Снова в школу, снова в цепи

Холодный ветер бился в окно, стучал, словно хотел проникнуть внутрь, и Антон ощущал этого незваного гостя даже сквозь крепкий сон, который прервал лишь пронзительный звон будильника. Стрелки указывали на большую, черную цифру шесть. Эти стрелки отсчитывали минуты и часы спокойствия, время до казни, что ждала его там, за тяжелой черной дверью, набитой песком. Там, под лучами фонарей цвета гнилых зубов, под скрипучим снегом и несмазанной железно-чугунной калиткой, за деревянными дверями и в коридорах без света и с запахом хлорки. Именно там, в этих неприглядных местах, его ждала казнь – публичная, унизительная и повторяющаяся изо дня в день. Не желая вновь переживать все это, блондин закутался в одеяло покрепче, поджав ноги под себя, а там, за окном… Уставший от бесчисленных зим двор. Небо — грязно-серое, словно его только что вытерли грязной тряпкой. Сквозь туманный воздух пробивались бледные лучи фонарей, но они не могли разогнать сумрак. На асфальте, покрытом тонким слоем льда, темнели пятна от тающего снега. Сосульки, похожие на стеклянные пальцы, свисали с крыш, грозя упасть в любой момент. В воздухе витал холод, проникая в кости и вызывая дрожь. На детской площадке качели застыли в неподвижности, будто впали в оцепенение от холода. Песочница пуста, ни одной забавной фигурки не украшало ее сегодня. Лишь несколько сухих листьев лежали на дне, напоминая о прошедшей осени. Стены домов серы и угрюмы, с множеством трещин и потертостей. Окна затянуты инеем, словно плачут от холода и печали. Старые лавочки у подъездов, укрытые пылью и грязным от смога снегом, выглядели уставшими и неприветливыми. На них не сидели ни бабушки, ни дети, ни молодые люди. В тишине слышался лишь шум ветра, проносящегося между домами. Дети, одетые в пуховики и шапки, неохотно выбирались из подъездов, с грустью в глазах глядя на мрачный пейзаж. Их дыхание превращалось в пар, который быстро растворялся в холодном воздухе. И Антону предстояло стать одним из таких. Одним из тех, кто вынужден пробираться сквозь непогоду на свою личную каторгу. — Поднимайся, завтрак на столе, — сказала мать после негромкого стука в открытую дверь. — Х-хорошо, мам… — слова так и не дошли до адресата, растворившись в ослепительно ярком и смазанном свете жёлтых лампочек в коридоре. Нащупав на прикроватной тумбочке очки и надев их, Петров сел на край кровати, медленно моргая. Мир начал приобретать чёткие очертания, от которых глаза заныли, словно кто-то провёл по ним острым лезвием, и из тонкой роговицы потекла склизкая жидкость. Проморгавшись и натянув носки, шорты и футболку, парень первым делом пошёл в ванную, краем глаза замечая спящую сестрёнку. Ей сегодня никуда не нужно было, она болела, да и отец не отпустил бы её в такой мороз: «Ещё заболеешь», — говорил он. Да, Оля часто болела, но от этого обиды меньше не становилось. Обида была в том, что ей позволяли и прощали больше, чем Антону. Казалось, даже родители это понимали, но их, похоже, всё вполне устраивало. Прохладная вода, уставший после сна вид. Кривая, измученная улыбка. Вытерев лицо вафельным полотенцем, парень наконец направился на кухню. Старое радио, из которого доносились утренние новости, стол у стены, а позади — гудящий холодильник. Мать с левой стороны кухни что-то готовила, видимо, для Оли. На столе стояли вчерашние тёплые макароны и бутерброд с колбасой. Не так уж и плохо, но кусок в горло не лез. — Ешь скорее, время не резиновое, — сказал отец, допивая кружку кофе и поднимаясь из-за стола. — Да, пап, — макароны насадились на вилку, и вместе с этим невероятный холод пробрал до костей, подувший из-за деревянной оконной рамы, которую отец не мог заменить уже которую зиму. И, видимо, не только Антон почувствовал этот холод. — Из-за тебя Оля и заболела, — сказала мать, — сколько ещё можно тянуть? Сколько раз я тебя просила поменять её, дубак на кухне, как на улице, ей-богу! — Не начинай, я же сказал, починю. Просто кто меняет окна зимой? — говорил отец, шнуруя свои ботинки, всем своим видом показывая, что обсуждать эту тему он не намерен. — Ну хоть запенил бы! Сидеть тут невозможно. — А ты не сиди, — сказал отец, накидывая верхнюю одежду. — Так значит? Вот сам себе тогда и готовь! — Мать не на шутку разозлилась и, доготовив завтрак для Оли, скинув фартук, направилась в зал, напоследок сказав: — А ты чего как мученик сидишь? Ешь быстрее и на выход. «Мама не в настроении, шансы остаться дома равны нулю», — завтрак теперь уже полностью остыл. Петров продолжил есть холодную еду, дабы не выслушивать от матери очередные претензии, что он что-то не доел и совершенно не ценит её труд. «Совсем как отец, ты для него готовишь, а он ещё и противится». После этих слов можно просто молчать, всё равно ничего не изменится. Закончив и помыв тарелку, блондин зашёл в комнату. Школьная роба висела на вешалке, и, надев её, парень принялся за сбор рюкзака. Обычно он всегда собирал его с вечера, но вчера пришёл настолько уставшим, что просто не было сил что-либо делать, кроме домашнего задания и сна. В памяти чётко всплывало воспоминание, и, накидав учебников, в которые были вставлены тетради, парень застегнул портфель, а затем, надев куртку, молча покинул квартиру. Бледно-жёлтый свет еле пробивался сквозь мутное стекло плафона. Он падал на серые стены, облицованные грубой плиткой, и терялся в бетонных ступенях. Ступени холодные, сырые, их шершавая поверхность покрыта пылью и окурками. Над головой тяжело нависал потолок серого цвета — гробовая плита жильцов. На нём виднелись размытые следы протечек, коричневатые пятна от ржавчины. Слышался глухой шум ветра, проникающего сквозь открытое окно. Снег покрыл тонким слоем весь пролёт, он таял и капал вниз. Эхо капель звонко разносилось по всему подъезду. Казалось, что именно в этих подъездах, среди кучи оборванных объявлений и подожжённых почтовых ящиков, баллончиком будет написана эпитафия. Его эпитафия. Тяжёлая дверь медленно открылась, и холодный утренний воздух заставил поёжиться и наконец сбросить сонную пелену. Оглядевшись по сторонам и посмотрев в окно своего дома, в котором горел уютный тёплый свет, Антон направился в противоположную от него сторону — в сторону школы. Серый снег хрустел под ногами, он уже давно не сиял. Чем ты старше, тем ты выше, и вот теперь ты не видишь больше этого яркого блеска, россыпи драгоценных камней. Теперь просто клубки тяжёлого сигаретного дыма, что затрудняли дорогу. Утро было таким же серым и унылым, как и любая зима после того, как отгремели все праздники. Антон, сжимаясь от холода в своей потрёпанной куртке, плёлся по дворам, где начинали отключаться фонари, погружая и без того тёмные дворы во мрак. Холодный ветер пронзительно свистел в ушах, словно напоминая о том, что зима ещё не отступает. Свет в окнах подъезда мигал, как глаза сонных жителей, что только что пробудились от ночного сна. Сами жители, словно тени, выходили из дверей квартир и останавливались, ожидая свои лифты, дабы повторить ритуал выхода из уютных гнёзд. Переходя дорогу, Антон встряхнулся, стряхивая с себя остатки сна. Пробка на дороге стояла неподвижно, подобно застывшей реке из металла и стекла. Сонные водители сидели за рулями, закутавшись в шубы и шапки, словно защищаясь от холодного мира. Из радио доносились тихие сводки погоды, которые лишь усиливали их уныние: обещали не только холод, но и снег ближе к вечеру, когда все уже будут ехать домой. Антон перешёл дорогу, ощущая на себе холодные взгляды водителей, проникающие сквозь одежду. Водители были скрыты за движущимися дворниками, но этот холод пробирал до самой души. Вскоре за дорогой показалась школа… Её фасад был сер, покрыт пятнами времени и трещинами. Кирпичная кладка отслаивалась, раскрывая тёмные пустоты. Оштукатуренные участки покрыла серая плесень. Стёкла в окнах были мутными и волнистыми. Алюминиевые рамы покрылись ржавчиной. Между оконными проёмами красовались выцветшие пластиковые вывески с надписями: «Знания — сила!» и «Учиться, учиться и ещё раз учиться!». Но эти лозунги давно потеряли свою силу. Крыша здания, покрытая шифером, была изъедена временем и прогнулась в нескольких местах. Весной на ней даже росла трава, но сейчас там лежал лишь слой снега. Около главного входа стоял ржавый тумбовый фонарь. Его стекло было разбито, вместо лампочки торчал пустой патрон. Но фонарь всё равно служил маяком для старшеклассников. Возле входа они стояли и о чём-то переговаривались, докуривая последние утренние сигареты, показывая свои пожелтевшие зубы. Через калитку проходили только его сверстники и те, кто собирался покинуть оковы этой школы в этом году, принеся в жертву первого сентября молодую кровь в виде первоклассников. Круговорот жертвоприношений ради свободы – не иначе. Антон стоял перед входом и всматривался в мрачное здание. Школа не вызывала у него никаких приятных воспоминаний. Она была как тюрьма его детства. Он не любил эту школу, но и ненавидеть её перестал, словно приняв правила своего существования и роль в стенах этого прогнившего здания. Он просто равнодушно относился к ней. Антон сделал шаг к двери школы и почувствовал, как в его душе зашевелился страх. Что-то подсказывало ему, что сегодняшний день ничего хорошего не принесёт, но самое страшное было не это, а то, что он чувствовал, что чаша его терпения переполнена, и хватит ли ему места для ещё одной капли? Неизвестно, поэтому и пугало. Он переступил порог школы. И в нос сразу ударил запах моющих средств. Дойдя до двери своего кабинета, Антон услышал звонок, который вынудил его всё-таки повернуть ручку двери и войти в эту формалиновую комнату, в которой никогда ничего не меняется, и в тумане утренней сонливости эти моменты будут длиться вечно. Борьба с внутренним желанием поспать и исчезнуть, и с внешними врагами, которые сверили взгляды. Ведь он был впереди всех не только по успеваемости, но и по расположению. Он сидел один на первой парте второго ряда. Молча потупив взгляд, он прошёл на своё место. Все переговаривались, кто-то даже смеялся, но большинство так же сонно хлопали глазами, как и Антон. В эти моменты они были похожи, но затем зашёл учитель, у которого на уме было… да чёрт его знает, что у него было на уме, но он явно был бодрее своих учеников, и затем началась череда уроков. Первые уроки проходили спокойно. Даже те, кто обычно получал двойки, не возмущались — то ли привыкли, то ли ещё не проснулись. В любом случае, они сдерживались и не прерывали уроки, как обычно делали. Блондин же каждый раз чуть не сгорал от стыда, когда кто-то с задних парт вставал и начинал кричать, споря с учителем. Ему становилось стыдно за класс и за то, что он сам ничего не мог ответить, прекрасно зная, чем это грозит. Так было с одним учеником, а потом ему устроили разборки, и он перевёлся в другой класс. Видимо, его избили. В любом случае, Антон не хотел испытывать боль, поэтому, стиснув зубы, терпел. Терпел эти бессмысленные споры, которые ни на что не влияли, их лицемерную позицию: сначала возмущаются, а потом, под конец четверти, приходят выпрашивать хорошие оценки, и учителя идут им навстречу, подпитывая их эго. Но сегодня, к удивлению, всё было спокойно. Затишье перед бурей, — подумал бы кто-то. Но Петров этого не осознавал, не подозревал, что сегодня его чаша терпения переполнится, и он сломается из-за пустяка, на который многие бы закрыли глаза, но не он. Это произошло на последних уроках. Литература — предмет, который Антон любил. Ему нравились книги; в них можно было хоть ненадолго погрузиться, уйти от окружавшей его суеты. Даже родители не ругались бы — что они сделают? Пожурят за то, что он читает классику? Да никогда. А если и так, то можно сказать, что это задание по литературе, и тогда все вопросы отпадут. Неплохой компромисс между удовольствием от чтения и желанием родителей занять ребёнка чем-нибудь полезным. Учительница пришла в класс с большой стопкой тетрадей, сданных учениками. В них таились мысли и слова, изложенные в сочинениях по анализу любимых классических произведений. Антон помнил, как долго выбирал тему. Сначала хотел написать по «Преступлению и наказанию» Достоевского, но это казалось слишком банальным. Перебрав несколько вариантов, Петров остановился на неожиданном, как ему показалось, произведении, которое, он был уверен, никто не выберет: «На дне» Максима Горького. Борьба между горькой правдой и сладкой ложью — вот что так привлекло парня. Сочинение переписывалось не один раз. Антон доводил его до идеала, пока, наконец, не поверил в собственное совершенство. Впервые за долгое время домашняя работа принесла ему настоящее удовольствие. Учительница начала урок, а Антон уже с нетерпением ждал объявления оценок. Конечно, он знал, что получит хорошую оценку, но всё же наслаждаться ожиданием чего-то приятного было необычно и немного завораживающе. Оценки зазвучали, вместе с фамилиями, чтобы названный ученик забрал свою тетрадь и сел на место. Эти моменты были редкими, но ценными: весь класс молчал в ожидании, а это сочинение имело большое значение — последнее в этой четверти, своего рода итоговое. Антон получил четвёрку и надеялся, что его оценку повысят до пятёрки, ведь за эту работу выставлялись две оценки. Одна оценка ставилась за понимание пройденного текста, вторая — за структуру повествования и аргументы. Раньше вторая оценка ставилась за орфографию, но ученики уже не в том возрасте, чтобы это требовать (хотя, если совсем всё плохо, балл снижали). Одна фамилия за другой, и вот наконец звучит его. — Снова пятёрки, — сказал человек позади. — Мне бы так, не хватило всего одной четвёрки! — возмутился другой. — Петров, две двойки, — сказала женщина с чёрными волосами, поправляя очки и откладывая тетрадь. — Очень разочаровывающе, я ожидала от тебя большего. В один момент всё рухнуло. Писк в ушах, тишина в классе, никто не осмеливался сказать и слова, казалось, что даже лампы моргнули. Осознание пришло не сразу, и Антон слегка помотал головой, надеясь, что, возможно, она ошиблась. Поэтому он резко поднялся и, схватив свою тетрадь, открыл её на нужной странице. Все страницы были перечёркнуты красными крестами. А внизу — две двойки с насмешливой надписью: «Не понял произведение». — Не понял произведение, — прочитал тоже шокированный одноклассник за спиной на весь класс. — Не понял произведение… — тихо повторил себе под нос Антон, нервно пробегая глазами по бумаге, ища спасения. Волна смеха, начинавшаяся с задних парт, заставила невольно обернуться. Все смеялись не из-за того, что отличник получил двойку, а из-за того, что он был единственным, кто получил хоть одну двойку. Над всеми сжалились и повысили оценки, даже тем, кто списывал сочинения на перемене, не прилагая никаких усилий, даже тем, кто решил не приходить на урок, даже тем, кто читал по слогам — все получили минимум тройки, а он один — двойки. Отличник, что всегда был впереди, отличник, что всегда всё знал, тот, кто возвышался над ними, наконец оступился и упал со своего пьедестала. Все понимали: эту оценку он уже не успеет исправить, эта оценка сделает так, что у него впервые за всю жизнь выйдет тройка. — П-почему… п-почему, — сдерживая слёзы и сжимая тетрадь, жалобно спросил Антон сквозь смех одноклассников, которые увидели падение короля, гиены, что полакомятся новым ягнёнком. — Я, по-моему, ясно написала почему. Антон, ты не понял это произведение, — её голос был холодным и колючим, как скрежет металла. — К-как не понял? — Я сама не понимаю, как ты не мог понять смысла произведения. Дай сюда, — она забрала тетрадь и начала зачитывать. В другой раз Антон бы сгорел от стыда, но сейчас, кроме холода в конечностях, он ничего не ощущал, а класс смеялся над наивностью рассуждений парня: «…и в конце я бы хотел сказать, что сладкая ложь лучше горькой правды». Вот скажи мне, Антон, как можно прийти к такому выводу? — Н-но ведь — это правда. — Нет, не правда, — это неправильная позиция. Ты не так понял произведение, поэтому у тебя тут всё в ошибках. Ведь аргументы не те, структура не та, да и вообще всё! — Р-разве м-мы не должны в конце сами решить… — Конечно, нет. Максим Горький — превосходный писатель, и он не мог заложить такие гнусные мысли. Кажется, он хорошо показывал, что правда всегда лучше лжи. А то, что вы неправильно поняли произведение, показало не только вашу некомпетентность в анализе текста, но и оскорбило автора. Треск. Очередной надлом, и вот последняя капля. Голова стала неимоверно тяжёлой, хотелось уронить её на стол, но тогда она подумает, что он прикидывается и дурачится, поэтому придётся держать её на плечах. Теперь ни о какой пятёрке за год речи не идёт, только тройка за четверть. Ведь его мнение оказалось неправильным, и он неправильно понял произведение. «И зачем я вообще выбрал это произведение? Надо было брать что-то очевидное», — думал Антон, ожидая звонка. Его рука больше не поднималась, чтобы хоть как-то исправить оценку; просто не было сил и как-то уже всё равно. Звон звонка, и Петров, поднявшись, направился в туалет. Казалось, что сейчас абсолютно весь мир разваливается, как плохая картонная панорама, раскрываясь, и холод пробирал до нутра. Вскоре — деревянная дверь, ржавый кран, холодная колющая вода, что сначала упала на руки, а затем оказалась на лице. Множество иголок помогли проснуться, и руки невольно сжимались, то ли пытаясь согреться, то ли надеясь сдержать злость. — Ахахах, тебя прямо трясёт, — раздался смех позади, и только сейчас сигаретный дым достиг парня. Как всегда, в туалете была толпа народа, куривших и занимавшихся своими делами. — Отличник получил двойку, ебать, для него это удар, ахахах, — сказал другой, его скрипучий смех резал уши, глаза зажмурились. — Заткнись, — процедил тихо сквозь зубы Антон. — Чё? Ребят, вы слышали, что он вякнул? Погромче, блондинчик. « — Сколько ещё можно? Может, уже снимешь эту маску беззащитного зайчика? — Ч-что, к-кто ты и к чему это? — Сам посуди, твоя личность уже начала трескаться. Может, прекратишь? Откройся, вспомни же. Разве не ощущаешь это? Я понимал, о чём он говорит. Хочется взять и разбить стекло, забрать осколки и порезать их всех, да всех, но… это преступление, да и мы не в какой-то сказочной истории, они просто побьют меня, всё это бессмысленно. Нужно вытерпеть всё и молча уйти, только так. Правда, голос… Я схожу с ума? Говорю сам с собой… Зимний лес, холод, старый скрипучий дом, голос бабушки оглушает, но что говорит, не помню. Что вообще происходит? Детские воспоминания, и мои ли это воспоминания? А, точно, не мои, из книги, что я раньше прочитал, Гоголя про хутор, да, точно, это оттуда». Антон начал создавать свой внутренний храм, в который он медленно начинал сворачиваться, совершенно теряя связь с внешним миром, пока чья-то рука не легла ему на плечо. Блондин, инстинктивно дёрнувшись, в полуразвороте ударил парня с сигаретой во рту. Тот, не ожидавший удара (хоть и слабого), упал. Антон смотрел на того, кого ударил, с шоком, а лица тех, кто был в туалете, резко изменились с удивления на злость. Пока всё совсем не испортилось, он, игнорируя крики, быстро выбежал из туалета и убежал на третий этаж. Опершись о стену, он начал задыхаться, словно астматик. Петров совершенно не понимал, что произошло и почему он ударил человека, какие это были мысли, и почему так резко отстранился. Инстинктивно убежал и спрятался. Всё произошло за пару секунд, даже минуты не прошло, а трясло его всего, словно он марафон пробежал. Совершенно без сил, Антон скатился по стенке, хватаясь за голову, которая немного побаливала. Время вспять не повернуть, сделанное не исправить. «Теперь меня побьют, когда я покину школу… нет, не просто побьют, а убьют! Удар в висок или куда-то ещё — и всё, умру, больше не будет меня никогда… хотя, плохо ли это? Родителям, может, даже лучше станет от того, что исчез ещё один голодный рот», — процитировав фразу отца, Антон поднялся и начал бродить по школе, совершенно не желая выходить на улицу, чтобы не столкнуться с последствиями своей внезапной агрессии. Найдя в рюкзаке кассетный плеер, Петров начал ходить по школе, пока не зашёл в библиотеку. — Тебе не пора ли на уроки? — спросила библиотекарша. — Я со второй смены, читаю для подготовки к докладу, — ответил Антон, и на этом разговор закончился. Со временем события в туалете стали казаться сюрреалистичными и неправдоподобными. Какой-то голос… Что это вообще за бред? Такого не может происходить. Всё выглядело слишком нереально, чтобы уделять этому особое внимание, поэтому он со временем забыл, но страх покидать школу никуда не делся. Библиотека… После звонка она будто замирала. Школьники покидали её и уходили на уроки, и так было каждую перемену. Деревянные, исцарапанные столы. Запах пыли и бумаги въедался в нос, создавая гнетущее ощущение. Лампы светили тускло, будто из последних сил, и совершенно не помогали глазам — от них становилось только хуже. Кто-то из старшеклассников, склонившись над учебниками, казался призраком в этом затхлом месте. Коридоры — вены школы. Зеленые стены с кафельным блеском. Линолеум на полу давно стоптали, истрепали в пыль, прогнули до самых досок. Классы пусты, и их окна смотрели в серую муть. Эхо шагов по этим коридорам — будто идёшь по чьим-то костям. Голоса стихали по мере того, как угасал день. Учителя, проходя, несли на себе усталость, как старую одежду. Спешили поскорее домой, в свои такие же серые квартиры. Антон сидел на подоконнике (дежурных уже не было), смотрел на всё это. Видел, как гаснет свет в классах, как тёмные углы поглощают коридор. Видел учителей, одного за другим, уходящих в сумрак. Их лица — как старые, изношенные фотографии. Утомлённые взгляды. Серые чехлы одежды. А за окном сгущалась чернота, и в этой темноте пропадал последний смысл. Школа никогда не менялась, наверное, это и была стабильность. А стабильность и уверенность в завтрашнем дне — это ведь хорошо, да? За окном уже стемнело, и голод дал о себе знать. Теперь от него никуда не убежать: нужно было выходить либо сейчас, во время последних уроков второй смены, либо никогда. Не могли же они всё это время стоять и ждать, верно? Верно. Поэтому Антон, оглядевшись в последний раз и убедившись, что никого нет, взял свою одежду и вышел из школы. На улице уже было темно. Люди шли домой с работы, уставшие и в предвкушении отдыха, а вот блондин совсем не был спокоен. Он оглядывался по сторонам в надежде незаметно пробраться домой, и это ему действительно удалось. Он почти дошёл до своего дома без происшествий и, уже расслабившись, думал о том, как зайдёт домой и всё вернётся в привычное русло. Но у подъезда гоготали несколько парней. Сигаретный дым, словно костры, предупреждал об опасности, но другого пути не было. Остановившись в нескольких метрах, Антон хотел было убежать, но было поздно: его заметили. «Эй! А ну-ка, подойди!» — смех прекратился, и эти злобные тени выпрямились, уставившись на блондина. Страх сковал его. Хотелось убежать, вновь спрятаться где-то далеко, между этих бетонных гробов, но есть ли смысл? Он всё равно должен вернуться домой и завтра пойти в школу. Оттягивание неизбежного — не иначе. Но именно поэтому он и сидел до самого вечера, чтобы обезопасить себя. И неужели всё было напрасно? Антон сделал шаг в их сторону, а затем ему не позволили сказать ни слова и просто потащили за собой. Казалось, тёплый дом был так близок, но с каждым шагом в окружении этих маргиналов он отдалялся всё дальше и дальше. Снег. Белый, глухой, безграничный снег. Он лежит толстым покровом на заброшенном строительном участке между высокими панельными домами. Здесь должно было быть здание, но стройка была заморожена, и остался лишь пустой пустырь между жилыми домами. Редкие, тускло светящиеся фонари бросают бледные круги света на занесённый снегом забор, на ржавеющие арматурные стержни, торчащие из-под снега, на одиноко стоящие кирпичи. Остатки строительных материалов выглядят как скелеты несостоявшегося проекта, засыпанные пеплом. Пронизывающий зимний холод пробирается сквозь одежду, ледяной воздух жжёт лёгкие, и нарастает предчувствие беды. Только скрип снега под ногами всех участников этого действа и отдалённый лай собаки кажутся уже не такими пугающими. Они прошли через небольшую щель в ржавом заборе прямо на строительный пустырь. Снег неприятно забивался в обувь, отчего ноги тут же намокали. Антон никак не мог унять дрожь, ведь понимал, к чему всё идёт. Неужели он умрёт? Прямо здесь, от рук хулиганов, и найдут его лишь по весне, когда снег растает? Шестеро парней идут рядом, окружая его. Они о чём-то говорят и смеются — в них нет ни капли сомнения или страха. Полные противоположности Антона, они уверены в своей правоте и своих действиях. Вскоре, в самом центре пустыря, куда почти не доходит свет, они остановились. Самый крупный, с лицом как мятая буханка, сделал шаг вперёд. — Чё вылупился, заяц? Может, хоть скажешь что-то, — прошипел он, с ухмылкой показывая жёлтые зубы. — Ваську ты за что огрел? — Да я… — Антон сглотнул слюну, голос дрожал. — Я не хотел… — Ага, не хотел, вы слышали? — засмеялся второй, худой как жердь. — Мне правда ж-жаль, я не хотел, он просто… — Антон смотрел в снег, понимая, что это лишь сильнее их злит, но что он мог сделать? Начать кричать? Драться? Пытаться убедить? «Просто избейте меня, и покончим с этим», — подумал блондин. — Жаль? — третий, с зализанными волосами и блестящими глазами, шагнул ближе. — Давайте, я извинюсь! — вскрикнул Антон, начиная терять самообладание от всего этого напряжения. — Только отстаньте! — Извинениями тут не отделаешься, — прорычал крупный. — Ты же пацан, вот и отвечай, мля, за свои поступки. Он резко вымахнул рукой, и Антон инстинктивно прикрыл голову руками, понимая, что драка неизбежна. В воздухе повис запах страха и предвкушение схватки. Удар в живот обрушился, как молния, и вскрик вырвался из пересохших губ. Воздух вырвало из лёгких, словно забирая с собой последние крохи мужества. Тело согнулось, а затем с глухим стуком рухнуло на колени, оставляя только чувство унижения. — Ахахах, смотрите, он сразу упал! — с издевательством произнёс тот, кто нанёс удар. — Теперь не такой смелый? Пусть теперь знает своё место, сколько нам доставалось от тебя. — В его словах звучала злоба, словно он наконец-то смог урвать кусок гордости. — Да он, мля, тупой, не пытайся ему что-то объяснить, — пробурчал другой, закуривая, не обращая внимания на страдания, разгорающиеся перед ним. Слова заглушало биение сердца, эхом отдававшее в уши. В голове крутилось: «Почему ты пришёл так поздно? И что с твоим видом?» — спросит строгая мать, вытирая руки о потёртую тряпку, принесённую из кухни. Она позовёт отца, а Антон, словно персонаж с картины Решетникова «Опять двойка», понуро опустит взгляд, полный вины и стыда. К нему подойдёт отец, и от его взгляда захочется съёжиться от боли, от страха, от разочарования. — Ты с кем-то подрался? Неужели не мог дать сдачи? — не сдержится он, и эти слова, произнесённые с видом, который Антон так хорошо знает, ударят в сердце, как предостережение, что звучит с детства: «Ты должен уметь постоять за себя, ты же мужчина в конце концов!». Отец всегда был силой и опорой, а Антон? Он чувствует себя слабым, неспособным защитить даже девушку от угрозы, мямля, не способный собраться и стать сильнее. Он погружён в плен своих страхов, по горло утопая в сомнениях. Сжав красные от холода руки, Антон вздохнул, размышляя о том, что ему делать: снова молчать и терпеть или рискнуть и попытаться дать сдачи? «А вдруг получится, вдруг кто-то начнёт его уважать?» — такие мысли закружились в его голове. С головой, полной сомнений, он всё же решился. Находясь на коленях, с усилием выдавил из себя последний вдох. Он сбросил с себя страх и рванулся к толстому, который стоял перед ним. Тот ахнул от неожиданности и, споткнувшись, они оба рухнули в снег, громко хлопнувшись о землю. Сердце Антона бешено стучало от адреналина, когда он вдруг оказался сверху. Прежняя робость и страх растворились в мгновение ока. В этот момент вся обида, вся боль выплеснулась наружу, и он был готов бороться. Боль сковывала руки, и он еле как смог сжать их в подобие кулака. Удар со всей силы, слабый и неправильный, пришёлся в руку толстяка, который защищал лицо и брыкался внизу. Всё совсем не как в фильме про отважного героя. Сила из ниоткуда не появилась, парни подбежали, и высокий схватил Петрова за волосы и оттянул назад, а затем удар. Всем своим весом прямо в глаз. Казалось, на мгновение весь мир потерял чёткость. Если бы очки не упали во время рывка, они бы точно разбились. — Навались, парни! Эта сука мне куртку порвала! — прорычал жирный, пропитанный ненавистью, его слова сопровождались брызгами слюны. Антона окружили мгновенно, и он, словно жертва, ставшая пищей для хищников, почувствовал, как сердце замерло от страха. Правый глаз заполнился тёмной вуалью, не желая открываться. Секунда — и мощный удар ногой в живот свалил его. Антон отлетел в сторону, сгруппировавшись, как побитая шавка, извиваясь в неестественной позе эмбриона. Боль сдавливала его изнутри. Тогда казалось, что все органы смешались во что-то единое, однородное, под давлением извне. Он пытался подняться, но они были быстрее, как стая голодных волков. Удары сыпались, как град, не оставляя шанса на спасение. Сгибаясь под натиском, он почувствовал, как чья-то нога настигла его ударом по виску, и мир вокруг превратился в расплывчатую картину на морозном стекле. Крики, вырывающиеся из его горла, смешивались с кровью, выступающей из уголков рта, и с кусками чего-то, выходящего из гортани. Снег, прежде белоснежный, пропитывался красной жгучей жидкостью, но Антон не видел этого. Он лишь сжимался, стараясь прикрыться от ударов, утопая в своём страхе и беспомощности. Резкие, колючие ощущения пронзали его, словно тысячи игл вонзались в тело где-то внизу, рядом с ногами. Эта боль заставляла его кричать, но звук лишь тонул в окружающем хаосе. Слёзы катились по щекам, смешиваясь с холодным воздухом, который становился всё более трудным для вдоха. Он пытался схватить ртом воздух, но лишь снежные хлопья попадали в его глотку, вызывая удушье. Каждый новый удар отнимал последние остатки сил, и Антон сдавался. Вокруг смех подонков казался ему шёпотом демонов. Затем смачный сигаретный плевок на лицо и удар по снегу, прямо в глаза, поставили жирную, грязную точку. Хотелось сжаться, содрать кожу и одежду, что и так была уже вся грязная и порванная. Хотелось раздеться, казалось, что это физическое тело душило. Парень тихо плакал, обхватив руками свои колени, ощущая, словно потерял самого себя, и что-то внутри него растворилось в слезах и крови. Возможно, детская наивность, а возможно, последняя надежда на то, чтобы подружиться с кем-то ещё и найти друзей. Неужели он виноват? А кто ещё? Отец скажет так. Ещё и одежду порвал. Ждёт ли его наказание? Наказание ни за что? Такого не бывает, значит, он заслужил. А как иначе? Он изначально в классе поставил себя неправильно или был слишком глупым, не умеющим общаться или дружить. Иначе этого ничего бы не было. Да просто так не издеваются, такого не бывает, должна быть причина. Просто Антон слишком глуп и эгоистичен, чтобы понять, что он сделал не так и чем оскорбил других. Покрасневшими от холода руками парень в снегу нащупал свои очки. Голова гудела от осознания, что, вернувшись в свой домашний мирок, его ждут те же стены и тот же пол, те же взгляды родителей, что спросят лишь об оценках и учёбе, от разочарованного вздоха отца, что он не смог дать сдачи и позволяет над собой издеваться. А что в школе? Разговоры и смешки. Лидеры мнений рассудят, кто прав, а ему просто наденут кляп. С другой стороны, а что ему остаётся? Начать драться? Кричать? Стараться выделяться ещё больше? Говорить, насколько они все мусор? Что за детский подростковый бунт? Будешь стараться сопротивляться — будет больнее. Да и какой смысл — ныть или кому-то жаловаться? Доверь секрет одному, и он тут же станет известен другому, переходя из уст в уста. Скоро твоё сокровенное перестанет быть твоим — оно станет общественным достоянием, и тогда твой секрет начнёт разлагаться, как портрет Дориана Грея, под взглядами любопытных. Бессмысленно жаловаться или пытаться бороться, бессмысленно строить из себя какого-то униженного и обиженного на весь мир. Услышишь сотню лицемерных речей, что эпитафиями будут написаны на твоей заросшей могиле. В школе везде лишь гении, и люди к ним тянутся. Каждый знает, чего он хочет, кем станет и куда поступить, или делают вид, дабы не выделяться. Находят друзей, чтобы поддержать связи. Даже в институте говорят: «Главное не образование – а люди и связи по работе». Использовать других нормально — взаимовыгодный обмен, играют в друзей, чтобы не сдохнуть от чувства вины, что будет жрать их изнутри. И пока все наслаждаются планами и строят их, Антон встаёт с постели и не понимает зачем, смотрит в потолок в надежде найти ответ, но ничего. В стенах ответа нет. И даже сейчас, на свежем воздухе, с дрожащими руками и ногами, он с яростью вырывает листы из своего дневника, смотря на мир через расколотое стекло очков и не видя никаких ответов. Нервы не выдерживают, руки дрожат и с неохотой сжимаются, страницы рвутся неохотно, давая понять, что его импульсивный поступок принесёт лишь больше проблем. Он сожжёт всё это, но проблемы не решит. Погребённый в мнениях чужих, внутри собственной империи, что была разрушена с момента, когда прекрасный вакуум был разорван в распрях войны, уничтоженный влиянием других. Хочется сорвать с себя кожу и кричать, но лучше он стать уже просто не может. Бороться, меняться, подстраиваться — ничего не помогает. Да и не бывает такого! Почему он такой? Он хочет быть обычным и дружить, он хочет быть лучшим, но уже просто не может. Зажигалка нашлась в снегу. Мокрая пластмасса. Кто-то выронил, наверное, из курящих парней. Антон видел свой разорванный дневник и понимал, что принести его таким он уже не может. Остаётся только оставить тут, никому не нужным. Парень попытался зажечь зажигалку, но с первого раза не получилось, и неприятная боль пронзила подушечку пальца. Затем ещё раз, и лишь с третьего раза огонь зажёгся, и сухие страницы вспыхнули и начали гореть. Небольшой костёр посреди снежной пустоши в суматохе города. Горло пересохло, и, кажется, голос сорвался, ведь Антон даже не понимал, насколько громко кричал, пока рвал дневник. Он вообще ничего не помнил. Ярость ослепила, и момент того, как он поднялся и начал кричать и рвать, исчез из головы и казался просто глупым и нереальным. Тем не менее, оценки сгорали в маленьком костре, который не решит проблемы и ничего не изменит. Всё вернётся на круги своя, и ничего не изменится. Нужно лишь просто перестать считать себя кем-то стоящим, просто принимать все удары жизни. Школа не вечная, а значит, есть шанс вычеркнуть этот этап из жизни и что-то изменить в будущем. Катя возвращалась со школы и увидела Антона, сидящего на пустыре возле небольшого костра в порванной куртке. Она слышала его крик, но не решилась подойти, боялась уничтожить его шаткий мир и спокойствие, наступившее после бури. «Если я помогу ему сейчас, он ведь больше никогда со мной не заговорит и не посмотрит на меня. Надеюсь, он справится… Прости, Тош», — Катя сгорала от желания, от желания помочь и поддержать, отплатить ему той же монетой, что и он ей, но она не могла. Не сейчас. Увидев, как Петров начал собираться, она быстро скрылась. — Что случилось? — обеспокоенно спросила мама, увидев своего избитого сына. — Упал, — ответил Антон, чем вызвал бурю негодования и криков. День сменялся ночью, холод — теплом, зимняя одежда — лёгкой, но не менялись стены и потолок. Те парни давно забыли про ту драку, они забыли о ней спустя неделю, да и Антон делал вид, что всё в порядке, и это действительно помогло. С того самого дня он перестал разговаривать с кем-либо в школе, кроме как по учёбе, давал списывать, улыбался шуткам в столовой, когда ему приходилось сидеть со всеми за одним столом. Даже смеялся, когда его выбирали последним в команду во время физкультуры. Наверное, в этом и есть счастье, когда ты просто живёшь, закрыв глаза. Соседа по лестнице, единственного друга (Антон даже забыл его имя), он не общался с ним с того самого дня. А замочная скважина на потолке становилась больше, но ответов так и не было. Иногда шли слёзы, иногда появлялась улыбка, но одно Антон понял: лучше ни с кем не делиться ничем, чтобы твои слова не стали оружием против тебя же самого. Неужели у него нет шанса на перемены? Непроизвольные слёзы и вновь мокрая подушка. «В безупречном мире я бы не выжил, мне там нет места», — сказал про себя парень, закрывая дневник, готовясь ко сну, что приведёт его в очередной будний день.*** Антон закрыл свой дневник. Тёплое солнце продолжало греть своими лучами. Петров поднял глаза и увидел, как Сказочник и Кот, вместо уборки площади, сражались на мётлах, как на саблях. Проигравший должен будет выполнить желание победителя. Ожесточённая битва. Сказочник обмотался в покрывало, как в плащ, и кричал различные пиратские выражения. — Якорь мне в печень! Тебе никогда не победить меня! — сказал Сказочник и сделал выпад. — Je vois que je vous fais peur! — проговорил Кот и застал Сказочника врасплох. — Ч-чего?! Ты знаешь французский?! — Ха! — выкрикнул Кот и сделал выпад, попав по Сказочнику. — Победил! — Откуда ты… — Да не знаю я, это из “Войны и мира” фраза. — Чёрт, — побеждённый Сказочник упал на колени, изобразив страдальца. Антон слегка посмеялся и улыбнулся Роме, что сидел рядом с ним на скамейке и безразлично смотрел на дурачащихся друзей. — Спасибо, — смущённо сказал Антон и удивил Рому. — Это ещё за что? — За шанс. Он запрокинул голову, устремив взгляд в бескрайнюю синеву. Небо сегодня было особенно чистым, без единого намёка на облака. В груди разливалось тепло, и усталость, которая так долго его преследовала, отступала. Он ощутил, как напряжение покидает его тело, как зажимы ослабевают, позволяя вдохнуть полной грудью. Его руки перестали сжимать дневник, наконец-то он смог открыть глаза.