Часть 2. Сломанные декорации

Юрий Ростиславович Холмогоров, профессор астрофизики и член Российской академии наук, человек в высшей степени собранный и всегда безукоризненно отдающийся работе, впервые влюбился в космос еще тогда, когда о нем толком ничего не знали. Влюбился и – как-то уж так вышло – больше так и не смог найти для себя иную любовь.    Неудивительно, что своего первенца ученый окрестил именем бездонного пространства вселенной, холодного вакуума, в котором тонет все сущее. А младшую дочь назвал по имени звездной величины в составе созвездия Змеи, за которой наблюдал несколько лет.    А л и я.    Не угнаться за четырьмя буквами, ловко скользящими по кончику языка. Как мимоходом пронесшаяся искра. Как теплый ветер в темном августе: ласково, быстро, неуловимо.    В отличие от своего отца, Алия Холмогорова никогда не интересовалась наукой. Да и с учебой ей сладить было трудно: на факультет международных отношений поступила совсем не из собственной охоты, а по чужой указке. Потому что должна. Потому что так надо. Старший сын оправдать надежд не смог, значит, обязанность поддерживать авторитет семьи возлагалась на плечи младшей дочери.    Логика в этом, наверное, была. Только какая-то своя собственная, непонятная Алии, вечно рвущейся на свободу. В душных поточных аудиториях, где даже стены отдавали запахом конъюнктуры под изящным соусом «лучшего образования в стране», душа всегда чертыхалась, отнекивалась до последнего.    Но внутренний дискомфорт Холмогорова ничем не выдавала – то, что в ее представлении не походило на идеальную и безмятежную картинку, подлежало немедленному устранению. Из головы, из мыслей, из поля зрения.    Потому что она привыкла желать и тянуться к одному только совершенству. А может ли быть иначе, уже не знала.    Алии приходилось сохранять декорации своего спектакля в приглядном виде: так, чтобы отцу не было стыдно, а все вокруг продолжали с восхищением лепетать о безукоризненном, высоконравственном облике профессорского семейства.   Правда, после наступления нового времени в новой стране, тяжелые театральные падуги стали трещать по швам. Виной тому был и зародившийся из ниоткуда бизнес старшего брата, и искушения, заполонившие собой все вокруг, и откровенная моральная усталость.    Поэтому последние несколько лет Алия Холмогорова проводила в безотчетном, пестром круговороте студенческой жизни среди таких же, как она: глупых детей вполне себе умных родителей. Рекой лилась иностранная речь и импортные товары, пахло американским табаком, французскими духами, новыми машинами, но больше всего – и от этого никуда не получалось деться – пахло прожигаемой, потерянной юностью в тоскливых попытках перекрыть пустоту яркими фантиками.    За все свои двадцать с небольшим младшая дочь Юрия Ростиславовича Холмогорова отличилась только одним талантом: играть, не выдавая себя настоящую. И виртуозно жонглировать собственной жизнью.    Когда в университет Алии поступил смугловатый, жилистый паренек-эмигрант из Мексики, брату почти сразу же пришла в голову идея подзаработать, наладив связи с иностранными «партнерами». Оборот порошка в жаркой стране был просто гигантским — и, с легкой руки Холмогоровой, бригада заполучила выход на серьезных людей. Сделка должна была пройти отлично, если бы не состоявшаяся в последний момент облава, итогом которой стало похищение Алии на следующий же день. Она смутно помнила, что случилось после последней пары в среду — только чьи-то грубые руки, тонированную машину и аэропорт. Когда проснулась, перед ней уже были стены высокого особняка под Мехико, густо залитые южным солнцем. Охранники не сильно церемонились с гостьей — могли забыть принести еду, пару раз избили «для профилактики». Она не знала, сколько времени прошло, какой сейчас день и что будет дальше, как, в общем-то, не знала всю свою жизнь. Только пена стремительного, яркого веселья теперь сменилась грустным, призрачным существованием в четырех стенах. Алия ходила по комнате, точно приведение, периодически бросая взгляды на окно под потолком — единственный источник света в этой темнице.    Но сегодня все было иначе. В безлюдном замке чувствовалось оживление. Охрана увеличилась в количестве, принимала каких-то людей в костюмах, ходила туда-сюда, нервно всматриваясь в бездонный, плавящийся розовато-оранжевыми разливами горизонт.    Алия прислушалась, распознавая американскую речь (за то стоило благодарить все те же душные стены университетских аудиторий), и от полученной информации сердце стало биться в разы быстрее. Преступники волновались: ползли слухи о возможном приезде одного из членов московской бригады, который хочет вернуть назад невинную пленницу и отомстить предателям.    Кто это может быть? Космос, Фил, Саша, Пчела? Спустя два часа Алия услышала заветное «Белобрысый такой, ловкий, как черт. Типичный русский» — и поняла, о ком идет речь.    Проворной, тонкой, высохшей от нехватки еды, Алии удалось незаметно стянуть у одного из мужчин телефон, пока тот дремал, спасаясь в царстве Морфея от невыносимой жары. Дрожащими пальцами она набрала номер, что почему-то помнила наизусть, и затаилась. Адреналин отзывался болезненной, горячей пульсацией в висках. Возьмет ли трубку?    Наконец, гудки сменились характерным потрескиванием. Надежда загорелась внутри мерцающей, вдохновляющей теплотой — то была жажда жить, которую Холмогорова никогда не испытывала раньше.    — Алё, Вить, это ты?