Глава 1. Предыстория, которая всем известна

Ëшицунэ знал, как составлять жизнеописание «правильно». Во-первых, чëтко обозначить время действия. Во-вторых, никогда ничего не писать прямо, если дело касается Химико и «бессмертных». Для этого есть иносказания, истолковать которые верно могут лишь те, кто знает правду. Первые записи были готовы через день, и Химико, радуясь как ребëнок, села их читать. К удивлению Ëшицунэ, уже первые несколько строк вызвали у неë смех. — Мне нравится твой возвышенный слог, — Химико подняла книгу на уровень глаз и принялась читать нараспев, будто сутру. — «Когда обращаются за примерами воинской доблести к японской старине…» Слушай, почему ты начал именно с четырëх легендарных воинов? Сразу намекаешь, что известен не меньше их?.. Хотя допустим, что Райко ты вспомнил, потому что он — твой дальний предок… — А ещё так сразу будет ясно, из какой я ветви Минамото, — добавил Ëшицунэ. Химико немного подумала и согласно кивнула. — А Фудживара-но Тошихито как-то с тобой связан? Хотя подожди, я сама вспомню. Она опустила книгу на колени и, сложив руки в молитвенном жесте, склонила голову. По словам самой Химико, эта привычка появилась ещё в первой жизни. Будучи в первую очередь лицом духовным, она часто делала вид, что обращается к богам, в то время как на деле сосредоточенно думала над решением. — Сдаюсь. Не припомню, — расстроенно вздохнула наконец Химико. — Мне Хидэхира-доно рассказывал, что он был правнуком основателя их рода, — подсказал Ëшицунэ. — О, интересно. А Тамурамаро тогда?.. Подожди, я поняла! — Химико радостно хлопнула в ладоши. — Ты же с четырëх лет жил в Ямашине и обязан был там видеть его могилу! Ëшицунэ поклонился, поздравляя с разгадкой. Ему было приятно, что Химико, читала с таким воодушевлением. — Это я всë к чему, — продолжала она. — К ним ты добавил… Масакадо? Химико посмотрела на Ëшицунэ вопросительно. Тот поëжился. Каждый «бессмертный», связанный с Химико, знал имя Тайры-но Масакадо. В своë время он «прославился», когда решил основать отдельное государство в восточных землях и объявил себя новым императором, за что жестоко поплатился. За ним послали карательные отряды, а его отрубленную голову выставили в столице. Среди «бессмертных» же ходят легенды о том, как вышло, что его призрачная голова до сих пор где-то на восточных болотах кружит над своей могилой и громоподобно смеëтся, совершенно выжив из ума и не отзываясь на человеческую речь. От одних рассказов об этом у Ëшицунэ пробегал мороз по коже. И если остальные имена упоминались скорее как дань эпохе, то к Масакадо отсылка была более осмысленной. — Ты, как всегда, сама внимательность, — Ëшицунэ усмехнулся и слегка поклонился. — Я ведь и сам немного выживший из ума, да и голова моя уже дважды была отрублена. Химико вздохнула и погладила Ëшицунэ по плечу: — Лучше бы ты правда был таким высокомерным, каким себя описываешь. Нас, конечно, приучают к скромности, но это не всегда идëт на пользу. Ёшицунэ взглянул на неё непонимающе, но спорить не стал. Всë-таки она была намного старше и мудрее. Химико опустила глаза на текст, но молчание еë продлилось не более мгновения. — А то, что ты дальше отсылаешься к Хунмэньскому пиру, — это намëк на твою будущую вражду с братом, в которой ты Сян Юй? Ëшицунэ опустил плечи от накатившего сожаления. Вот всë-то она понимает… Эту историю он вычитал в одной из книг, когда ещё сидел под надзором в храме Курама. Когда-то давно в Срединной земле правила жестокая династия Цинь, при которой народ очень страдал. И нашлись два полководца, решившие низложить извергов. Одного из них звали Сян Юй, а второго — Лю Бан. Так, по-дружески соперничали они за столицу и звание нового императора, но Лю Бан предал Сян Юя. И решил тот отомстить: устроил в честь Лю Бана пир в местечке под названием Хунмэнь, куда пригласил с намерением убить. Но от нерешительности своей так того и не сделал. И после воевали те полководцы друг с другом четыре года, как Ëшицунэ после своего триумфа над Хэйкэ четыре года скрывался от гнева брата Ëритомо. И победил Лю Бан, как победил брат Ëритомо, и основал новую династию Хань, как основал брат Ëритомо бакуфу Камакура. Восприняв молчание как подтверждение своих слов, Химико вернулась к чтению и в этот раз замолчала надолго. Что неудивительно: за коротким вступлением, как то было принято в жизнеописаниях у «бессмертных», следовала неинтересная предыстория, известная им обоим одинаково хорошо. Сначала — рассказ про восстание первого года Хэйджи, во время которого погибли отец и двое самых старших братьев Ëшицунэ. Потом — краткие сведения об остальных родичах, где Ëшицунэ постарался перечислить всë, что слышал от матушки и других людей. Далее — домыслы о том, почему та вернулась после побега из столицы. Будучи совсем маленьким, он об этом не спрашивал, а потом стало поздно… — О, так Киёмори-нюдо правда полюбил и сделал наложницей твою матушку? — вновь отвлекла от размышлений Химико. — Что? — рассеянно переспросил Ëшицунэ. — А-а, это… На самом деле, я не знаю. Просто об этом ходили слухи. А зачем ещё сохранять жизнь детям одного из зачинщиков восстания? Химико нахмурилась и поджала губы, пытаясь, видимо, вспомнить сама. — Мне кажется, это Сэймэй повлиял на императора-затворника Го-Ширакаву. А тот убедил Киëмори-нюдо сжалиться над невинными детьми. Ëшицунэ удивлëнно приподнял брови. Не думал он, что всë так просто… — Ну, он добрее меня, — Химико пожала плечами. — Я бы на месте Хэйкэ от всех вас избавилась. Судя по последствиям — и правильно бы сделала. Ëшицунэ хотел было согласиться, но вовремя вспомнил, что в таком случае не сидел бы сейчас здесь. — Так что он дважды спас тебе жизнь, Куро. Ëшицунэ решил сегодня же написать Сэймэю-доно и за всë его поблагодарить. Чем и занялся, как только Химико ушла. На следующее утро Ëшицунэ удивился, когда менять повязки к нему пришëл не кто-то из помощников Идзанаги-доно, а Мусашибо. На его поясе был повязан шибирадацумоно, какие носили все, кто здесь работал. Вслед за Мусашибо зашёл Широ с бинтами и кадкой воды. — Что вы тут делаете? — спросил Ëшицунэ. — Мы соскучились и попросили у Идзанаги-доно разрешения тут помогать, пока вы не поправитесь, господин, — ответил Широ. Створка двери снова открылась, и зашëл Идзанаги-доно. — Знаете, — сказал он, — всë-таки жестоко с вашей стороны проситься ко мне в помощь всего на полгода. Я же к вам привыкну, а потом буду скучать. — Да ладно вам, Идзанаги-доно, — стал успокаивать его Широ. — Стоит господину поправиться — как уже через несколько дней опять будет у вас с отравлением… — Скорее уж с новым переломом, — Идзанаги-доно сел возле Ëшицунэ и принялся распускать повязку, чтобы осмотреть ногу. — Или вывихом, — кивнул Мусашибо. — Или ранением… — Широ вздохнул и с сочувствием посмотрел на Ëшицунэ. Тому безумно хотелось на них всех обидеться, но в глубине души он понимал, что они правы. Пытаясь отвлечься, Ëшицунэ снова погрузился в воспоминания. *** Его жизнь началась тем же, чем и закончилась — изгнанием и смертельной угрозой. Впрочем, нынешний Ëшицунэ этому бы не удивлялся... но то была его первая жизнь. Ёшицунэ не прожил и года, когда лишился отца: Минамото-но Ёшитомо погиб в ходе восстания Хэйджи. Матушка Токива бежала из столицы. А с собой забрала самого Ёшицунэ и двух его старших братьев. О произошедшем он знал только со слов матушки. Почему она в итоге вернулась — Ëшицунэ не знал. Вероятно, убитая горем после смерти родной души, матушка поддалась наконец мольбам одного киотского аристократа, Ичиджо Наганари, и вышла за него замуж… либо господствовавшие в то время Хэйкэ приказали ей это сделать. Во втором браке матушка вскоре родила младшего брата Ëшицунэ, Ëшинари. А потом, когда Ëшицунэ немного научился говорить, он захотел выяснить, какой смысл несут белые светящиеся знаки над головами родителей и почему их нет у слуг — вместо этого, когда приблизишься, слышится шëпот, произносящий, кажется, их имена. А ещё — почему из груди матушки тянется обрывок нити, тоже белый и светящийся… От таких вопросов матушка побледнела и выронила мячик для кэмари, который Ëшицунэ перед этим бросил ей. — Что ты такое говоришь, сыночек? — она закрыла губы рукавами и всхлипнула. На глазах её выступили слëзы. — А вы… разве не видите их, матушка? Она зажмурилась. — Нет, не вижу. — А отец? — При мне он такого не упоминал. Пойдëм спросим у него. Всё ещё прикрывая одной рукой губы, матушка протянула ладонь, такую холодную в тот весенний вечер — и такую влажную от слëз. Ëшицунэ послушно подошëл и позволил отвести себя в рабочие покои Ичиджо-доно. Тот сидел за столом, с кистью в руке, над наполовину исписанным листом, и о чём-то думал. — Супруг мой! — войдя, матушка тут же опустилась на колени и склонилась до пола; Ëшицунэ последовал еë примеру. Зашуршала ткань шëлковых одежд, после чего Ичиджо-доно отложил кисть на подставку. — Что случилось, возлюбленная моя супруга? Матушка коротко всхлипнула. — Ушивака, расскажи, о чëм ты спрашивал меня в саду. Только теперь Ëшицунэ осмелился приподнять голову и взглянуть на Ичиджо-доно. — Я спросил о знаках над вашими с матушкой головами… — Каких знаках?.. — настороженно спросил тот. Ëшицунэ, чувствуя, что его сейчас начнут ругать, снова уткнулся носом в пол. — Над головой матушки написано «Токи-ва», а над вашей — «Ичи-джо Нага-нари». А у слуг знаков нет — я только слышу шëпот при их приближении, произносящий… имена, должно быть?.. Мне всего только хотелось знать, прав ли я. Матушка снова расплакалась рядом. Ëшицунэ приподнял глаза. Лицо Ичиджо-доно вытянулось, он смотрел растерянно. — Завтра я позову кого-нибудь, — наконец, раздалось натянутое. — Не плачьте, возлюбленная моя супруга. Матушка утëрла слëзы, поклонилась и коснулась плеча Ëшицунэ, призывая подняться. На следующий день к ним пришëл монах из храма поблизости и, пока слушал лежавшего в постели Ëшицунэ, которому с утра запретили вставать, кивал и хмурился, спрятав ладони в рукавах одежд. — Я бы посоветовал, госпожа, десять дней читать ему «Лотосовую сутру», для очищения души. Матушка горячо поблагодарила монаха, и тот откланялся. Потянулись длинные однообразные дни. Ëшицунэ засыпал и просыпался под разные голоса приглашëнных для чтения «Лотосовой сутры» монахов. К матушкиному горю, действия это никакого не возымело, ни через десять дней, ни через двадцать. Наконец Ичиджо-доно предложил попробовать что-нибудь ещё, и к ним в дом потянулась длиннейшая вереница всевозможных священнослужителей, онмëджи, лекарей и просто бродячих колдунов, обещавших избавить Ëшицунэ от неведомой хвори. Над ним читали молитвы и заклинания, размахивали руками и водили хараигуши. Призывали духов: его отца, деда, погибших вместе с отцом старших братьев, даже Киëмори-нюдо — ведь и живые могли вселяться в чужие тела и вредить. Комната полнилась запахами мака и бадьяна, а все перегородки были теперь завешаны амулетами. Ëшицунэ перепробовал множество отваров, чаëв и настоек; терпел иглоукалывание и прижигание моксой… Но ничто из этого не помогало. А потом в их доме появился высокий, взъерошенного вида бродячий целитель, живо напомнивший Ëшицунэ карасу тэнгу из сказок. Одежда его походила на монашескую, но была так изношена и столь сильно выгорела на солнце, что первоначальный цвет и предназначение еë угадывались весьма затруднительно. Окинув присутствующих острым взглядом по-птичьему выпученных глаз, пришедший решительно пересëк комнату и сел возле постели Ëшицунэ. — Они все — дураки, — целитель, над головой которого было написано «Соджобо», протянул Ëшицунэ кулак, безмолвно призвав подставить руку, после чего выронил на протянутую ладонь крошечный бумажный свëрток. — Что это? — осторожно подала голос матушка. — Лекарство, — ответил ей Соджобо, глядя при этом Ëшицунэ в глаза. — Теперь ваш сын перестанет видеть то, чего не должен. Все ахнули. По приказу, Соджобо принесли еду. Порошок он смешал с рисом и объяснил, что принимать снадобье следует тем же способом всякий раз, как проклятие возьмëт над Ëшицунэ верх. Матушка внимательно слушала и кивала, утирая при этом слëзы. Доев, Ëшицунэ настороженно замер. Хотелось, чтобы скорее подействовало, но ничего не происходило. Соджобо зажëг палочку благовоний. — Подействует, когда она догорит, — пояснил он. Слуг и любопытствующих из комнаты немедленно отослали; остались лишь матушка, державшая Ëшицунэ за руку, и Соджобо, который принялся нараспев читать всë ту же «Лотосовую сутру». Напряжение в комнате нарастало. Ëшицунэ настолько сосредоточенно следил за догоравшей палочкой, что перед глазами всë начало расплываться и раздваиваться. От волнения сердце билось так часто, словно готово было выскочить из груди, а во рту пересохло, и язык стал шершавым, как новая доска на энгаве. Ëшицунэ поднял глаза на матушку, чтобы попросить воды, и обомлел: никаких знаков больше не было — только весь образ стал до того невыносимо ярким, что глаза заслезились и захотелось зажмуриться. Соджобо замолчал. — Матушка, помогло… — прошептал Ëшицунэ не то в восторге, не то в ужасе. Глаза у матушки округлились. — Это правда? Ëшицунэ неуверенно кивнул. Матушка склонилась и порывисто обняла его: — Как же я счастлива, сыночек! Соджобо пообещал принести ещё чудесного снадобья на следующий день и удалился. Обрадованная матушка убежала рассказать обо всëм Ичиджо-доно. Ëшицунэ был несказанно счастлив, что избавился от своего недуга. И, впервые за много дней встав с постели, немедленно принялся срывать отовсюду пугающие амулеты. Руки дрожали от нарастающего беспокойства. В голове роилось одновременно столько мыслей, что сложно было на чëм-то сосредоточиться. Нужно было немедленно избавиться от ужасных рисунков, похожих на глаза… или нет. Да. Или… Ëшицунэ остервенело рвал на куски защитные амулеты, пока с улицы не послышался какой-то шум. И, тут же отвлëкшись, помчался в сад, чтобы залезть на дерево и посмотреть — вдруг там что-то интересное. — Ушивакамару! Молодой господин! Стоило Ëшицунэ допрыгнуть до нижней ветки и зацепиться за неё пальцами, как его сняли оттуда руки слуги. — Не-ет! Пустите меня! — пока Ëшицунэ несли к каменной тропинке, он изо всех сил вырывался и молотил ногами по воздуху. Но это ни капли не помогло. В итоге Ëшицунэ бессильно повис в чужих руках и расплакался. Лба коснулась ладонь слуги. — Молодой господин, у вас же лихорадка! Я немедленно доложу госпоже… От этого Ëшицунэ расплакался громче и закрыл лицо руками. Боги, он не хотел больше лежать в постели; только не снова… Слуга, которого звали Таро и чьего имени больше не было слышно, как и грозился, обо всëм рассказал матушке. Ëшицунэ вновь оказался в постели. Вскоре от рыданий он стал задыхаться, а слëзы больше не шли, несмотря на все попытки их выдавить. Позже пропал и голос. Перепуганная матушка пробовала напоить Ëшицунэ чаем, но глотать тот тоже не мог. Спал он долго и беспокойно. И без того чуткий сон раз за разом нарушали то вой неупокоенных призраков, слышавшийся в порывах ветра, то скрип, будто по саду разъезжала оборо-гурума, то глаза в ночном небе. Тени на шоджи напоминали то крылья тэнгу, то силуэт аманоджаку. К утру жар начал спадать, а когда в комнату вошла матушка, чтобы проведать, Ëшицунэ увидел над еë головой не прежние знаки, но светящееся белëсое пятно. Нужно было скорее принять лекарство, чтобы никого не расстраивать. Соджобо пришëл, как и обещал. В этот раз лекарство пришлось разводить в воде и осторожно заливать в рот — способность глотать к Ëшицунэ едва ли вернулась. После этого стало хуже. Он весь день дрожал и метался в лихорадке, пытаясь спрятаться от пугающих видений. На третий день вместо прежней взбудораженности пришла вялость, и Ëшицунэ просто молча лежал на месте, глядя в одну точку на потолке. Ничего; главное — что проклятие наконец отступило. И того же мнения были все домашние. К вечеру неожиданно пошëл дождь. Ëшицунэ ужасно хотелось попасть на улицу и омыть горящее лицо под холодными каплями, но он едва мог пошевелиться. В коридоре послышались шаги, и в комнату один за другим вплыли два призрака — перед глазами по-прежнему будто стоял плотный туман, в котором терялись очертания предметов. Ëшицунэ зажмурился: в руках один из вплывших держал фонарь, свет которого было до слëз больно видеть. — Я напугал вас, дитя? Ëшицунэ осторожно открыл глаза. Первый призрак был схож с большим белым пятном, в облике же второго Ëшицунэ едва мог различить цвета любимых матушкиных одеяний. Призраки приблизились. Белый опустился у постели и коснулся пальцами лба. — Как долго у него жар, госпожа? — прозвучало обеспокоенное. — Третий день, господин онмëджи, — матушка всхлипнула, и еë плач больно ударил Ëшицунэ по ушам. Он снова зажмурился. — Мне нужны пустая кадка, крепкий отвар из этих трав, — Ëшицунэ показалось, что белый призрак протянул что-то матушке, — вода и окаю. — Я позову слуг… Пока вокруг слышались топот и голоса, Ëшицунэ лежал с закрытыми глазами. Наконец всë стихло, и он почувствовал, как под плечи ему проникла чужая рука, помогая подняться. — Проглотить сможете? — спросил белый призрак. В ответ Ëшицунэ только закрыл и открыл глаза. Призрак вздохнул; помог запрокинуть голову и влил прямо в горло отвар, после чего уложил обратно. А выждав немного, заставил склониться над кадкой и двумя пальцами надавил на основание языка, отчего изо рта полилось что-то очень зловонное. Тело ослабло ещё сильнее, и Ëшицунэ тихо захныкал. — Потерпите немного, — сказал призрак ободряюще. — Вы умница. Ëшицунэ позволил влить себе в рот ещё отвара и повторить проделанное. Удивительно, но после этого мучившая последние дни дрожь немного утихла. Тело расслабилось в облегчении, и взгляд потихоньку стал проясняться. Белый призрак оказался мужчиной в одеяниях онмëджи. Он вроде улыбался, пока разводил что-то в чашке с водой. — Вот, — онмëджи снова помог Ëшицунэ сесть, чтобы тот принял лекарство. — К утру вам станет гораздо лучше. — Что вы намерены ему дать? — в голос матушки сквозь слëзы прорвалась злость. — Это всего лишь зола, госпожа. — Зола?.. — переспросила матушка удивлëнно. — Да, госпожа, — онмëджи уложил Ëшицунэ обратно. — Она безвредна, в отличие от того порошка. — Но то лекарство… — попыталась возразить матушка. — …Однажды довело бы вашего сына до смерти, — строго перебил еë онмëджи. Однако его лицо, которое Ëшицунэ теперь видел вполне отчëтливо, немедленно смягчилось, и дальнейшие слова прозвучали с прежним дружелюбием: — Не печальтесь, госпожа, в том нет вашей вины. Об опасности того снадобья знают лишь немногие лекари. — И как же теперь быть, господин? — матушка утëрла слëзы. — Ушивака поправится? А как же проклятье?.. — Госпожа, — мягко прервал еë онмëджи. — Моя школа придерживается мнения, что этим, как вы говорите, «проклятьем» боги отмечают тех, кому покровительствуют. В нëм нет ничего опасного. И смею напомнить, я просил принести окаю. Не могли бы вы уточнить, когда всë будет готово? — Х-хорошо, господин, — матушка немного повеселела от его слов и с поклоном вышла. — Ушивакамару, — обратился к Ëшицунэ онмëджи, когда шаги за перегородками стихли. — Как вы себя чувствуете? — Лучше… — ответил тот. — Вы можете прочитать знаки над моей головой? Ëшицунэ крепко зажмурился и открыл глаза. Белое светящееся пятно не до конца обрело привычный вид знаков, но странное чутьë, которым Ëшицунэ мог улавливать правильное чтение, наконец подсказало, что написано над головой онмëджи. — А-бэ-но Сэй-мэй?.. — неуверенно проговорил Ëшицунэ. Онмëджи с улыбкой склонил голову. Поняв, что наконец нашëл того, кто сможет всё объяснить, Ëшицунэ схватился за белый рукав и затараторил: — Достопочтенный господин! Вы правда знаете, что со мной? Абэ-но Сэймэй — это ваше имя? А боги, получается, любят меня?.. — Ушивакамару, — мягко прервал его онмëджи. — Не всë сразу. Да, у меня над головой написано моë имя, однако большего я сейчас сказать не смогу… В коридоре слышались приближающиеся шаги. — Как подрастëте — непременно посетите земли Ига, там вам помогут, — быстро сказал онмëджи, и двери, как назло, тут же открылись. — Земли Ига, — прошептал Ëшицунэ, пока запыхавшаяся матушка семенила по помещению и садилась на прежнее место. — Окаю ещё не готово, господин, — сокрушëнно сказала она. — Ничего страшного, госпожа, — онмëджи слегка поклонился. — Только накормите сына, как проголодается. И, уверяю вас, через несколько дней он окончательно поправится. А ещё… — он достал из-под верхней одежды два свëрточка, похожих на те, что приносил прежний лекарь. — Здесь та же зола. Если ребëнку вдруг станет хуже — дайте ему содержимое одного свëртка, смешанное с водой. — Премного благодарю вас, милостивый господин, — матушка приняла свëртки и поклонилась. На том онмëджи попрощался. К сожалению, слова о покровительстве богов над «проклятыми» не уняли страха Ичиджо-доно и других домочадцев. Матушка долго плакала и умоляла супруга оставить ей последнего сына, которого ещё не отняли и не заточили в монастыре люди Хэйкэ. Однако Ичиджо-доно был непреклонен: раз от проклятья избавиться нельзя, нужно избавиться от самого Ëшицунэ. Так, его вскоре после выздоровления отослали в место, называвшееся Ямашина. Там над Ёшицунэ продолжили читать сутры и очистительные заклинания.