывает на него волнами раздражения. Голова гудела. Его мечты о скорейшем возвращении домой из этой забытой богом дыры становились всё более навязчивыми. Кирштейн уже представлял, как очень скоро будет, как и раньше, наслаждаться жизнью в уютных заведениях Троста, попивая вино в окружении красивых женщин.       Жан даже кивнул сам себе, убеждённый, что скоро всё само собой разрешится. Ведь имя Кирштейнов, как известно, решает любые проблемы, даже если эти проблемы — Шадисы.       Марко, напротив, выглядел так, словно его только что пригласили пройти к виселице. Его лицо было белым, как мел, и он стоял совсем не шевелясь, и даже моргал с особой осторожностью, будто боялся, что это движение может привлечь внимание грозного оратора. Раньше Ботт не был таким тревожным, но работа в доме Кирштейнов и постоянные проблемы, которые создавал нерадивый виконт, сильно расшатали его нервы.       Жан не мог удержаться и тихонько ободрил того.       — Не переживай, Марко, — заверил он, бросив взгляд на ограду, которая, по его мнению, была слишком высокой для трусливого побега, он уже решил, что уйдёт гордо — через ворота. — Мы здесь ненадолго, даю тебе слово. Когда вернёмся, я поговорю с отцом, восстановлю тебя на службе и даже жалованье удвою.       Ботт театрально закатил глаза, да так, что стали видны белки, как будто это сейчас не Кирштейн, а жулик пообещал ему золотые горы.       — Да ты мне это ещё с прошлого раза задолжал!       Оба не заметили, как к ним бесшумно приблизился инструктор. Кис Шадис со своей подавляющей аурой возвышался над ними, как скала. Кирштейн, однако, не дрогнул и спокойно выдержал его взгляд, сохраняя гордое достоинство. С рождения он был защищён невидимым щитом, фамилией, которая оберегала его от любого давления, так что тот не беспокоился от слова «совсем».       — Так-так, ну-ка посмотрим, кто тут у нас, — Шадис прищурился, осматривая юношей, и уголок его рта загадочно дрогнул, словно он знал что-то, известное лишь ему одному. — Надо же, какая красота! Прямо картина маслом «Драчун и пропойца» — ну что ж, в нашем корпусе таких точно не хватает.       Кирштейн понял, что тот унюхал запах его перегара, а Марко мгновенно покраснел, как помидор, совершенно позабыв о живописном фингале, красочно отпечатавшемся на его лице.       Жан кожей чувствовал — сейчас начнётся что-то интересное. Любопытно, как скоро, узнав о его положении в обществе, инструктор проникнется уважением и станет таким же заискивающим, как и слуги в их поместье? Его настроение стремительно улучшалось, он решил, что потерпеть немного — это сущий пустяк, и он даже развлечётся, поиздевавшись над этим напыщенным индюком.       — Ну и несёт от тебя, парень, —продолжал Кис, махнув перед носом рукой. — Прямо как в винном погребе, который забыли проветрить.       Жан молчал, терпеливо дожидаясь, когда старый хрыч скажет что-нибудь такое, что можно будет использовать в свою пользу. Он уже представлял, как потом с видом оскорблённой невинности бросит Шадису своё имя, и это будет его маленькой местью за проявленное неуважение.       — Смотрю, вы оба большие любители развлечений, — всё ещё докапывался до них Шадис. — Что ж, вы вытащили счастливый билет.       Он резко выпрямился, как пружина из старого матраса, и заорал на всю шеренгу, так что у новоприбывших заложило уши.       — Что ж, дамы, для вас тут подготовлены развлечения на любой вкус! — он с усмешкой посмотрел на новобранцев, которые в тревоге вжали головы в плечи. — Чистка сортиров! Тренировки при любой погоде! Стирка портянок, которые пахнут так, что их можно использовать как оружие! Надраивание командирских сапог, чтобы они сияли столь ярко, что могли бы ослепить даже орла в полёте! А если этого покажется мало, всегда можно получить дополнительные наряды в караул! Уверяю вас, скучать не придётся! Программа весьма разнообразна!       Расслабленный Кирштейн не смог сдержать усмешку, наблюдая за попытками Шадиса запугать их. Кис тут же отреагировал на несанкционированный смешок.       — Что смешного? — резко спросил Шадис, поворачивая голову и сверкая глазами. — Думаешь, это тебя не касается?       Он нахмурился, как грозовая туча.       — Послушайте, это какая-то ошибка, — развёл Жан руками, нисколько не смутившись. — Я не должен быть здесь.       Кис посмотрел на Жана с таким выражением, будто пытался понять, кто перед ним — гениальный шутник или просто идиот.       — Жан, не надо… — в тревоге прошипел рядом Марко.       — Что за наглец! — брови инструктора сошлись на переносице, как два врага на поле боя. — Смеешь отвечать без разрешения?!       Кирштейн расслабленно переступил с ноги на ногу, демонстрируя ленивое спокойствие.       — Сэр, позвольте внести ясность в это досадное недоразумение. Вы, возможно, не в курсе, кто я такой.       Жан выдержал театральную паузу. И, будто готовый ворваться на сцену, гордо расправил плечи, прежде чем во всеуслышание заявить:       — Я — Жан Кирштейн, сын графа Кирштейна.       Повисла тишина. Солдаты, как мыши в углу, скосили глаза и замерли в ожидании. Жан тоже в нетерпении ждал, но Шадис, как будто в трансе, продолжал пялиться на него, не моргая и не проявляя никаких эмоций. Кирштейн даже начал сомневаться, услышал ли его слова старик? Может, у того уже начались проблемы со слухом?       Наконец, лицо Шадиса озарилось, брови взметнулись вверх.       — Ваша светлость?! — ахнул главный инструктор, и его голос мгновенно изменился, переключаясь с сердитого тона на льстивый. — Чего же вы раньше молчали! Как ужасно с нашей стороны допустить такое обращение!       Губы главного инструктора растянулись в улыбке, напоминающей натянутую резину, и Кирштейн, наслаждаясь произведённым эффектом, не заметил, как Марко медленно закрыл глаза. Казалось, все, кроме Жана, прочувствовали, что в медово-сахарном тоне Шадиса кроется что-то зловещее.       — Все в порядке, сэр, — произнёс Кирштейн с благодушием и даже слегка приподнял подбородок, демонстрируя своё превосходство. — Главное, что мы сразу поняли друг друга.       Шадис ничего не ответил, лишь слегка повернул голову и едва заметно кивнул помощникам. Два широкоплечих увальня тут же поспешили к нему, как по невидимому сигналу. Жан тем временем, все ещё не осознавая подлинного положения вещей, времени даром не терял, указывая за ворота.       — Инструктор, можно ли одолжить лошадей, чтобы добраться до города? Мои люди щедро расплатятся с вами за оказанную любезность.       — Не торопитесь так, виконт Кирштейн, — ответил Шадис, оборачиваясь к нему. — Я бы хотел загладить вину и оказать достойный приём.       Кирштейн взглянул на Шадиса и только сейчас уловил в его прищуренных глазах нечто тревожащее.       — О, вовсе не стоит, — пробормотал он, пытаясь придать своему голосу уверенность, которой больше не чувствовал.       — Что вы, виконт… Я настаиваю!       Жан открыл было рот, но слова застряли в горле. Внезапный, сокрушительный удар в живот обрушился на него, словно молот наковальни, выбив воздух из лёгких. Мир пошатнулся, и Кирштейн рухнул на колени, согнувшись пополам. Туловище скрутило от боли, а перед глазами замелькали тёмные круги. Задохнувшийся Кирштейн вскинул голову и встретился со свирепым взглядом Киса. Тот смотрел на него с ледяным презрением, и в этом взгляде Жан прочитал удовлетворение, которое резало больнее любого удара.       — Как вы смеете! — прохрипел ошеломлённый виконт, едва сдерживаясь, чтобы не врезать ему в ответ.       — Как я смею?! — Кис аж побагровел от такой наглости. — Здесь ты не сын графа Кирштейна, а такой же курсант, как и остальные! Дай мне пару месяцев, сопляк, и я навсегда отучу тебя смотреть на людей свысока!       Жан поражённо выдохнул.       Так Шадис с самого начала знал, кто он такой, и валял дурака?!       Толпа новоприбывших зашумела, словно разбуженный улей, и шушуканье в рядах быстро переросло в ехидные смешки. Кто-то одобрительно кивнул, кто-то взирал на Кирштейна со злорадством, и молодой виконт услышал, как их едкий шёпот, словно ядовитые змеи, со всех сторон подползает к нему.       Жан стиснул зубы до скрипа в челюстях, чувствуя, как его щеки обжигает стыд и ярость. Гордость, словно крепкий доспех, раскололась на трещины, но он не собирался попускать подобное в его адрес. Собрав всю свою волю, Кирштейн поднялся на ноги, выпрямился и сжал кулаки, не позволяя себе стать жертвой насмешек.       — Вы пожалеете! — прошипел он, впиваясь взглядом в инструктора, и голос его дрожал от ненависти. — Клянусь, когда я выберусь отсюда, позабочусь о том, чтобы...       Но Кис лишь усмехнулся, перебивая его холодным, безучастным тоном:       — Эй, Брайан, будь добр, проводи нашего гостя до его апартаментов. Возможно, наглядный урок заставит виконта Кирштейна смириться с его новым положением.       В воздухе повисло напряжение, и Жан понял, что сейчас произойдёт что-то, что он точно никогда не забудет. Солдаты, стоявшие позади Киса, крепкие и решительные, двинулись на него с угрозой в лицах. Возмущённый до крайности Кирштейн не успел и слова сказать, как его грубо схватили под руки и потащили прочь. Он пытался сопротивляться, но ноги скользили по раскисшей земле, оставляя противоборствующие следы.       Жан резко повернул голову, и взгляд его встретился со взглядом Марко. Тот стоял, потрясённый до глубины души, с широко раскрытыми глазами и выражением отчаяния в лице. Он едва заметно покачал головой, умоляя Жана не сопротивляться и держать язык за зубами. Сейчас его камердинер ничем не мог ему помочь. В стенах корпуса Марко был бессилен.       — Поздравляю с посвящением, сынок, — бросил в спину Кирштейна Шадис и, отвернувшись к новобранцам, продолжил вселять ужас и в без того впечатлённых до крайности юношей.       Жан сжал губы, борясь с пылающим огнём возмущения. Он понятия не имел, куда его ведут, и это незнание лишь усиливало тревогу. Они миновали казармы, где курсанты, одетые в светло-коричневую форму, с ожесточением тренировались с оружием. Звон стали о сталь и голоса бойцов на спарринг-поле разносились по округе, демонстрируя суровую дисциплину.       Вскоре, они остановились перед глубокой ямой, вырытой в земле, закрытой деревянной дверью-решёткой с массивным засовом. Кирштейн ощутил, как отчаяние накрывает его, словно холодный поток. Один из солдат с усилием отпёр её, и затем сопротивляющегося Кирштейна грубо толкнули вовнутрь. Вскрикнув, Жан с глухим стуком упал на дно, ударившись о жёсткую, холодную землю. Дверь с оглушительным грохотом захлопнулась, и тяжёлый засов с резким лязгом встал на место, оставив его наедине со сбившимся дыханием и абсолютным шоком.       Жан зарычал, сжимая кулаки до боли в пальцах.       Ему хотелось кричать и требовать свободы, но внутренний голос и остатки разбитой чести предостерегали, что такое сумасбродство выйдет только боком. Кирштейна впервые охватило отчаяние, от осознания полного краха и беспомощности перед обстоятельствами.       В душе Кирштейна быстро прорастала обида, как ядовитый сорняк, который острыми шипами впивался в его сердце. Он не мог простить отцу его решение, пусть даже под предлогом сомнительного перевоспитания. На самом деле, Жан не то чтобы хотел возвращаться. Наверняка дома его ждёт очередная изнурительная тирада и порицание. Кирштейн прекрасно понимал, что граф отправил сына в это место не для того, чтобы исправить, а чтобы унизить, доказать ему, что он всё так же незрел. Для его отца, сурового и холодного, как арктический лёд, Жан никогда не был достойным сыном, и воспоминания об этом ранили его снова и снова.       Справедливости ради, стоит отметить, что до всех своих выходок Жан отчаянно старался заслужить любовь и похвалу отца, но все его старания натыкались на стену холодного безразличия. Он ощущал, что никакие его достижения не смогут угодить графу. Со временем разочарование проникало в него, словно яд, заполняя каждую частичку души, и в итоге надежда переросла в бунт. Безрассудство стало для него привычкой, ведь гнев отца пугал его меньше, чем холодность и безразличие.       Жан предавался этим мыслям очень долго. На землю опустились сумерки, когда его, грязного и продрогшего до костей, наконец-то выпустили из ямы. Тяжёлый чугунный засов со скрипом отворился, и помощник инструктора, даже не удостоив того взглядом, бросил короткое: «Свободен», тут же ушёл, оставив его одного в кромешной темноте.       Из ямы молодому виконту пришлось выбираться самостоятельно. Он долго ворочался в грязи, цепляясь за скользкие края, но каждый раз соскальзывал вниз, будто клетка не желала отпускать его. Наконец, с огромным усилием, Жан сумел выкарабкаться на поверхность.       Одежда прилипла к телу, словно вторая кожа, а руки и ноги были покрыты коркой грязи. Дрожащий от злости взгляд Кирштейна был прикован к стенам Курсантского корпуса, и если бы эти стены были живыми, то заметили бы в его глазах вызов. Не зная, куда направиться теперь, он так и продолжал сидеть у позорной клетки, содрогаясь телом то ли от холода, то ли от разъедающего грудь тихого гнева. Кирштейн ещё не зализал раны унижения и не хотел никого видеть, даже Марко, которого он заметил немного погодя спешащего к нему навстречу.       Жан ясно увидел в глазах друга сочувствие и не мог простить тому, что тот оказался свидетелем его поражения. Это вызвало в нём новую волну злости, прячущую за собой глубокий стыд. Когда Марко остановился подле него, завсегда уверенный в себе Кирштейн не мог поднять глаз. Ботт никогда не видел молодого виконта в столь уязвлённом состоянии, и он, хорошо знавший темперамент Кирштейна, только терпеливо ждал, пока Жан сможет обуздать эмоции.       Спустя минуту Жан поднялся.       Марко шагнул к нему и протянул пиджак. Кирштейн молча накинул его на себя, чувствуя, как понимание и немая поддержка друга обволакивают его, словно уютный плед. Присутствие Марко рядом придавало ему сил.       Позднее они также молча добрались до главного корпуса, где дежурный выдал Кирштейну светло-коричневую форму и грубые сапоги взамен испорченной, грязной одежды. И тут же демонстративно швырнул отнятое в камин, словно намекая виконту навсегда проститься с прошлой жизнью. Марко показал ему, где находится уличный душ. Жан встал под ледяные струи, обжигающие кожу, и впервые торопливо мылся, используя кусок мыла, который страшно разил дёгтем.       В курсантской казарме его встретил полумрак, рассеивающийся тусклым светом нескольких ещё непогашенных ламп, висевших по вереницам дубовых несущих колонн. На полу — дощатый пол, местами потёртый, но всё ещё крепкий. Вдоль стен тянулись ряды скромных деревянных кроватей, застеленных шерстяными одеялами. На некоторых из них уже спокойно отдыхали солдаты, уснувшие после насыщенного событиями дня.       Марко направился к своей койке. Жан последовал за ним и, не раздумывая, рухнул на соседнюю, не заботясь более ни о чём. Матрас оказался настолько тонким, что Кирштейн почувствовал, будто лежит на бетонном полу. Вздохнув, он закрыл глаза, пытаясь забыться и надеясь, что сон принесёт ему исцеление, а завтрашний день — решение всех проблем.       — Не могу поверить, что отец бросил меня здесь, — пробормотал Жан, еле ворочая языком.       Даже в изнеможении он не смог сдержать горечь, переполнявшую его, и поделился ею с Марко.       — Теперь ничего не поделаешь, — послышалось с соседней койки.       Кирштейн услышал, как Ботт поднялся, и под тяжёлыми сапогами протестующе скрипнули доски.       — Не провоцируй и не вступай в конфликт с Шадисом. Хотя бы сделай вид, чтобы убедить отца, что ты готов остепениться. Тогда, возможно, для нас обоих всё закончится только здесь.       Услышав это, Жан вновь напрягся.       — Что ты имеешь в виду?       Ботт не ответил. Кирштейн, уловив молчание Марко, отлепил голову от подушки. Его встревоженный взгляд остановился на неподвижном профиле друга, который стоял у стены, скрестив на груди руки и задумчиво изучая плакат, призывающий к освобождению от гнёта титанов.       — Судя по тому, что твой отец сказал в полиции военкому, наш визит сюда затянется, — наконец сказал Марко, не отрывая глаз от стены, — по крайней мере, до распределения. И, честно говоря, нет гарантии, что после курсантской службы нас не отправят в другое подразделение.       — …       Ботт перевёл взгляд на Кирштейна, уловив растерянность и ужас виконта.       — Уже сожалеете?       Жан оглушённо перевернулся на спину, закрывая глаза рукой, как будто больше не мог выносить окружавшей его убогости.       — Нужно как-то связаться с отцом. Его шутка зашла слишком далеко.       Он услышал, как Марко сунул руки в карманы брюк и обошёл его койку.       — Постараюсь узнать, возможно ли это, но что-то подсказывает мне, что Шадис не позволит отправить письмо в Трост. Скорее, будет ждать дальнейших указаний графа.       Ботт удалился, а Жан так и остался лежать не двигаясь, опустошённый и обессиленный. Уставший от горестных мыслей, он почти уже провалился в спасительную дремоту, как над лицом его вдруг нависла тень.       — Эй… — раздался низкий, надломленный голос, словно его обладателю было невыносимо тяжело говорить. — Ты занял мою койку.       Кирштейн открыл глаза и увидел перед собой фигуру юноши, стоящего над ним в полутьме казармы.       — Твои ноги на моих вещах, — добавил курсант, кивнув на аккуратно сложенную одежду, лежащую у изножья кровати.       Жан опустил взгляд, осознав, что действительно занял чужое место. Как он до сих пор этого не заметил? Он отодвинул длинные ноги, но с койки не встал, лишь устроился поудобнее, надеясь, что незваный гость поймёт намёк, возьмёт вещи и наконец свалит, оставив его в покое. До утра он не хотел ни о чём думать, тем более спорить из-за треклятого спального места. Но курсант, как оказалось, был настроен решительно.       — Верхний ярус справа свободен. И койка в середине казармы тоже.       Кирштейн раздражённо закрыл глаза, упорно настроенный уснуть.       — Я не заметил, чтобы у кровати стояла табличка с твоим именем, — холодно ответил Кирштейн, переворачиваясь на бок, — а стало бы так, теперь здесь сплю я, приятель.       — Я тебе не приятель. И занял эту кровать раньше тебя.       Жан тихо выругался. Да что за день такой! Он мечтал лишь об одном — уснуть, но даже это оказалось невозможным. Теперь что — каждый, кто видел, как Шадис осадил его, считал, что может нарушать его покой?!       Кирштейн с раздражением сел на кровати, стараясь подавить негодование. Он знал, что не должен поддаваться на провокации, но усталость и стресс делали его особенно чувствительным.       — Слушай, парень, я сегодня очень устал, — начал Жан, и видит бог, старался говорить спокойно, — и поэтому давай по-хорошему. Сколько?       …       — Что? — юноша, казалось, не сразу понял, что тот имеет в виду.       — Сколько за койку? — повторил Жан с нетерпением и поднял голову.       Они встретились взглядами.       Синие глаза, безжизненные и отстранённые, смотрели на него с такой вселенской усталостью, будто курсант уже давно потерял всякий интерес к окружающему его миру.       — Что, привык всех покупать?       Укол пришёлся совсем некстати. Жан медленно встал на ноги, ощущая, как тело протестует каждой мышцей. Едва он поднялся, как заметил, что почти на голову выше назойливого парня, и это придало ему уверенности. Не отводя от него взгляда, Кирштейн спокойно пошарил в кармане брюк и вытащил блестящий медяк.       — Уже купил, — сказал он, положив монету в нагрудный карман новобранца, словно ставя точку в этом немом, но красноречивом обмене.       Затем Кирштейн похлопал его по плечу, завершая сделку, и расслабленно шагнул обратно к койке.       Юноша не двинулся и, казалось, даже не моргнул, а Жан тем временем демонстративно улёгся на спину, подложив руки под голову, решив, что на этом разговор их окончен. Он в который раз прикрыл веки, удовлетворённый тем, что сможет наконец-то погрузиться в сон, однако секунды текли, а упрямец, словно призрак, так и стоял у кровати, не шевелясь и не издавая ни звука. Кирштейн даже дыхания его не слышал. Неудобство внутри Жана росло, разгораясь нешуточным раздражением. Не в состоянии справиться с ним, Кирштейн медленно открыл глаза, глянув на настырного паренька исподлобья.       — Ты так и будешь стоять над душой?! — Жан поднял брови и небрежно кивнул головой в сторону, предлагая ему убираться по добру по здорову.       Лицо курсанта не изменилось в выражении, но Кирштейн успел уловить, как в глубине синих глаз мелькнул ледяной огонёк, и Жан, уже изрядно нервированный, попытался понять, что именно в этом солдате заставляло его так бессознательно напрягаться.       Ранее он не удосужился как следует приглядеться к нему, не хотел или не видел смысла. Утомлённый, Жан поначалу принял его за обычного серого человека, обезличенного и ничем не выделяющегося среди многих других. Жёлтый полумрак казармы не позволял детально рассмотреть лицо, но его неровная стрижка, похожая на результат самостоятельной работы, выделялась и придавала ему слегка неопрятный и даже диковатый вид, вызывая у Жана отталкивающее ощущение.       Кирштейн невольно заёрзал.       «И чего он уставился?! Коек что ли мало?! Или хочет больше денег?»       Жан мог бы дать ему ещё, он привык сорить деньгами направо и налево, но в связи с последними событиями теперь на счету у внезапно обнищавшего Кирштейна была каждая монета. А может, дело было в том, что койка стояла у самой дальней стены, подальше от остальных людей. Он бы и сам не отказался от этого места, если бы не встрял в конфликт с Шадисом и не угодил бы потом в яму для наказаний.       Кирштейн недовольно сжал губы. Их разговор привлёк чужие взгляды, и Жан понимал, что если он сейчас даст слабину, уступит, то, заметив это, другие начнут относиться к нему с таким же неуважением.       Жан заговорил первым.       — Ты не отвяжешься, да?       Парень молчал, будто ему язык отрезали. Казалось, он вообще избегал открывать рот без крайней необходимости. Или же намеренно доводил Кирштейна? Жан всё никак не мог его раскусить.       — Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, — он вновь поднялся и, сжимая кулаки по бокам, медленно шагнул к юноше, — мысленно решаешь, стоит ли рисковать, ввязываясь в драку, но ростом ты явно не вышел, чтобы тягаться со мной в рукопашную.       Жан остановился почти вплотную к солдату, угрожающе нависая над ним.       — Так что свали подобру-поздорову, пока я не пересчитал тебе все зубы.       В казарме воцарилась звенящая тишина. Головы курсантов обратились к ним, с интересом наблюдая за неожиданно развернувшимся противостоянием. Кирштейн долго смотрел в глаза этому странному человеку, но так и не смог понять, напугала ли того перспектива предстоящей схватки. Напротив, холодные глаза вдруг потемнели и уже не казались такими уж мёртвыми. Жуткий паренёк стоял с неестественным, скорее мертвецким спокойствием, и когда наконец отмер, намереваясь что-то ответить, его уже опередили.       — Слушай, Кирштейн, — вклинился в их противостояние другой курсант, высокий и мускулистый, которого, как успел услышать Жан, звали Райнер Браун, — тебе не кажется, что ты перегибаешь палку? Джастин первый занял это место.       Кирштейн уже заколебался!       Он не привык, чтобы его имя звучало в такой небрежной манере, и потому тут же как с цепи сорвался.       — А ты что, здесь самый главный?! Не лезь не в своё дело!       Солдаты возбуждённо зашептались, улюлюканье в толпе набирало силу. Кто-то выкрикнул: «Сейчас начнётся заварушка!», и Браун, бросив на постель подушку, предостерегающе повёл плечами, явно находясь в предвкушении хорошей драки. Да и Жан решил, что был бы не прочь выпустить пар, настолько клокотал в нем накопившийся за день гнев.       — Да ты вообще обнаглел?! — Райнер переступил с ноги на ногу, глянув на того из-под хмурых бровей. — Думаешь, тебе всё можно, раз ты из знатной семьи?!       Жан открыл было рот, намереваясь разразиться тирадой, и двинулся навстречу Брауну, но их обоих тут же остановил голос Джастина.       — Всё нормально. Найду другое место.       Он глянул на Райнера, будто останавливая, влез в карман пиджака, куда минутами ранее Жан положил медяк, и с пренебрежением швырнул монету на койку. Затем, бросив на Кирштейна долгий нечитаемый взгляд, взял свои вещи и столь же спокойно, словно ничего и не было, направился к другой койке, той, что находилась по соседству, ловко влезая на второй ярус.       На этом инцидент был исчерпан.       Время ускорилось, будто кто-то запустил волчок.       Не успел Жан опомниться, как прошла неделя, за ней другая. Дни проходили, словно в тумане. Кирштейн просыпался ещё до восхода солнца, брёл на службу, и казалось, всё, что он делал, было бессмысленным, еда — безвкусной, а тренировки — бесконечными. Ожидание освобождения, надежда, которая когда-то согревала его сердце, сменились глухой растущей злобой на отца.       Жан находился здесь уже третий месяц, но граф Кирштейн так и не объявился.       Кис Шадис, суровый и безжалостный, пытался выжать из заносчивого виконта все соки. Тренировки становились всё более изнурительными. Падая ночью в постель, Кирштейн ощущал, как каждая клеточка его тела разрывается от напряжения и усталости.       По корпусу быстро расползлись слухи, что сын градоначальника Троста был отправлен в корпус как в ссылку. Его сторонились: кто-то из зависти к его привилегированному положению, хотя инструкторы с ним нисколько не считались, кто-то — из страха. Никто, кроме Марко, не осмеливался заговорить с Кирштейном, и Жан, привыкший к вниманию и уважению в своём родном городе, чувствовал себя одиноким. Он держался особняком, гордо и замкнуто, словно отбившийся от стаи волк, защищающий свои границы. Однако, находясь среди большого количества людей, наблюдая, как Ботт то и дело заводит среди курсантов приятелей, Кирштейн понемногу начал осознавать, как сильно человеку необходимо общение, но взращённые с детства внутренние барьеры протестовали против этого.       На фоне Райнера Брауна — курсанта, чья невероятная сила и великодушие притягивали к нему людей, словно магнитом, Жан Кирштейн выглядел высокомерным выскочкой. Солдаты, восхищённые качествами Райнера, не сговариваясь, тут же нарекли его своим «старшим братом», но Кирштейн лишь усмехался и смотрел на это с призмы цинизма. Он не испытывал зависти к Брауну, но какое-то внутреннее чутьё подсказывало ему держаться подальше от этого человека. Жану казалось, что Райнер был слишком идеален, слишком хорош, чтобы быть настоящим, а его громкие заявления о справедливости и борьбе с титанами вызывали у Кирштейна только откровенный скепсис и недоверие.       Джастина же он подле него больше не видел. Вероятно, они с Брауном были плохо знакомы, и он, движимый вселенской справедливостью, просто вступился за парня, как за ребёнка, у которого отняли конфету, из тех же «братских» соображений. Зато рядом с Райнером всегда находился другой курсант, молчаливый долговязый брюнет — Бертольд Гувер, который, словно тень, везде следовал за своим предводителем.       Ранним утром, когда солнце ещё только начинало проглядывать сквозь серые облака, курсанты, погружённые в глубокий безмятежный сон, не заметили мелькнувшую на фоне окна хищную тень. Два грузных шага по ступеням, и внезапно дверь с шумом врезалась в стену, заставив юношей в испуге сесть в своих койках.       — Рота, подъём, курсанты! — орлиный голос Шадиса, словно гром среди ясного неба, ворвался в тишину казармы.       Солдаты, которые только что видели сны о мирной жизни, быстро вытянулись по струнке у кроватей в одном только белье. Жан мельком взглянул на пустое место слева от себя и заметил, что Джастина нет. Обычно, когда остальные солдаты только продирали глаза, Эванс был уже полностью готов к новому дню, одетый с иголочки.       Тем временем Шадис, грозный, как сокол, стоял на пороге в своём парадном начищенном кителе, притязательно оглядывая побледневшие лица курсантов. Солдаты тут же смекнули, что визит старшего инструктора на час раньше подъёма не предвещал им ничего хорошего.       — И чего застыли, как сонные мухи! Титаны не будут ждать, пока вы умоете рожи! — голос Шадиса, холодный, как арктический ветер, не терпел промедлений. — Чтобы через минуту все до одного были на построении! Живо!       Курсанты впопыхах похватали со стульев бережно уложенную форму, пока Шадис ругал парней за медленность, выпуская пар в виде грозных окриков и хлёстких замечаний, а одному из курсантов, который впопыхах запутался в собственных штанах, даже с удовольствием отвесил хорошего пендаля.       Спустя пару минут кадеты южного подразделения были собраны на пустыре в десяти метрах от казармы. Усатый деспот объявлял новый усиленный план занятий, рассчитанный на ближайшие месяцы, и от такого внушительного списка тренировок молодые люди были, мягко говоря, в шоке, но никто и не пикнул. Опыт научил их, что даже если внутри бушует тайфун, снаружи должна быть только безмятежная гладь. Особенно после того, как Кирштейн на своём личном примере показал, как это может закончиться.       — Вы что, за эти месяцы так и не научились строиться?! — рявкнул командир, заметив в строе прорехи. — А ну быстро выровнять шеренгу!       Солдаты стали неуклюже выстраиваться, пока инструктор Шадис, следуя своей привычке, придирался к ним, и слова его, словно удары хлыста, оставляли глубокие шрамы на самолюбии курсантов.       — И это будущие офицеры?! — с издёвкой протянул Кис. — М-да, не повезло же гражданским, что их будут защищать такие бестолковые барышни!       Все уже давно осознали, что Шадис не просто строгий наставник, а настоящий садист, что ловит нехилый кайф от своей работы, и теперь им придётся стоять по стойке смирно не менее часа, пока тот не насытится жаждой власти. Жан внезапно почувствовал, что больше не может этого терпеть. Отвращение к окружающей его массе безликих, запуганных оболочек, которые когда-то были нормальными людьми, переполнило его. И в тот момент он твёрдо решил, что непременно покинет это место.       Как можно скорее, и чего бы ему это ни стоило!       Лицо его омрачила тень крепкой решимости.       — Я больше не могу ждать, Марко, — прошептал он, чуть наклонившись к другу. — Нужно придумать, как сбежать отсюда.       — Ты серьёзно хочешь обсудить это прямо сейчас?! — проговорил Ботт краешком рта, не сводя глаз с инструктора, будучи уверенным, что тот слышит так же чутко, как и сторожевая собака. — Прошлый инцидент тебя ничему не научил?       Кирштейн не подал виду, но первое посвящение врезалось ему в память так глубоко, что до сих пор свербело.       — Мы варимся здесь уже целых три месяца! Позволь напомнить тебе, дружище, что курсантов готовят четыре года! Четыре года, Марко!       — Даже если так, едва мы окажемся за пределами лагеря, нас тут же схватят и предадут трибуналу за дезертирство! Граф, конечно, вытащит тебя из любой передряги, а вот мне, бедному смертному, светит билет в один конец до плахи!       — А ты, значит, весь такой из себя правильный и честный, что готов рискнуть жизнью и отправиться в незабываемое приключение за стены? Или для тебя страшнее сбежать из армии, где кормят тебя, а не подают на блюдечке титанам!       Кирштейн замолчал, предоставив остальное воображению друга. И склонный ожидать от будущего только худшее Марко так погрузился в свои мысли, что внезапно умолк. Ботт старался пережить только текущие трудности и не заглядывал так далеко вперёд. Жан, не теряя времени, ухватился за эту соломинку, понимая, что стоит ему чуть-чуть поднажать, и Марко сдастся, как невинная барышня под чарами опытного донжуана. И вот, не успеешь моргнуть, как Ботт уже сломя голову летит через стены корпуса, оставляя за собой лишь клубы пыли и недоуменные взгляды дежурных. Жан уже набрал в рот воздуху, чтобы сначала запугать бедолагу, а затем гордо изложить свою гениальную стратегию, как вдруг...       — Жан Кирштейн! — рявкнули на него так неожиданно, что он аж поперхнулся не озвученными словами.       Кис Шадис отвёл руки за спину и медленно направился к нему.       — Когда я провожу перекличку, имя от зубов должно отскакивать! Или ты оглох?!       Шадис сделал паузу, словно ожидая, что Жан начнёт оправдываться, но тот молчал, только сильнее сжал челюсти, да так, что проступили желваки. Он утешал себя фантазиями о том, как врежет этому самодовольному павлину. Но пока его кулаки оставались вжатыми в швы брюк, а не в чью-то физиономию.       — Да… сэр, — постарался и выдавил из себя Жан.       — За невнимательность — наряд вне очереди! — бросил Шадис, наслаждаясь моментом, и тут же, опустив нос к списку, заорал на всю шеренгу имя следующего, — Джастин Эванс!       Никто не отозвался. Кис постоял несколько секунд, озираясь, как будто ожидая, что курсант сейчас как по волшебству выскочит из-под земли, а потом взорвался:       — Джастин Эванс, твою мать! — взревел он, теряя остатки терпения. — Где ты, чёрт тебя дери?!       Солдаты спешно переглянулись, как будто это они были виноваты в исчезновении Джастина. Они прекрасно понимали, что гнев Шадиса неизбежен, и если он не выльет его на виновного, то начнёт отыгрываться по полной уже на всей роте. А это значит, что до самой ночи они будут бегать как угорелые, не имея возможности даже присесть. Солдаты мысленно молились, чтобы Эванс вернулся быстрее, чем старший инструктор решит, что все они — анархисты, которые специально сговорились саботировать святую дисциплину в его безупречном Корпусе.       — Надо же, сколько у нас с утра добровольцев в дежурство, — пробормотал Шадис, сдвинув брови на переносице. — Этот ленивый поганец, что, ещё спит?!       Кис с озадаченным видом направился к казарме, намереваясь жестоко покарать того, кто так наплевательски относится к армейским порядкам. Однако тот прошёл всего пару шагов, когда услышал голос одного из курсантов, который, судя по всему, решил проявить инициативу:       — Простите, инструктор, но, кажется, у Джастина несварение! — громко отрапортовал Райнер Браун.       Шадис развернулся, окинув того уничижительным взглядом.       — И что, молчал как партизан?! Язык в задницу засунул?!       — Никак нет, сэр! — Райнер вскинул подборок ещё выше, пока солдаты в шеренге давились смехом.       — Так он застрял в сортире? — язвительно протянул Шадис, и затем с раздражением цыкнул, возвращаясь к строю. — Перекличка утром — святая святых, курсанты, зарубите себе на носу! И меня не волнует, обделаетесь вы прямо перед всеми или же нет! В семь утра вы должны стоять перед казармой как на исповеди! Всё ясно?!!       — Да, сэр! — хором ответили юноши, стараясь звучать максимально покладисто.       — А вот и наш засранец пожаловал, — с усмешкой протянул Шадис, глядя на Джастина, который, запыхавшийся и слегка румяный, вылетел из-за ближайшего угла.       — Простите, сэр! — остановился он и отсалютовал.       — Ты закончил свои дела или нам ещё тебя подождать? — Шадис прищурился, его взгляд был настолько яростным, что мог плавить камни.       Жан с интересом наблюдал, как Эванс сохраняет внешнее спокойствие, хотя внутри, вероятно, ощущал себя как в цирке. Смешки раздавались за его спиной, а Шадис пронзал взглядом, словно пытаясь прожечь дыру у него во лбу.       — Моя вина, сэр, — спокойно отрапортовал Джастин. — Больше такого не повторится.       — Наряд вне очереди, — отрезал Шадис, отворачиваясь, будто Эванс ему уже до смерти надоел.       — Да, сэр. Разрешите встать в строй?       Шадис недовольно махнул головой в дальний край шеренги, рядом с Кирштейном, и Джастин быстро скользнул на указанное инструктором место.       После того как инструктаж был окончен, Кис, довольный собой и собственной важностью, шагнул прочь, оставляя их на растерзание своему помощнику Уильямсу, когда вдруг, словно опомнившись, развернулся.       — Ах да, чуть не забыл! Джастин Эванс и Жан Кирштейн, вы, как самые бестолковые члены команды, удостоены особой чести помогать сегодня на кухне. В качестве награды — чистка лука. Я лично приду проверить, как вы плачете от счастья.       С этими словами он развернулся и ушёл, оставив Джастина и Жана стоять в строю с лицами, которые можно было бы использовать в качестве кирпичей для строительства.       Время адской тренировки тянулось так долго, что даже черепахи успели бы состариться. Инструктор Уильямс, памятуя о словах Шадиса, отправил на заслуженный обед всех, кроме наших доблестных героев. Не глядя друг на друга, Кирштейн и Эванс поплелись выполнять указание Киса.       Вот так они и оказались на лугу, под сенью старого дуба, чьи ветви раскинулись, словно объятья матери, окружённые мешками с луком и картошкой.       Взгляд Жана невольно притягивал проклятый частокол, огибавший весь периметр Корпуса. Каждые пятьдесят метров он упирался в сторожевые башни, и Кирштейн после тщательных наблюдений выяснил, что караульные сменялись каждые восемь часов, патрулируя периметр и не оставляя ни малейшей лазейки. Сколько ни ломал он голову над планом побега, но каждый раз его мысли упирались в эту непреодолимую преграду.       Как и предсказывал Шадис — Жан плакал.       Буквально.       Но не от чувства обречённости, а от проклятого адского лука, разъедающего слизистую и щекочущего нос. Он был лишь новичком в кулинарном искусстве и никогда бы не подумал, что готовка может приносить столько боли и физических страданий.       На покрытой пеплом земле уже лежали дрова и заготовленный сухостой, а в центре разгорался костёр, над которым висел кипящий котёл. Возня, начавшаяся ещё в обед, не утихла к вечеру, и, судя по количеству мешков, Кирштейн и Эванс просидели бы здесь до глубокой старости.       В отличие от Джастина у Жана процесс шёл медленно. Пыхтя и вытирая рукавом слезы, он смотрел на лук как на заядлого врага, с которым был не в силах справиться. Закончив, он вознёс овощ на уровень глаз, словно проверяя его на совершенство. Изуродованный слой выглядел так, будто лук не просто чистили, а пытали с особым энтузиазмом и изощрённостью средневековые инквизиторы. С раздражением он отбросил овощ в ведро и взял другую луковицу, с досадой глянув на Эванса.       Джастин сидел сгорбившись, расставив ноги и уперев локти в колени, умело орудуя ножом, словно только этим всю жизнь и занимался. Остриё быстро-быстро обегало вокруг картофелины, и спиральная кожура без единого обрыва падала в сорное ведро. Токарный станок, ни дать ни взять! Гладко очищенный клубнеплод он бросал прямо через плечо, попадая точно в ведро, где она послушно булькала, исчезая в глубине.       Кирштейн уставился на свои руки, сжимавшие перочинный нож и ни в чём не повинную луковицу, и усмехнулся от нелепости происходящего. Видела бы сейчас его мать, чем Жан тут занимается, закатила бы отцу такой грандиозный скандал, что их поместье пришлось бы потом реставрировать.       Кирштейн вновь глянул на Эванса исподлобья, без стеснения рассматривая его фигуру.       Внешность у парня была, скажем так, специфическая. В первую очередь бросался в глаза тонкий нос с горбинкой. Прямые, чётко очерченные брови и маленький рот с полными, но сухими губами. Его подбородок был острым, как и нос, а руки, хотя и крепкие, были тонкими и узкими, что не соответствовало мужскому стандарту. Было в его угловатой и нескладной внешности что-то несуразное, и сколько бы Кирштейн ни силился понять, что именно, так и не смог определить.       Жан демонстративно прочистил горло.       — Эй, Джастин…       Ответом была тишина, такая абсолютная, что было слышно, как пролетают, жужжа, мимо мухи. Кирштейн кашлянул, чувствуя себя так неловко, будто вновь оказался на первом свидании.       — Слушай, я тут подумал... Может, ты возьмёшь на себя это дело? У тебя, я смотрю, руки намётаны, а я как-то не очень справляюсь с такими делами. Да и не по статусу мне это. Понял, к чему я веду?       Джастин будто и не слышал, продолжая орудовать ножом, пока Жан сверлил того взглядом. Этот человек явно не уважал его, и Кирштейн даже подозревал, что Эванс, возможно, и вовсе не понимает, что такое «статус». С чувством неловкости он кашлянул в кулак, однако сдаваться было не в его характере. Поэтому он решил изменить тактику.       — Ты, наверное, не из богатой семьи, так что давай поможем друг другу. Сделай за меня эту работу, а я щедро отплачу тебе, идёт? — Жан, привыкший решать все проблемы с помощью денег, совершенно позабыл о словах Эванса в их первую встречу.       Только теперь Джастин оторвался от работы, взглянув Кирштейну прямо в глаза, и Жан чётко уловил в них смесь презрения, усталости и чего-то ещё, чему он не мог дать определение. Эванс бросил последнюю картофелину, поднялся и пошёл к ведру с водой, чтобы вымыть руки. Затем он развернулся и направился прочь, явно намереваясь уйти.       — Эй! — окликнул его Жан, насторожившись. — Ты куда это собрался?       — Ухожу, — донеслось из-за спины. — Часть своей работы я выполнил.       Услышав это, Кирштейн чуть не взорвался от возмущения.       — Но здесь ещё целых десять мешков!       — Да. Твоя часть, — указал Джастин и повернулся к Жану с ледяным безразличием. — Ты сам виноват, что отлынивал от работы и что руки у тебя кривые.       Кирштейн сжал зубы, чувствуя, что самообладание вот-вот покинет его. Приходилось опускать его поведение, стараясь сдерживать себя и говорить с Эвансом подчёркнуто спокойно.       — Я не собираюсь разбираться с этой кучей в одиночку, — его голос звучал твёрдо, но пока без агрессии.       — Отлично. Так и передам это Шадису, — просто пожал Джастин плечами, давая понять, что это не его проблемы.       Жан едва сдержался, чтобы не засадить ему промеж глаз. Но прежде чем успел что-либо сказать, Эванс уже отвернулся и шагнул по направлению к казармам.       — А ну стой! — выкрикнул Кирштейн, поднимаясь на ноги так стремительно, что чуть не потерял равновесие.       В порыве он задел сапогом край железной треноги, на которой висел чан с кипятком. Раздался неприятный скрип, и тренога, словно обиженная, накренилась. Джастин в ту же секунду инстинктивно развернулся на внезапно раздавшийся шум и спустя мгновение котёл, наполненный бурлящей водой, с грохотом опрокинулся, выплёскивая в воздух обжигающую волну. Глаза Джастина распахнулись, он отпрянул в сторону, но не успел полностью увернуться. Горячая вода, словно расплавленный металл, обожгла его руку. Эванс не сдержал шипения, его лицо исказилось от боли. Жан, застывший на месте, наконец осознал, что натворил, и тут же засуетился.       — Чёрт! — воскликнул он, схватив ведро с прохладной водой, в котором лениво шевельнулась картошка.       Он в мгновение ока оказался рядом с Эвансом, перехватил его руку и вдруг увидел обожжённую кожу, покрытую поднимающимися клубами пара. Вода была настолько горячей?! Эванс тут же отдёрнул руку. Глаза его широко раскрытые застыли, но не от боли, а… ужаса? Да. Эванс определённо напугался, хоть и старался скрыть это, но не успел, и Жан впервые увидел в обычно каменном лице тень уязвимости.       — Послушай, я знаю, как это выглядит, но это вышло случайно! — тут же попробовал оправдаться Кирштейн, пытаясь вновь взять его за запястье, но парень отшатнулся от него, как от чумы.       — Отвали! — зарычал он, пряча обожжённую руку в край пиджака.       — Ты что делаешь, болван! Опусти руку в ведро!       Кирштейн вцепился в предплечье Джастина словно клешней, но солдат тут же взбрыкнул, как загнанный в угол зверь.       — Убери руки, я сказал! Убирайся! — прогремел его голос, эхом раскатившись в воздухе.       Оба замерли, громко дыша, впившись в друг друга взглядами, испытывая явную и нарастающую неприязнь.       — Ты что, совсем двинутый? Мазохист? — Жан почувствовал, как его терпение лопается, словно переполненный сосуд. — Я тебе помочь вообще-то пытаюсь!       — Себе сначала помоги! — огрызнулся Эванс и сжал зубы, пока Жан, как идиот, так и стоял с ведром в руке.       — Чего?!       Эванс вдруг подобрался. Его глаза, наполненные враждебностью, встретились с растерянно-возмущённым взглядом Кирштейна.       — Думаешь, я не заметил, как ты пялился на стены Корпуса? — холодно бросил он, вдруг переводя разговор на него самого, отвлекая Кирштейна. — Все это время ты мог бы сбежать, но ты позволил себе быть трусом, вместо того чтобы стать свободным. И Шадис видит это. Знает, что у тебя кишка тонка пойти против него.       Тирада Эванса получилась жестокой и рассчитано оскорбительной. Жан так и застыл с открытым ртом, пока его лицо заливала краска стыда и гнева. Ощущение было такое, будто ему дали хорошего пинка. Кирштейн смерил Эванса долгим взглядом, чувствуя, как колотится в висках кровь, разбиваясь где-то под основанием черепа. Возмущение, смешанное с растущей враждебностью, поглотило его полностью.       Кирштейн не сумел, не удержал своей руки, бросил треклятое ведро, хватая Эванса за ворот рубашки и развернул так, что тот чертыхнулся. Ткань его формы треснула и едва не разорвалась под пальцами Жана, которые сжались до хруста в суставах.       — А ну-ка повтори ещё раз, что ты, сучёныш, сказал?! — карие глаза Кирштейна потемнели так быстро и сильно, что казались почти черными.       Но Эванс не испугался. Лишь холодно усмехнулся и вдруг медленно приблизился, так что их лица оказались непозволительно близко друг к другу.       — Я думаю, ты прекрасно меня расслышал, высокомерный ты ублюдок.       Кирштейн замер, ошеломлённый ледяной невозмутимостью Эванса, но ещё больше его оглушила пугающая близость их лиц. Гнев отступил — уступил место чему-то другому. Жан вдруг поймал себя на том, что не может отвести взгляда от пронизывающих синих глаз, бледной, почти фарфоровой кожи, полуоткрытых губ, обнажающих тонкую полоску зубов, и… у него вдруг возникла проблема со вниманием. Знакомое ощущение стремительно распространилось по венам, словно лавина. Это был не гнев, нет, а нечто более сильное и неуправляемое. Кирштейн, стараясь не обращать внимания на жар его тела, сглотнул, осознав, что во рту стало как-то непривычно сухо. Болезненно. Будто чья-то ледяная рука сжала ему горло, в то время как внутри что-то ярым пожаром взорвало его кровь.       — Что у вас тут происходит?       Никто и не заметил, как подле них возник Марко, явно не ожидавший увидеть подобную сцену. Эванс повернул голову, разрывая гипнотический зрительный контакт, и на секунду это отвлекло Кирштейна, позволив ему прийти в себя. Потрясение захлестнуло его, и он с силой оттолкнул от себя Джастина, отступая назад, стряхивая с себя наваждение, словно пытаясь избавиться от чего-то грязного и отвратительного, что проникло в его тело.       На что он, чёрт возьми, сейчас уставился?!       — Пошёл ты на хрен, долбанный чудик, — хрипя прошипел Кирштейн, пытаясь собрать в себе остатки самообладания.       Он пытался объяснить себе ту внезапную и пугающую реакцию. Необъяснимая тяга напугала его до тошноты. Жан не понял, что произошло, но был уверен, что то, что он сейчас ощутил, было неправильно. Омерзительно!       Кирштейн закрыл глаза, вздохнул и с силой провёл ладонью по лицу, будто желая развидеть то, что увидел минутой ранее. Долгое воздержание и суровый армейский быт, пропитанный аскетизмом, определённо сказались на его рассудке.       Марко хмурился, переводя взгляд с одного на другого, но что-то в глазах растерянного Кирштейна заставило его насторожиться. Он сделал шаг вперёд, готовый вмешаться, если это будет необходимо, и Джастин заметил это, бросил на Марко предупреждающий взгляд, но ничего не сказал. Только быстро оправил одежду и, развернувшись, гневно зашагал вперёд, оставив за собой ощущение тревоги и напряжения.       — Ты куда, блин, собрался?! — Жан, негодуя, закричал ему вслед. — Эй! А ну вернись! Я с тобой ещё не договорил, придурок! Слышишь меня?!       Но Эванс уже скрылся за деревьями.       Марко проводил Джастина долгим взглядом, затем повернулся к Кирштейну, качая головой.       — Опять ты за своё?! Ты можешь хотя бы на один день перестать вести себя как кретин? Что тебе сделал этот парень?       Жан в ту же секунду принялся защищаться.       — Да я тут ни при чём, Марко! — возмущённо воскликнул он, всё ещё кипя от негодования. — Этот говнюк решил увильнуть от своих обязанностей и свалить в закат. Я случайно задел этот проклятый чан! Он опрокинулся, и этот неуклюжий болван обжёг себе руку! Чёрт бы его побрал!       Марко тем временем уже перевернул тот самый невинно обвинённый чан и водрузил его обратно на место.       — Жан, ты должен научиться контролировать себя. Твои вспышки гнева только усугубляют ситуацию и портят жизнь нам обоим.       Да, Кирштейн и без того понимал, что ведёт себя импульсивно, но успокоиться почему-то не мог. Наверное, из-за того, что почувствовал нечто необъяснимое, или же из-за жестоких слов Джастина, вырвавшихся из него в порыве гнева. Но что ещё хуже. Кирштейн и сам понимал, что Эванс был прав. Он был трусом. Он боялся пойти против воли отца, и это осознание для его самолюбия было чересчур.       — Так он обжёгся? — спросил Марко, собирая недоваренную картошку с травы. — Вы из-за этого чуть не отметелили друг друга? У вас других дел что ли не было?       Под грудой негодования и злости Жан вдруг почувствовал нечто новое — укол вины. Язвительные слова Джастина отвлекли его, и он совершенно забыл, что сам по большей части виноват в разразившейся ссоре. Кирштейн живо представил, как на руке Эванса появится шрам. Но почему это должно волновать его? Шрамы ведь украшают мужчину, не так ли?       Марко Ботт, проницательный и спокойный, с лёгкой усталостью во взгляде наблюдал за внутренней борьбой, отражавшейся на лице Кирштейна.       — Если совестно, просто извинись.       Вот ещё!       — С ним всё будет в порядке, — проворчал Жан, как старуха, сложив на груди руки. — Сходит в медчасть, наверняка там найдётся какая-нибудь мазь. Обратится к той милой медсестре, на которую весь корпус облизывается, и ещё благодарить будет. Придурок.       — А ну как же! — протянул Марко, закатив глаза и подхватив ведра с картошкой, удалился к столовой.       Кирштейн, уперев руки в бока, провожал Ботта взглядом, но его мысли были совсем далеко. Он повернулся, устремив взгляд в темнеющее небо. Тяжёлые тучи, надвигающиеся с запада, обещали грозу и ливень. Ветер усиливался, трепля его волосы и заставляя рубашку развеваться, словно он был частью этого стихийного танца. Этот ветер, казалось, нёс в себе не только ярость природы, но и ту бурю эмоций, что бушевала внутри самого Жана.       Кирштейн рухнул на старый трухлявый пенёк и запустил ладонь в волосы, взъерошив их в попытке привести мысли в порядок.       Отец, вероятно, сильно разозлился на него, раз он вынужден так долго находиться здесь, снося тяжёлую работу и унижения, в то время как граф, равнодушный к его страданиям, оставался окружённый покоем в своём роскошном особняке. Жан вздохнул, посидел так немного и вернулся к работе, вспомнив о словах Киса, что тот непременно придёт насладиться его страданиями.       Был тот тихий час, который обычно наступает между закатом и наступающими сумерками. Оранжевое солнце медленно шипело за горизонтом, пока с другого края земли, словно заговорщики, подползали первые угрюмые тени.       — Смотрю, тебе тоже не по душе Курсантский корпус… — отвлёк Жана от раздумий мужской голос, донёсшийся из-за спины.       Он повернул голову, и взгляд его встретился с молодым инструктором, одним из тех, кто в первый же день тащил его к яме. Злопамятный Кирштейн не забыл его имя и давно добавил его в свой мысленный чёрный список.       Брайан — высокий, крепкий солдат с тёмными волосами, немногим старше Кирштейна, с резкими чертами лица и ребристостью на коже. Он стоял, прислонившись спиной к стволу дуба, и лениво пожёвывал травинку, наблюдая за ним.       Кирштейн подобрался, почуяв неладное.       — Чего тебе? — холодно спросил он с напряжением в голосе.       Брайан смерил его долгим нечитаемым взглядом.       — Да так, ничего, — он поднял брови, и следующий вопрос прозвучал как-то фальшиво-небрежно. — Так тот парень прав, ты хочешь сбежать отсюда?       Жан молчал, чувствуя, как сердце сжимается от тревоги, понимая, что это ловушка.       Проклятье!       Сейчас он отправится к инструктору Шадису и сдаст его. Мало того, что ему влетит по шее, так ещё и работы прибавится. Ну что за невезение!       — Расслабься, — произнёс Брайан, словно читая его мысли, — я не собираюсь докладывать о твоих планах в штаб.       Он вытащил изо рта травинку и, отбросив её в сторону, подошёл ближе. Затем вдруг опустился на землю рядом с Кирштейном. Они какое-то время так и сидели в молчании, пока Жан пытался разгадать, что за игру затеял этот человек.       Шантажировать его вздумал, что ли?       Пусть только попробует!       Он не станет церемониться, даже с инструктором, если тот вдруг вздумает ему угрожать.       — Так ты действительно этого хочешь? — догадываясь о мыслях Кирштейна, снова запел свою песню здоровяк.       Жан прикусил язык, чтобы не выдать своего опасения и не дать инструктору повод заставить его признаться. Брайан заметил это.       — Успокойся. Я могу тебе помочь.       Кирштейн пристально посмотрел на него, пытаясь понять, издевается он или серьёзен.       — Да неужели, — протянул Жан с явным недоверием в голосе.       Брайан поднял голову и, вздохнув, обвёл взглядом стены Курсантского корпуса.       — Очень скоро меня здесь не будет, а жалованье в увольнительную такое смехотворное, что на эти гроши даже комнату в Тросе не снимешь. А вы, виконт Кирштейн, наверняка располагаете средствами, чтобы решить мои проблемы.       Жан догадался, к чему тот клонит, и ухватился за эту возможность.       — Что ты предлагаешь? — тихо спросил он, стараясь не выдать своего волнения.       — Послезавтра моё последнее дежурство. Вон там, — инструктор указал на сторожевую башню, что высилась вблизи главных ворот. — За годы службы я так устал, ваше благородие. Возможно, даже задремлю на часик-другой.       Брайан усмехнулся, и в этой напряжённой обстановке такое обращение к Кирштейну прозвучало почти как насмешка.       — За дурака меня держишь? Лагерь далеко от города, предлагаешь мне тащиться пешком через весь долбанный лес?!       Инструктор тихо засмеялся, но в его смехе не было ни капли дружелюбия.       — Лошадь не проблема.       — Собираешься украсть коня из казённого стойла? — Жан посмотрел на него, как на умалишённого. — За воровство, уважаемый инструктор, ты живо схлопочешь трибунал. Зачем тебе так рисковать? Или ты настолько осмелел, что решил обмануть меня?       — Я не собирался красть коня. Мой приятель, хозяин таверны, что находится неподалёку, будет ждать вас за воротами, у кромки леса. Верхом.       Его слова были подобны капле воды в пустыне — неожиданные и нужные, но Жан всё ещё сомневался в его намерениях. Он с подозрением сверлил лицо Брайана, стараясь запомнить каждую черту, морщинку, на случай, если инструктор обманет его. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, но в то же время Жан чувствовал безнадёжную усталость от бесконечных дней в Корпусе, отчаяние от невозможности продолжать жить так, как он привык. Ему казалось, что выхода нет, но судьба, словно сжалившись, подкинула ему эту лазейку.       — Две лошади, — бросил Жан и посмотрел инструктору прямо в глаза. — Мой друг поедет со мной.       — Это будет стоить дороже. Вдвое, — спокойно торговался Брайан.       Кирштейн сжал губы, осознавая, что только что сделал ставку, от которой зависела его жизнь. И не только его — жизнь Марко тоже.       Он поднял взгляд на верхушки деревьев за стенами Корпуса, чувствуя, как тяжесть ответственности ложится на его плечи. Золотая графская печатка на пальце блеснула в свете заходящего солнца, но сейчас она была не более чем безделушкой. Да, она стоила целое состояние, и Жан не знал, стоит ли расставаться с ней. Это был символ его богатства, статуса, но вместе с тем и напоминание о ссоре с родителем, которая оставила его без поддержки и денег. Но… если он вернётся домой, уладит недоразумение с отцом и убедит того в том, что он усвоил урок, то обзаведётся новым кольцом. В конце концов это всего лишь вещь — она не ценнее его свободы.       — Итак, договорились? — Брайан, заметив тень сомнения в лице Кирштейна, протянул руку.       Жан молча смотрел на его ладонь. Не тлеющая искорка надежды уже переросла в пламя и держала его за пленника.       — Я не посмею обмануть виконта, — уговаривал Брайан Кирштейна. — Мне меньше всего хотелось бы столкнуться с гневом такой уважаемой семьи. Да и зачем мне наживать себе проблемы в будущем? У вас есть средства, чтобы помочь мне, а я могу помочь вам. Это выгодная сделка.       Кирштейн думал с минуту, потом, чуть помедлив, снял печатку с пальца и, не глядя, словно боялся, что его решимость дрогнет, передал кольцо. Инструктор, оглядевшись по сторонам, быстрым, почти нервным движением спрятал перстень во внутренний карман куртки. Затем тихо произнёс, не глядя на Жана:       — Завтра в три часа ночи я оставлю ворота открытыми. Моего друга вы встретите у леса.       С этими словами он поднялся и, хлопнув Жана по плечу, чуть склонился над ним.       — Запомните: в три.       Инструктор выпрямился, и было направился прочь, но Кирштейн внезапно схватил его за рукав, останавливая.       — Эй! — раздался низкий, напряжённый голос Кирштейна, и его глаза угрожающе сверкнули. — Если посмеешь обмануть меня, жестоко пожалеешь об этом! Понял?       Брайан коротко кивнул и, не говоря больше ни слова, двинулся с луга. Жан сидел, уставившись ему вслед, чувствуя, как внутри него борются страх и решимость.       Но зерно надежды было крепко посеяно.       Кирштейн с трудом переждал ночь и утро следующего дня, стараясь не выдать беспокойное волнение. Только ближе к обеду, оттащив Марко в сторону, он выложил ему все карты на стол. План Жана, конечно, показался Ботту чрезвычайным безрассудством, но страх перед неизвестностью и смертельной угрозой, исходящей от титанов, заставил его уступить.       Ливень, обрушившийся на лагерь ещё утром, к ночи превратил землю в сплошное болото, и когда сумерки окутали корпус, измотанные солдаты один за другим свалились спать, как медведи в спячку. Марко тоже уснул, а Жан не смыкал глаз, словно часовой, отсчитывая минуты до заветного момента — трёх часов ночи.       В казарме царила тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием и лёгким сопением спящих. Перевалило только за полночь, когда Кирштейн уловил движение на верхнем ярусе кровати слева от него. Он лежал на спине, уставившись в окно, когда внезапный шорох и скрип заставили его повернуть голову.       Карие глаза расширились, и Жан обмер, точно парализованный.       В поле его зрения появились женские ноги…       Женские ноги, свисающие с края кровати.       Босые стопы, как будто вырезанные из мрамора, мерцали в серебристо-синем свете луны, пробивающемся сквозь узкую щель в занавесках. Медленно взгляд Кирштейна поднялся выше, и он увидел тонкие изящные лодыжки, на белой коже которых играли гладкие мышцы, притягивающие внимание. Это зрелище, полное таинственности и красоты, казалось, лишало его возможности двигаться и думать.       Лишь через несколько мгновений Жан вдруг вспомнил, где находится.       Внезапное осознание обрушилось на него с силой ледяного ветра. Он знал, кому могли принадлежать эти лодыжки, но не верил, зажмурился, надеясь, что видение исчезнет, но, когда открыл глаза, чарующие ноги были всё ещё там.       О нет! Нет!!!       Это не могло быть правдой! Он действительно терял рассудок!       Вскоре показался чудаковатый владелец прекрасных лодыжек. С полуприкрытыми глазами, притворяясь спящим, Кирштейн наблюдал, как Джастин Эванс аккуратно и почти бесшумно спускается по лестнице, прижимая сапоги к груди, чтобы не создавать лишнего шума. Достигнув нижней ступени, Джастин на мгновение замер, словно прислушиваясь к окружающей тишине, а затем, с кошачьей грацией, скользнул мимо кроватей и скрылся за дверью, оставив Кирштейна в одиночестве, обливающегося холодным потом от очередного горького презрения к себе. Он оказался в ловушке собственного непрошенного возбуждения, такого сильного, что хотелось кричать и рвать на себе волосы.       Он принял правильное решение! Надо бежать! Бежать из корпуса срочно, пока он окончательно не свихнулся!       Жан протяжно выдохнул, прикрывая ладонью глаза, словно пытаясь спрятаться от безжалостных мыслей, уничтожающих его веру в собственную нормальность. В этот момент он дал себе клятву: как только разберётся со всеми проблемами, он отправится к Жизель. Только она могла исцелить его разум, вернуть ясность в затуманенное сознание и стереть из памяти те постыдные галлюцинации, которые навсегда оставили тёмное пятно на его убеждённости в собственных предпочтениях.       Итак, время подошло.       Ночь была глубокой, как колодец, и казалось, что сама тьма укрыла землю плотным одеялом, стремясь поглотить всё вокруг. Воздух был влажным, пропитанным ароматом недавно прошедшего дождя, и вода, скопившаяся на листьях деревьев, тихо дрожала, прислушиваясь к голосу ветра.       Марко и Жан, будто две тени, крались вдоль стен Курсантского корпуса, стараясь не издавать ни звука. Они двигались медленно, осторожно, опасаясь, что хлюпанье сапог по раскисшей траве может привлечь внимание часовых.       Несмотря на уверения Кирштейна, Ботт не мог избавиться от волнения.       — Может, он заманивает нас в ловушку, этот твой инструктор? — прошептал Марко, озираясь по сторонам. — Ты хоть имя-то его запомнил?       Жан метнул в его сторону взгляд, в котором ясно читалась непоколебимая решимость идти до конца.       — Доверься мне, Марко. Уже сегодня утром мы будем в Тросте.       И едва Кирштейн успел закончить фразу, как услышал тихий шорох, исходящий из башни, которая высилась над ними. Оба подняли головы и тут же увидели, как из темноты, словно фантом, вынырнула чья-то фигура.       Незнакомец в длиннополом плаще ловко перелез через узкое окно башни и начал осторожно спускаться вниз. Его действия были быстрыми и уверенными, он крепко держался за малейшие выступы каменных стен, словно был создан для таких рискованных трюков.       Беглецы затаились у подножия башни, пригнувшись у густых кустарниковых зарослей, и наблюдали за лазутчиком с блестящими от напряжения глазами.       — Кто это? — прошептал Марко и беспокойно огляделся, словно ожидая, что сейчас из темноты выпрыгнет кто-то ещё.       Кирштейн тихо шикнул, внимательно разглядывая, только что приземлившуюся на землю, фигуру. Человек в плаще почти поравнялся с ними, но затем внезапно замер, закатал рукав и быстро ощупал свою руку, будто проверяя, всё ли в порядке. До ушей Жана донеслось странное шипение, будто капающая вода окропляла раскалённый камень. Этот звук был ему знаком, но он не мог вспомнить, где его слышал. Незнакомец постоял так немного, затем вернул рукав на место и снова бесшумно двинулся вперёд в сердце Корпуса, будто точно знал, куда направиться.       И тут Марко оплошал.       На мокрой от дождя траве Ботту было трудно оставаться в положении на корточках. Он чертыхнулся, теряя устойчивость, в панике хватаясь за Кирштейна, и тут же упал навзничь, когда незнакомец почти скрылся за деревьями. Жан попытался удержать его, но безуспешно. Услышав шум, человек в плаще остановился, пока оцепеневший Кирштейн наблюдал, как напрягалась его спина. Незнакомец обернулся пытаясь определить, откуда донесся звук, и тут же застиг в кустах две окаменевшие от ужаса фигуры. Глаза Жана встретились с глазами человека в плаще, когда луна, пробившись сквозь облака, предательски осветила их лица.       Зрачки его расширились.       Будь он проклят!       Да это же был Джастин Эванс!       Оба замерли, как два хищника, затаившихся в лесной чаще. Жан почувствовал, что Джастин тоже удивлён, но тот быстро подавил эмоции, нахмурившись, переводя взгляд с Марко на Кирштейна, будто пытаясь понять, что видит. Внезапно Жан осознал, как они выглядели в его глазах. Кирштейн стоял на коленях, держа распростёртого на траве Ботта за рубашку, нависая над ним, и со стороны это, должно быть, выглядело так, будто они устроили романтическое свидание при луне. Но прежде чем Кирштейн решил, что делать и как вести себя дальше, Эванс уже отвернулся и бросился в темноту, исчезнув так же стремительно, как и появился.       Вопросы зароились в голове Жана, словно беспокойные насекомые. Он пытался сложить воедино всё, что увидел, но картинка оставалась расплывчатой и туманной. Почему Джастин оказался здесь в такое время? Что он вообще делал за стенами? И сколько раз проворачивал что-то подобное?       Однако Кирштейн быстро смирился с мыслью, что никогда не сможет найти объяснения странным поступкам Эванса, которые были такими же необычными, как и он сам. Это перестало быть важным. Их пути больше никогда не пересекутся, а Жану нужно торопиться. Каждая секунда была драгоценна, и он не мог позволить себе отвлекаться на размышления.       — Кто это был? — нервно прошептал Марко, вновь ударившись в панику. — Я успел разглядеть только форму курсанта. Вот же чёрт! А вдруг этот парень сдаст нас Шадису?!       Жан лишь раздражённо мотнул головой и в нетерпении двинулся дальше. Впереди уже маячили ворота, обещавшие ему свободу.       — Не сдаст, — бросил он, увлекая за собой Ботта. — Мы оба видели, как он перебрался из-за стены, так что Эванс будет вынужден держать язык за зубами. Забудь о нём и пошевеливайся!       — Что?! Так это был Джастин!?       Кирштейн ощутил прилив эйфории, когда дверь врат, кротко скрипнув, приоткрылась перед ними. Жан давно не ждал чудес, но сейчас, на пороге освобождения, его охватило пьянящее чувство победы. Они быстро скользнули наружу и так же незаметно пересекли подъездную дорогу. Путь привёл их к краю густого леса, где древние деревья возвышались, словно могучие стражи, охраняющие границу между светом и тьмой.       Они притаились на месте обещанной встречи. Едва отдышавшись, Марко осмотрелся по сторонам, но ни проводника, ни лошадей не увидел, и тут же разразился обвинениями.       — Я же говорил! Тебя обманули! — прошипел Ботт, пока Кирштейн выглядывал тропинку из-за деревьев. — Давай вернёмся, пока нас ещё не заметили!       Кирштейн повернулся к Марко с непроницаемым лицом, но в его глазах светилась холодная уверенность. Он был убеждён, что Брайан не обманул его. Ворота действительно были открыты, а значит, и вторая часть сделки не заставит себя долго ждать.       — Успокойся, Марко… Прояви терпение. Самое трудное уже позади, осталось только подождать. Возможно, дождь помешал нашему проводнику.       Ботт сжал зубы и поёжился, возможно, от холода, а может, от чувства нарастающей паники. Его взгляд прошёлся по тёмному лесу, будто в попытках отыскать там подтверждение словам Кирштейна.       Лес не издал ни звука, словно шпион, наблюдая за ними с настороженным вниманием. Несколько долгих минут они стояли в напряжённом ожидании, когда вдруг из глубины леса донёсся приглушённый стук копыт. Звук становился всё громче, и вскоре из-за деревьев вынырнул всадник.       Жан с торжеством посмотрел в глаза Марко, и в лице Ботта мелькнула тень облегчения. Уверенность Кирштейна, как зараза, передалась его другу. Оба улыбнулись, как счастливые дети, и их взгляды с надеждой устремились вперёд, к долгожданной свободе.       Мощный конь с густой чёрной гривой и тяжёлыми копытами скакал галопом по дороге. Когда всадник заметил их, выглядывающих из лесной тени, то резко натянул поводья. Лошадь, мчавшаяся на полной скорости, встала на дыбы, жеребец заржал и едва успел остановиться прямо перед ними, заставив спешно отступить в сторону. Копыта погрузились в грязь, а из ноздрей, вместе с фырканьем, вырывался густой пар.       Над беглецами возвышался всадник — чёрная фигура, словно сошедшая со страниц мрачных средневековых легенд. Тёмный непромокаемый плащ едва скрывал очертания его статного силуэта. Из-под полей капюшона выбивались мокрые пряди волос, тоже чёрных, как уголь, которые падали на глаза и лоб, придавая ему зловещий вид.       В воздухе над ними раздался хриплый каркающий звук. Огромная ворона вылетела из темноты, и её крылья блеснули в лунном свете, предрекая беду.       Серые глаза всадника, словно два холодных клинка, впились в беглецов.       Ботт, почуяв неладное, неосознанно шагнул назад.       Интуиция кричала ему: это не тот, кого они ждали!       Он быстро понял, что всадник — не обычный странник и точно не их проводник. Нет. Этот мужчина был воплощением чего-то дьявольского, чего-то угрожающего, что пробуждало в его теле глубокий первобытный ужас. Всадник медленно откинул капюшон, и внезапно, словно вспышка молнии, память ослепила Марко.       Он узнал этого человека!       Он видел его однажды, среди блеска и славы на площади, когда мир вокруг замер в восхищении.       То был день свободы в Тросте. День, который навсегда отпечатался в его воспоминаниях: величественное шествие Разведкорпуса, синий флаг с крыльями свободы, реющий над шумящей толпой. И среди этого великолепия, рядом с суровым главнокомандующим Эрвином Смитом, ехал его верный соратник, правая рука — капрал Ривай Аккерман.       Человек, чья слава была ужаснее любого титана, чьё имя вызывало трепет в самых храбрых сердцах. Человек, что смело выходил за стены, оберегая род людской от чудовищ.       И что хуже — офицер Разведкорпуса, который застал их в момент позорного бегства.       Марко сокрушено прикрыл глаза.       Вот чёрт…       Им конец.