Глава 4.Грейнджер защищает бессмыслицу бытия

Посмотрим со стороны Грейнджерушки. В её воспоминаниях всегда туманно-сыро, но это никак, дрогой читатель, не связано с нашей историей. Почти никак, но сейчас не об этом! Не о 1997! Короче, рука её ещё болела от гнева, когда она вернулась в осиротевший жалкий домик и прошла мимо счастливых физиономий покойных. Их вещички не убирала — казалось, так она продлевала их увядший смысл, то, что после них осталось хотя бы в памяти, ведь это так престрашно, что можно пережить войну и умереть глупо, бестолково, некрасивеньким образом — в какой-то нелепейшей, штамповой автокатострофе! Что б вы понимали, она пребывала в такой терра-инкогнито депрессии, какую ещё не исследовал ни один психолог или психиатр, поскольку обыкновенно эта стадия заканчивалась выходом из игры в разы раньше, чем кто-либо мог начать разговор. Но Грейнджер с этим не спешила. Да и зачем? (Всё верно-верно, дрогой читатель, ленитесь в этом плане, ни сколечко не шевелитесь, ведь выйти из «игры» всегда могла помочь подруженька-судьба, руки прочь от себя! А сколько лишних действий —фу! Да лучше сока виноградного попейте! А что такого? Автор, что?! Есть такой бренд сока «Херес»! Грейнджер бы пошло!). Ни Гарри Поттер — новое счастье аврората, новое достижение популярности и пик эффективности сего учреждения, переполненного бежавшими Пожирателями, как банка с килькой, — ни тем более Рон Уизли — посредственная, но старательная звезда Лондонской квиддич-команды, — не в силах были ей помочь. Первое время как верные друзья они держали на подхвате платочки для слёз и скорби подруженции. У Поттера платок был лощёный, вечерний, с золотой вышивкой на заказ, и пахло от ткани деньгами и какой-то восточной ягодой. А платок Уизли был в нессиметричную клетку не из-за рисунка, а из-за состояния, в котором тот его содержал в своём кармане вперемешку с детскими жвачками, которые надувались в большие шары, в отличии от жвачек для взрослых. В общем ни платки, ни уговоры, ни жвачки, ни поддержка друзей не помогала — Грейнджер твёрдо держалась за апатию и мрачным, сухим взглядом гасила всякий энтузиазм спасателей в утробе. Наконец, Поттер и Уизлечка сдались и предпочли отдаться волоките похорон, чем сидеть часы, а то и дни с молчаливой бедняжкой. Но и здесь несчастной не дали покоя! На неё насела более тяжёлая артиллерия в лице старшего поколения женщин — Молли Уизли и Минервы Макгонагалл. Они не то, что взяли Грейнджер под своё крыло… Они её своими крыльями придавили! От их нежного давящего оперения: бесед, поездок, уверений — бедняжка едва не валилась с ног, но и это не помогало. На брошенные в Гермиону факты добра, светлости бытия, восторга победушки она кивала головой, а потом так смотрела, что и они заражались грустной токсичностью. Потому что она-то знала то, чего не знали, а вернее, не помнили они! Да и вообще дело не в той опытной руке легилимента, которой удалось коснуться их сознания! Глобальнее берём картинку, дамочки и господушки! Война — страшная наука. Она дементерит, жатвует человечество и омывает кровавым соком поля — какое ещё нафиг весельюшко, а? Какая новая жизнь, а? И неужели кто-то в здравом уме после такого радуется и танцует джигу, а, мадамушка Макгонагалл? Чему радоваться-то? Кому оды петь? Кто будет строить новые дома, кто будет сеять злаки, а? Кто вообще после такого согласится рожать? А самое главное — зачем? Гермиона Грейнджер не понимала: всё равно раз в столетие у людей случался перекос и они творили гадости ради очередной бешенной индейки, которая проживёт от силы несколько десятков лет. И всё зачем? И почему? И хорошо, если смерть наступала в момент сраженья за добро, тогда жизнь вроде бы имела смысл (хотя это ещё как посмотреть, знаете ли!). Но какой смысл в смертях нелепейших? В смертях от какой-то магической розеолы, например? Признаться, даже ваш покорнейший Никтож Никтошевич задумался! Ну, очевидно, высший замысел здесь был! Где-то, как-то! Хотя бы для дедлайнов Фей-феивича и его зарплаты! Минервушка тоже терялась с Грейнджер, пока, ах-аллилуя, не признала, что и в мерзком, гаденьком, на её-то взгляд, салазаро-слизириньском коварстве, нет-нет, а содержалось благо! И вот… Оплот чести и морали припомнила нашей ходячей апатии заветные слова! Что кто-то как-то обещал, что вот поможет, что поддержит: нога-ногешенькой там — взмах палочкой и заклинание «дочьвспомнибыстра», и вжих! — тотчас воскрешать бедненький пострадавший замок в непременно розовом хэппиэндском закате! — дай только битве завершиться, дай только гада уморить! И год прошёл, и где же это, Грейнджер, где? Короче, отвертеться при таком раскладе не удалось бы даже гайке. В Хогвартсе на неё сбагрили перепроверку расписания, контроль за старостами и (вот моё любимое!) драки между домовиками. Ты только, дрогой читатель, представь, что эти полудохлые сфинксо-переростки удумали-то! — «поясни за шмот»! Ах, осуждаю эти пустые амбиции, эти луивитонские заскоки и эти безвкусные бренды! То ли дело у меня пошив — что ни изделие, то произведение искусства! Так что пользуясь случаем, прорекламирую фейфейковичный бренд свой. Да, что ж такое, автор, ай! Короче, короче, короче. Драк было много. Какие-то аморалы на этих рыльникобитиях поднимали ставки и дурили честных Фей! А это осуждается вдвойне! Неудивительно, что мисс Грейнджер их гаденькую лавку-то прикрыла! Так и надо! Без страсти, без энтузиазма! Сухо, строго! И знаете, что отчебучила главный морализатор века Макгонагалл? Осудила! Укорила! За покровительственный долг она считала — вливать в помощницу интерес к жизни: к мужчинам, к блюдам, к приключениям — взять ту же экскурсию в долину мяты, которая обещала им по-полной космический улёт! И что Макгонагалл увидела? Вместо пропагандируемого капредиема, Грейнджер даже душнила без должного порыва, без удовольствия! Как это, как?! Это давало повод сердобольно-упрямой Минерве, этой инфоцыганочки и будущей королеве всяких инста курсов, перевоспитывать беняжку и дарить ей мышление богини, не меньше. А следовательно, доставать сильнее. Так пролетела осень, и не возрадовавшись своим острым дедлайнам, она, то бишь эта самая осень, довыполняла план язвительной погодкой: лило, гремело так, будто кто-то этажом выше передвигал столы и стулья; метались молнии-истерички, они пугали стёкла и те — трусишки — дрожали. Казалось, наступил армагеддон. А в замке-то, в замке — шепотливое блаженство: огонь похрустывал в свечах, тишина вперемешку с редкими шажками прогульщиков, прохлада и запах булочек из большого зала — короче, полдник и поздние уроки старшеков. В эти сорок пять минут спокойствия Минерва и Гермиона находились у одного из классов, такого же свободного от занятий, как и они. А что Снейп? Он стремительным шагом рассекал соседний коридор. По мантии его стекал свежайший дождь. Зонт-трость он складывал на ходу, бежавший рядом эльф готовился его забрать. Снейп шёл к Макгонагалл взбешённым. А всё-то потому, что ранее акционеры как бы невзначай, как бы учтиво, как бы вообще-то просто так айкали и спрашивали: не нашёл ли он секретаря, ась? Иль место ценное вакантно, ась? Нет? Прям, правда, нет? Ах, мистер Снейп, это удача: сын дядиной подруги вам точно подойдёт! Мы вам не говорили, но он-то эдакий пройдоха, был рождён и взрощен, прям точь-точь под эту роль! Возможно, вам нужна девчонка? Так я! Нет я! Нет всё же я родил ваш идеал! Ай, что уж там, берите всех троих, так точно работенка пойдёт на ура! — И все его мечтами окружали. Снейп удушал их наглость взглядом. Убийственным, тяжёлым, грубым. Успешно удушал, что тоже требовало времени. И теперь наш Снейп опаздывал. Ситуацию утяжеляло то, что Минерва опозданий не спускала и вот уже довольная и с прехорошим настроением готовилась оставшуюся жизнь припоминать и этот промах Снейпу — ну чудо, а не женщина, ах, дай бог на неё управу! Сами понимаете, какое было настроение у нашего-то зельеварчика. В этот момент в поле его гневного внимания мелькнула, попала и застряла Грейнджер, кому-то придержала дверь. Сверкнула молния. Сверкнул взглядом и Снейп. Ну как: сверкнул, скользнул, обхватил взглядом от кудрей до самых кед. Об этом Грейнджер и не подозревала. Она, чтобы не слушать лекцию Минервы, абстрагировалась внутрь себя, сидела там, вязала тягомотнейшую идею всеравношности и ожидала конца рабочего дня. — Вы мне нужны, — сказал Снейп в бархатной манере и, замедляясь, направился к ней. Зонт находу вручил, к слову сказать, по моде одетому эльфу Тинки, который, видя Грейнджер, от обожания прижал уши к макушке, но как-то сразу стушевался и попытался радость скрыть. (В конце-концов легилименция на эльфов не распространялась! Но я молчу! Ай, автор! Да сколь можно! Я даже не проговорился!) Грейнджер расправила плечи, но не обернулась. Снейп остановился в шаге. Его парфюму, этому наглейшему эгоисту, этому негодяяю, мало было просто быть, просто окутывать обоняние Грейнджер. Мне кажется в глубине своей несуществующей души он всегда мечтал работать некромантом: ему хотелось воскрешать все встречи с ним: беспечные занятия, котло-отмывательные отработки, тёмные тесные подсобки, бега, пленение, и наконец последний штрих в воспоминанье Грейнджер — то самое переживаниие за счастье, посмевшее родиться так некстати, криво, косо, в череде рычащих военных дней. Он заставил память оживиться. Гермиона нахмурилась и покосилась на Тинки, на мокрый зонт и, наконец-то — на Снейпа. Потом повернула голову в их сторону и развернулась всем телом, как бы этим признавая, что всё-таки внимает профессору целиком. И всё равно убийственно молчала! Снейп каждое движение сканировал взглядом и ожидал ответа. Сосредоточенно, серьёзно, будто у одного него парфюм был распоясавшейся мразью! А сам-то Снейп был якобы в моменте! Ах да, забыл сказать один такой нюансик важный! Снейп ей писал, притом чертовски сухо, как будто не рассчитывая на положительный ответ (но всё равно ж надеясь, веря!). Мол, Грейнджер, вам-то не слабо? Вам, Грейнджер ведь всё-превсешеньки равно работать ли со Снейпом или не с ним? Так докажите, так дерзните. А Грейнджер всё ещё молчала. Снейп ждал. Да сама тишина между ними задержала дыхание! Когда директор Макгонагалл вышла к ним из класса, наколдовывая левитацию учебникам, Снейп и Грейнджер стояли чертовски близко друг к другу и даже не осознавали этого. Они были такими хмурыми, такими серьёзными, ещё ни черта не понимающими, дрогой читатель, не прислушивающимися к себе! Такими уже-ещечно чужими! Здесь всё красиво! Здесь можно-нужно нырнуть в мгновенье — так остановим время! Здесь в чёрном Грейнджер, в чёрном Снейп. Минерва что-то говорит такое, что собственно нам не важно, им неважно. Снейп смотрит с жадной беспощадностью, он подмечает в Грейнджер всё: и бледное лицо, и простоту умнейшего взгляда и то, что девочка не видит перед собою ни проявления зла, ни проявления блага в нём — короче, всего того газетного, что его особенно раздражало. Он просто Снейп в её глазах. Он просто будущий начальник. Её начальник. Её. Он тот, кто не знал ответа на своё предложение, и ему это не давало покоя. Она не отвечала даже в лоб! Молчание забилось в удушенье. Грейнджер сделала вдох и тяжко вздохнула, но сказать не смогла и вновь посмотрела на эльфа. Снейп заиграл желваками. —Так вот, нужно радоваться мелочам, ценить каждый момент, погружаться в него, упиваться… — продолжила читать добросердучную доброраль-мораль добро-Минервушка. —Ах, боже, Северус, ну наконец-то ты явился! Ты мне нужен тоже! Какие приятные слова! Даже шутить над твои опозданием не смею, и, — Минерва хлопнула в ладоши, — пройдём в мой кабинет. Тебе, правда, понравятся новые подземелья, когда ты станешь вновь преподавать. Ах да, у меня ещё как-то что-то с памятью стало. Ходила к доктору, сказал, что это побочка от лекарства. Побочка на скрытую легилименцию, представляешь? Кто-то, значит, ментально воздействовал на меня и что-то стёр, понимаешь? Вот что выяснилось! Но это второстепенное! Важнее, что ты будешь преподавать! Его взгляд не отрывался от Гермионы. Снейп обманчиво спокойно смаковал интригу её сомкнутых губ, интригу её задумчивого отведённого в сторону взгляда и того микроскопического изменения её мимики в последние секунды. О, этот трёп Макгонагкаллушки пошёл ему на руку, и Грейнджер на «легилименции» таки переглянулась с ним. —Так что? — поймал он её тише. — Ещё не открывала даже, — буркнула Гермиона и извлекла из сумочки письмо, которое с Минервой не могла с утра прочесть, — собиралась… да, собиралась. Одну минуту, профессор. Вы же умеете ждать. — Ожидаю. — Ничего не понимаю! — воскликнула Макгонагалл. —Меня звала, — под шелест раскрываемого письма Снейп посмотрел на Минерву, — я пришёл, однако… —Да, да, звала… но кажется со стороны, что ты как будто не ко мне. —Все кажется, — Снейп улыбнулся. Его ямочка на щеке поймала взгляд безучастной Грейнджер, но письмо вновь увлекло. —Тогда, ты согласен? —Не здоупотребляй моим доверием… Мой ответ тот же. —Я отдам это место мистеру Мерзявкинсу! —Отдавай. Так что же, мисс Грейнджер? Отвечать ваша очередь. Гермиона носилась взглядом по строчкам и не верила прочитанному, замирала на середине предложения, спотыкалась о запятые и долго смотрела на точку, словно в ней скрывалось её спасение от нравоучения Макгонагалл — о небеса, она вырвется из этого Хогвартса, ведь совсем утром Минерва так восхваляла пользу деятельности! Какой повод! Какое оправдание! Ну и что, что к Снейпу? Они взрослые люди, они сработаются! И всё-таки она смотрела на него слишком долго, не мигая, так долго, как больше не смотрела никогда. Снейп дёрнул уголком улыбки. Они как будто говорили, но, видит Мерлин, здесь обошлось даже без ментальной магии! Ах, дрогой читатель, Минерва также путалась во всём этом, как и ты! Но потерпи, потерпи, скоро ты всё поймёшь! —Северус! Что ещё ты задумал? Хочешь её забрать? Ну нет! —как бы предчувствуя беду, щебетала Макгонагалл. Снейп с наслаждением наблюдал, как лицо Грейнджер светлело, а это значило, что они понимали друг друга и были заодно. —Не трогай девочку, ей нужен покой и отдых. Никаких умственных нагрузок и твоих зелий! Она вообще взяла академ. И она вообще-то помогает мне. И нам двоим хорошо, правда, мисс Грейнджер? Снейп грешно улыбнулся и протянул бархатно-лелейно: —Ваша девочка сама в состоянии решить, быть ли ей вашей. —А чьей же! — Иду, — и этой тихой спокойной фразой Гермиона вновь всё внимание Снейпа притянула. Ей-ей, кто ещё чьим стал! И хоть она не улыбнулась, у Снейпа словно камень с души крякнулся. У него будет хороший секретарь — а это главное. — Вот видишь, Минерва, твоя девочка уже не твоя. До завтра, мисс Грейнджер. —Так будет легче, — добавила она. — И наше доказательство будет окончательным. —Абсолютно.