Глава 2. Сын отцовской кормилицы

Химико пришла в сумерках, одетая в бело-красное облачение мико, и принесла с собой поднос ошики, на котором горкой были сложены охаги. На брошенную вчера посреди партии доску для го она даже не взглянула. — Устала… — вздохнула Химико, садясь. — Много работы? — спросил Ëшицунэ. — Пока ещё да. С приходом новой власти всегда так, сам знаешь. Он кивнул. Суета была закономерна: новое бакуфу установили восемнадцать лет назад, а с последнего крупного восстания прошло всего два года. Сэймэй-доно пока ежедневно отправлял доклады о том, каковы настроения при дворе и у остальной знати, есть ли недовольные, ждать ли новых бунтов, что с наследованием титула шогуна… Иначе новое бакуфу рискует повторить судьбу старого, когда действующий шогун погибнет, не оставив потомков, и власть под шумок перехватят его особо предприимчивые подчинëнные вроде Ходжо… Химико, которая явно тоже задумалась о своём, наконец поставила поднос на пол и подвинула ближе к Ëшицунэ. — Извини, я вся в работе. Вот — Тоë много наготовила, просила тебе тоже передать. Ëшицунэ с благодарностью поклонился. В своей первой жизни Тоë-доно была племянницей и преемницей Химико на посту мико-правительницы; в последующих же стала еë главной помощницей в хозяйстве и делах храма. Лишь усилиями Тоë-доно тот походил на настоящий. На деле же там не было даже священника; все пристройки, кроме зала для молений, занимал личный архив Химико; а в павильоне, где должно храниться изображение главного божества, находился «храм предков» — рабочие покои, откуда она влияла на дела в мире за пределами Обители. — Спасибо, — Ëшицунэ поклонился и взял охаги с вершины. — Написал что-нибудь? Не отрываясь от еды, он взял с рабочего стола раскрытую на последней исписанной странице книгу и передал Химико. — Только не говори, что брат морит тебя голодом, — усмехнулась та, когда Ëшицунэ съел третью охаги подряд. — Что ты, я просто соскучился по готовке Тоё-доно, — ответил он. — Как нога? — спросила Химико скорее из вежливости: Ëшицунэ точно знал, что Идзанаги-доно обо всëм ей докладывает. — Чешется, — признался Ëшицунэ. — Если бы не перевязки… — Ты бы давно прыгал по комнате на одной ноге и умолял снять с тебя бинты, — Химико улыбнулась, видимо представив эту сцену. В это время совсем стемнело, и Химико зажгла фитиль в медной плошке с маслом на высокой подставке, которую сегодня принесла Мика-доно. А затем придвинулась ближе и погрузилась в чтение. Подробно описывать свои злоключения в Ямашине Ëшицунэ не стал, а сразу перешёл к тому, как его отправили в храм Курама с намерением запереть там навсегда. Пару страниц спустя Химико вздохнула и посмотрела на Ëшицунэ. — Куро… ты всерьёз полагал, будто кто-то поверит, что родная мать сама решит обречь своих малышей на участь монахов? Ещё и в разных храмах далеко друг от друга? Ëшицунэ поднял глаза к потолку. — Ну Химико… Я же пишу это исключительно ради твоего развлечения… — Вот и нет, — возразила она и снова опустила взгляд на текст. — А зачем тогда? — спросил Ëшицунэ. Она посмотрела на него искоса. — Я хочу себе новую историю в архив. Ëшицунэ как чувствовал, что она чего-то недоговаривает. Предыдущая жизнь, в которой его знали как героя — Кусуноки Масашигэ, — вообще-то тоже была довольно занятной. Всë-таки тогда он уничтожил бакуфу Камакура и регентов Ходжо — всех тех, кому ещё в первой жизни своей смертью открыл путь к власти. Конечно, в итоге Ёшицунэ (под личиной Масашигэ) проиграл из-за ошибки союзника и героически погиб в очередной битве, открыв путь к созданию нового бакуфу… Но Химико попросила описать именно первую жизнь, хотя прекрасно знала, как он не любит те далëкие события… Тут она рассмеялась. — Ой, с таким рвением, как написано, ты изучал разве что военные трактаты. Сколько раз находила тебя под утро спящим от усталости… Писать правду было бы слишком скучно, иногда стыдно, а часто она ещё и слишком близко подбиралась к тайнам «бессмертных». Поэтому Ëшицунэ представил себя самым благонравным учеником за всю историю храма… чтобы не упоминать свои ночные вылазки в столицу, ссоры с наставником и непотребные мечты о побеге и Соджобо с его кланом тэнгу. — Истинно так... — Ëшицунэ поклонился со смущённой улыбкой. Зато насколько он ненавидел сутры — настолько же любил военные трактаты. Во второй жизни, когда Ëшицунэ было лет пять, он наконец дорвался до личного архива Химико и смог заново изучить «Искусство войны» и остальное классическое семикнижие… да ещё комментарии ко всем этим трудам, да ещё другие трактаты по военному делу, да ещё измышления самой Химико обо всех произошедших в стране битвах от древности и до нынешнего времени… Тогда еë письменный стол, за которым она разрешила заниматься ночами, казался воплощением Чистой земли… — Ой, Куро… — Химико нахмурилась и поднесла палец к губам. — Для брата у тебя какое-то мудрëное иносказание вышло, не находишь? Следующая глава, о содержании которой говорила Химико, была о судьбоносной встрече Ëшицунэ со старшим братом Имавакой, а в то время — монахом Дзэнсэем, по прозвищу Свирепое Преподобие. Только пришлось заменить его на другого человека. Во времена храмовой жизни им нельзя было видеться, и эту тайну Ëшицунэ намеревался хранить и впредь. — Почему? — удивился он. — Того монаха и моего отца выкормила одна женщина, а значит, если заменить отца на меня, то выходит, что я встретился не просто с братом, а с братом от одной со мной матушки. А если учесть, что он происходил из семьи людей свирепых… — Ладно-ладно, убедил, — засмеялась Химико. *** Когда Ëшицунэ наконец надоело целыми днями слушать «Лотосовую сутру», он догадался соврать, будто бы излечился. Обитатели усадьбы, где Ëшицунэ теперь жил, сначала не верили, но он достаточно хорошо притворялся, чтобы переубедить их. Тогда, обрадованный, престарелый глава дома отправил слугу оповестить Ичиджо-доно, и Ëшицунэ уже понадеялся, что его вернут домой, однако им отказали. Лишь матушке теперь позволялось иногда навещать его. Так прошли годы. Ëшицунэ научили читать и писать на родном языке и на китайском, играть на флейте — и в целом готовили к жизни придворного. Наловчившись же писать простейшие знаки, Ëшицунэ стал обращать больше внимания на то, как выглядят над головами имена окружающих. У матушки была простенькая скоропись, у учителя каллиграфии наоборот: знаки ровные, как на печатях. У главы дома же начало каждой новой черты так и норовило обратиться кляксой, будто он каждый раз задумывался, правильно ли пишет… Ëшицунэ было десять, когда однажды матушка пришла к нему заплаканной, в сопровождении важного человека. Над его головой тощими оборванными линиями было выведено: «Тайра-но Нориакира». Спина у него была прямая, как палка, а взгляд надменный. В руках же человек нëс сложенный конверт, будто китайский чиновник — дощечку для записи приказов. Матушка поспешила к застывшему на энгаве Ëшицунэ, жестом приказала сойти во двор и опуститься на колени; сама же села рядом. Человек дождался, пока оба склонят головы, и дребезжащим голосом объявил: — Высочайшее повеление из Рокухары! Младший сын мятежника Минамото-но Ëшитомо, зовущийся Ушивакамару, приговорëн к ссылке в храм Курама для пострига в монахи! По спине пробежали мурашки. Ëшицунэ хотел вскинуть голову, но вежливость позволяла лишь поднять глаза на посланца. — Мятежника?.. — растерянно переспросил он. — Отбыть нужно немедленно, — человек будто не слышал его. Матушка рядом всхлипнула и прикрыла лицо рукавом. — Молю, дайте мне проститься с ним… — Вам уже оказали достаточно милости, когда позволили оставить ребëнка вблизи столицы, — ответил человек брезгливо. — Впрочем, если это не продлится долго… Матушка поклонилась и протянула Ëшицунэ парчовые ножны, которые тот прежде не заметил среди складок еë широких рукавов. — Сыночек, прежде я скрывала это от тебя, но теперь знай: ты — сын императорского конюшего левой стороны Минамото-но Ëшитомо. Твой покойный отец перед разлукой просил отдать тебе эти мечи, когда ты подрастëшь. Береги их как память о нëм. Только теперь, с поклоном приняв драгоценный дар обеими руками, как делали другие взрослые, Ëшицунэ понял, чьë имя всегда висело над обрывком нити, тянущейся из груди матушки. «Ëшитомо-сама» — его отец. По которому она, судя по всему, тоскует. Матушка с плачем обняла Ëшицунэ, прежде чем по знаку посланца во двор вошли двое вооружённых стражников. Они грубо вырвали Ëшицунэ из еë рук и вывели за ворота, где их ждал остальной конвой. У главных ворот храма их встретили двое: «Токобо» и «Какуничи». У первого знаки над головой были ровные и почти квадратные, как в книгах, а у второго больше небрежные. Ëшицунэ, который всю дорогу украдкой вытирал слëзы, прижимая мечи к груди, нахмурился лишь сильнее. Посланец Хэйкэ поручил Ëшицунэ заботам братии и удалился. — Дитя, — обратился к нему «Токобо» после лëгкого кивка, — пойдëмте в главную залу, выберем вам новое имя. В храме уже собрались монахи. Ëшицунэ молчал всë то время, пока представлялись настоятель, кем оказался Токобо, и новый наставник Какуничи. Когда наставник после недолгого совещания написал на храмовой бумаге и выставил на всеобщее обозрение новое имя Ëшицунэ — Шанао — тот поклонился. Жить ему теперь предстояло в келье наставника. Перед сном Ëшицунэ, сидя на куске тонкой циновки, служившей постелью, робко спросил: — Преподобный наставник, вы знаете что-нибудь о моëм отце, Минамото-но Ëшитомо? Наставник тяжело вздохнул. — Я никогда не видел его. Слышал только, что он участвовал в мятеже первого года Хэйджи. — А какого он был рода?.. — Шанао, напомни об этом завтра, и я отведу тебя в архив. Сейчас пора спать. Как и обещал, на следующий день наставник отвëл Ëшицунэ в архив и показал длинный свиток с родословной, начинавшейся именем светлого императора годов Джоган, Сэйвы. Внуком его был сын Шестого принца, Цунэмото, которому пожаловали семейное имя Минамото, и от которого они вели свой род, называвшийся «Сэйва Гэнджи». Потом, через внука Цунэмото, Минамото-но Ëримицу… «Это же сам Райко! В Ямашине мне столько рассказывали о его подвигах!» — восхищëнно подумал Ëшицунэ, пока наставник, щурясь, вëл палец вниз, прослеживая род дальше. …через деда Тамэëши и отца Ëшитомо… и вот палец наставника замер на имени Ушивакамару, вписанном будто бы чуть небрежнее остальных, как если бы делали это впопыхах. — Вот, Шанао. Ты — потомок светлого императора Сэйва в десятом колене. А это — твои братья и сëстры. Ëшицунэ внимательно посмотрел туда, куда показывал наставник. Вместо имëн сестëр стояло лишь два знака «женщина», а братьев он насчитал восемь. — А где мне их найти, наставник? — спросил Ëшицунэ. — Двое старших погибли вместе с отцом, а остальные такие же ссыльные, как ты. Потому видеться вам нельзя. Ëшицунэ, хоть в душе и ждал такого ответа, всë же сильно расстроился. До следующего утра он не мог уснуть, размышляя о своëм будущем. На ум всë приходили имена братьев. Хë-но скэ Ëритомо — наставник сказал, что он в Идзу. Имавака — в храме Дайго; Отовака — точно неизвестно, но вроде как тоже в столице. Где остальные — не знает даже наставник. И что со всем этим делать — решительно не ясно. После часов раздумий появилась первая здравая мысль — найти кого-нибудь из братьев, хоть Имаваку. Но где находится храм Дайго, Ëшицунэ не знал. Надо бы как-то спросить у наставника, но он точно обо всëм догадается. Потому нужно улучить время и сбегать узнать у кого в столице. Ëшицунэ принялся наблюдать за наставником, изучая его привычки. Первое и самое очевидное, что он заметил, — тот не прочь был вечером пропустить пиалку-другую сакэ, после чего становился рассеяннее. В таком положении уж точно не спросит ни о чëм лишнем. Воспользовавшись этим, Ëшицунэ стащил из монастырского амбара два кувшина, дождался, пока наставник снова сядет пить, и явился к нему, сделав лицо как можно более одухотворëнным, но при этом скромным. — Преподобный наставник, — позвал он с порога. Тот устало вздохнул, поднял глаза и недовольно нахмурился. — Тебе что-то нужно, Шанао? — он выпил содержимое пиалки, которую держал в руках. Ëшицунэ застенчиво опустил глаза. — Я… Я хотел поговорить с вами, наставник… — Ты наконец решил взяться за ум? Надо сказать, что особым прилежанием Ëшицунэ с самого начала не отличался. В Ямашине он ещё мог стерпеть уроки манер или стихосложения, после которых ему разрешали отдохнуть… Но бесконечное изучение сутр навевало такую тоску, что он готов был отвлечься на что угодно, хоть на скачущих по двору птиц, только бы не уснуть. — Да, наставник. Но я пришëл к вам не просто так, а с подарком. Он достал из-за спины кувшины, и наставник сразу оживился, закивал и похлопал по месту рядом с собой: — Ох, так бы и сказал сразу, — голос того заметно подобрел, губы расплылись в улыбке. — Ты проходи, садись. Какой у тебя вопрос, Шанао?.. Ëшицунэ сел рядом и услужливо наполнил пиалу наставника. — Я не понял историю из третьего свитка «Лотосовой сутры», — Ëшицунэ всеми силами пытался делать вид, что ему стыдно. — Почему всë-таки состояния Будды можно достичь, только если следовать пути дайджо буккë? Наставник выпил сакэ и вздохнул: — Если бы ты с самого начала внимательно меня слушал… — он принялся было заново рассказывать то, что говорил днëм, но Ëшицунэ и на этот раз благополучно всë прослушал, старательно подливая наставнику, пока тот не уснул на середине фразы. Той ночью Ëшицунэ узнал у одного прохожего, где находится храм Дайго, и даже успел покрутиться у ворот, но вскоре пробил час Тигра. Пора было возвращаться, пока наставник не проснулся и не заметил отсутствие своего нерадивого ученика. На следующую ночь Ëшицунэ в храм Дайго всë же проник. «Брат Имавака такой же ссыльный, как я, — рассуждал он, пытаясь сориентироваться в незнакомом месте. — И значит, скорее всего, живëт в келье наставника, а не с остальной братией…» Миновав кухонные пристройки и общие покои монахов, Ëшицунэ добрался до келий священнослужителей. Он всë время оглядывался, чтобы никому не попасться, но вдруг дверь в одну из келий отворилась, и к нему поспешил грозного вида молодой монах по имени «Дзэнсэй». — Кто ты и что здесь делаешь? — спросил он сурово. Ëшицунэ зажмурился и склонил голову. — Простите, господин, я лишь ищу своего брата. Мне сказали, что он живëт здесь. — Какого брата? — Имаваку… Повисла тишина. Чувствуя, как гулко бъëтся сердце, Ëшицунэ открыл глаза и медленно поднял голову. — Ушивака?.. — голос монаха дрогнул. Ëшицунэ неуверенно кивнул. Коротко оглядевшись, монах схватил его в охапку и поспешил обратно к келье. — Что ты здесь делаешь, глупый? — тихо спросил Дзэнсэй, плотно задвинув створки двери. Он наконец отпустил Ëшицунэ и всë гладил его по голове, будто не веря происходящему. Глаза Дзэнсэя покраснели и блестели в дрожащих отсветах масляной лампы. — Я правда хотел найти тебя, брат, — Ëшицунэ почувствовал во рту горечь. — Глупый какой… — Дзэнсэй вытер слëзы рукавом и потянул ближе к свету. — Дай хоть посмотреть на тебя. Ëшицунэ и сам не мог поверить, что видит наконец кого-то родного. Теперь, когда Дзэнсэй не хмурился, в его лице виделись и матушкины черты, и собственные. Даже имя будто стало больше ему подходить: сначала Ëшицунэ показалось, что оно выписано слишком изящно для такого грозного человека… Глядя так друг на друга, оба расплакались. — Сколько лет прошло?.. Десять? — голос Дзэнсэя звучал теперь так мягко, будто матушкин. — Да-а… бра-ат… — протянул Ëшицунэ, всхлипывая. — Надо же… Когда я видел тебя последний раз, ты только и мог, что смешно пускать слюни… — Дзэнсэй снова утëр слëзы рукавом и улыбнулся. — И всë норовил ухватить матушку за прядь волос… Ëшицунэ спрятал лицо в ладонях от смущения. — Где ты сейчас живëшь? — перешëл брат к более насущным вопросам. — В храме Курама… — Тебя ещё не стригли, — Дзэнсэй скорее утверждал, чем спрашивал. Ëшицунэ склонил голову. Догадаться о том было просто: свои длинные и гладкие — в матушку — волосы он всë ещё собирал в высокий хвост, а не сбривал, как полагалось принявшим постриг монахам. — Ох и плохо тебе будет, если всë же постригут… — протянул Дзэнсэй, предостерегая. — Этим тебя заставят отречься от всего мирского. Не будет ни выпивки, ни женщин… ни войны, — последнее он произнëс особенно удручëнно. — Чëртов Киëмори-нюдо убил отца и разлучил нас; за это я ненавижу весь род Хэйкэ. После пострига у меня в жизни осталась одна радость — бить этих проклятых Хэйкэ, где только встречу. За это меня зовут Свирепым Преподобием. Ëшицунэ почувствовал, что краснеет от восхищения. До дрожи хотелось спросить, не доводилось ли брату бить человека по имени Тайра-но Нориакира, с вытянутым, будто крысиная морда, лицом… но Дзэнсэю лучше не знать про одержимость, и Ëшицунэ лишь благоразумно заверил: — Обещаю, что никогда не постригусь в монахи, брат. Дзэнсэй кивнул. Пока не начало светать, он тайком вывел Ëшицунэ за пределы храма и обнял на прощание. Однако по возвращении, возле двери в келью, Ëшицунэ ожидал наставник. — Шанао, что ты опять устроил? — недовольно спросил он, потирая глаза. — Только я проснулся от жажды, смотрю — а тебя нет. Как это понимать? Ëшицунэ низко склонил голову. Нельзя рассказывать о том, где он был. Никому нельзя. — И потом. Откуда ты, чëрт возьми, брал сакэ? Уж не из амбара ли? Ëшицунэ низко поклонился, всë же почувствовав укол стыда: наставник не сделал ничего плохого, а с ним так поступили… — Шанао, я не хочу с тобой ругаться, — со вздохом продолжал наставник. — Но когда ты уже поймëшь, что я и преподобный наш настоятель головой отвечаем за надзор за тобой перед самим Киëмори-нюдо… «Который убил моего отца, разлучил с матушкой и братьями и заточил в вашем проклятом храме», — подумал Ëшицунэ, стиснув зубы, чтобы случайно не сказать это вслух. Глаза больно защипало. — Ещё один побег — и я прикажу побить тебя палками, — пригрозил наставник. Ëшицунэ решил для себя, что при следующих вылазках в столицу будет осторожнее. Чтобы «отвадить от всяких глупостей», Ëшицунэ отправили помогать переписывать сутры в храмовый архив. Занятие это отнимало часы. Когда же Ёшицунэ надоедало, он бродил между стеллажами, выискивая что-нибудь поинтереснее священных текстов. Так, наткнувшись на военные труды, он с удовольствием прочëл и «Искусство войны», и «Лютао», и всë, что смог отыскать среди книг и свитков. Однажды он нашëл трактат по гаданию авторства Абэ-но Сэймэя и улыбнулся сам себе. Ëшицунэ всегда с теплотой вспоминал того, кто когда-то подарил ему надежду, что он не один. «Земли Ига… там вам помогут», — снова прозвучало одновременно в разуме и в сердце. От радости захотелось даже похвастаться наставнику. — Наставник! — обратился к нему Ëшицунэ, когда тот пришëл проверять написанное. — Что, Шанао? Ты опять читал не то, что нужно? — Наставник, а вы когда-нибудь видели Абэ-но Сэймэя? — Ëшицунэ так хотел поделиться своей радостью, что пропустил вопрос мимо ушей. Однако наставник нахмурился и с подозрением покосился на выглядывавший из-под открытого свитка синий корешок трактата. — Как такое возможно? — вздохнул наставник. — Абэ-но Сэймэй умер ещё во втором году Канко… Ëшицунэ напрягся и попытался улыбнуться как можно глупее. Он понятия не имел, когда был этот «второй год Канко». Судя по всему, до рождения Ёшицунэ. Ведь он появился на свет в первом году Хэйджи и на своëм коротком веку никакого девиза «Канко» не застал… Но ведь был человек с точно таким же именем над головой! Ëшицунэ помнил, как говорил с этим человеком, держал за рукав; тот беседовал с матушкой и давал лекарство… Ну не бывает же таких совпадений! Как может существовать ещё один онмëджи по имени Абэ-но Сэймэй?.. Боги, только бы сейчас не выдать себя. Ëшицунэ давно смекнул, что, если о призрачных именах и проклятии молчать, то никто сам не догадается. — Шанао… ты ничего от меня не скрываешь? — Нет-нет-нет! — Ëшицунэ замахал руками. — Простите, наставник, я… я правда не знал, что он уже умер. — Ну теперь знай, — наставник посмотрел косо, после чего взял в руки исписанные листы и наскоро проверил. — Чем заниматься глупостями, лучше бы делал что велено. Тут не переписано и половины. — Простите, наставник, — Ëшицунэ вполне убедительно изобразил на лице стыд. Чуть не выдал себя, ещё и так глупо! Господин Сунь-цзы был бы им очень недоволен. Во время очередной ночной вылазки Ëшицунэ, как обычно, играл на подаренной матушкой флейте, когда из ворот ближней усадьбы, над которыми склонила ветви высоченная сосна, на улицу вышел человек со знакомым именем над головой. Соджобо. Ëшицунэ тут же перестал играть и сунул флейту за пояс. Соджобо бросил взгляд из-под ветхой касы и, отвернувшись, пошëл в другую сторону. Ëшицунэ заинтересовался, куда тот направляется среди ночи, и решил за ним проследить.