По эту сторону шкафа

Жаркое полуденное солнце пригревало, заставляя любого, кто оказывался под его лучами в этот момент, искать тень и прохладу. Благо ни с тем, ни с другим проблем не возникало. Тень дарили растущие близко друг к другу практически по всему периметру озера вязы, раскинувшие свои длинные с зелёными листьями ветви на несколько метров, а прохладу приносил ветерок с поверхности воды. Щебетание камышевок и стрекот сверчков успокаивали, клоня в сон. Девушка чувствовала, как тепло от особо юрких солнечных лучей, сумевших-таки проскользнуть сквозь вязовую крону и теперь оставлявших светлые блики на коже, и лёгкий бриз в волосах тянули её за собой в царство Морфея, как вдруг услышала крик: — Сью, осторожно! — Люси. Девочка кричала так, словно вновь увидела Моугрима, притаившегося за деревом и неожиданно показавшегося с оскаленными клыками. Пугающие воспоминания и возглас сестры заставили лежащую под вязом девушку с шумным вдохом и застрявшим в горле собственным криком резко сесть за мгновенье до того, как на траву в том месте, где только что была её голова, с сильным ударом прилетел большой твёрдый мяч, который, срикошетив в дерево и отскочив от него, упал аккурат на подол цветастого платья. Сьюзан, несколько секунд осознававшая, что произошло, наконец выдохнула. Посмотрев сначала на мяч, потом в сторону поляны, откуда этот предмет прилетел, девушка почувствовала, как в ней медленно, но верно растёт негодование. — Лу, ну нельзя же так пугать! — Старшая из дочерей Певенси строго взирала на сестру, глядевшую на неё широко раскрытыми от испуга глазами. Темноволосая леди не знала, на кого в этот момент злилась больше: на так напугавшую её своим криком Люси или на того, по чьей вине круглый снаряд едва не угодил ей в голову. Судя по взволнованному и виноватому лицу бежавшего в её сторону Питера, именно он и был причиной этого маленького происшествия. — Сью, ты не пострадала? — старший брат опустился рядом с сидящей под деревом девушкой на колени и стал осматривать последнюю на предмет повреждений. — Я в порядке, можешь отпустить меня, — невесело усмехнулась девушка, ловко выворачивая свой локоть из рук не в меру заботливого брата. — Если бы я не знала, что ты не смотришь вокруг, когда входишь в раж, то решила бы, что ты за что-то зол на меня. Питер удивлённо посмотрел на темноволосую девушку, отряхивающую подол от травы и земли. — Что за глупости? С чего мне на тебя злиться? — Значит, не на меня? Девушка с хитрым прищуром взглянула на брата, заставив последнего отвести смущённый взгляд в сторону. — И ты туда же? — недовольно пробубнил он, поведя плечами, чем ещё больше насмешил сестру. — Ты всё ещё избегаешь Солэн? — Я не хочу это обсуждать. Мы с ней общаемся, и этого достаточно. Сьюзан закатила глаза: её брат, как всегда, был в своём репертуаре. Как только речь заходила о девушках, старший из детей Певенси сразу превращался в злобного ёжика, ворчащего и колючего. Даже не в ёжика. В дикобраза. И в любого, кто посмеет продолжать неприятную Верховному королю тему, сразу полетит с десяток острых игл. И не только словесных. — Пит, ну ты чего застрял? — Эдмунд, Люси и сëстры Бланшар стояли на большой, освещённой солнцем поляне с битами для крикета в руках и ждали, когда Питер, наконец, принесёт мяч и они смогут продолжить игру. — Бери Сьюзан, и оба идите сюда, — вторила темноволосому юноше Элен. — А правда, Сью, пойдём к нам, чего ты снова сидишь одна? Нам как раз человека в команде не хватает, — Питер воспользовался возможностью и поскорее сменил неприятную ему тему, потянув сестру за рукав. — А то так и останешься к концу лета бледной, как… — он хотел сказать «как Джадис», но вряд ли девушке понравилось бы сравнение с Белой Колдуньей, не говоря уже о том, что о Нарнии сейчас лучше вообще лишний раз не упоминать. — Как Снежная Королева. Сьюзан подняла брови. Кажется, озвученное сравнение тоже пришлось Её Величеству не по нраву: — Предпочту быть больше похожей на Снежную Королеву, чем на калормийку, — хмыкнула мисс Певенси, обмахивая подол от травы, земли и не к месту лежащего на нём мяча. Теперь уже брови Питера ползли вверх от удивления: как спокойно она сейчас вспоминала нарнийское прошлое. — Поэтому можешь не беспокоиться об этом. А тебе бы девушку найти, что ли, чтобы было о ком заботиться, — тихо добавила она, чтоб услышать мог только светловолосый юноша, сидящий рядом. И он услышал. Пронзительно посмотрел на насмехающуюся над ним сестру, убрал руки от её плеча и, резким движением подобрав мяч, поднялся и вернулся с ним к группе ждавших его на полянке ребят. Сьюзан, проводившая брата довольным взглядом, устроилась поудобнее, на этот раз полусидя, с опорой на толстый прохладный ствол дерева. Глядя с улыбкой на свою семью, девушка испытывала с одной стороны умиротворение, которое дарили ей свежий загородный воздух и шелест листвы, и с другой — какое-то неопределённое беспокойство, хотя, казалось бы, волноваться было совершенно не о чем. Все здесь, рядом, веселятся, и, кажется, никто не собирается нигде теряться. Самое страшное, что может случиться, — кому-то в нос прилетит тяжёлый мяч. Девушка была уверена, что запланированный ещё на прошлой неделе совместный поход на озеро совершенно точно сорвётся. Во-первых, несколько дней назад случилось нечто очень неприятное: Солэн и Питер, похоже, очень сильно поругались. Сьюзан не знала, что именно между ними произошло, но, во всяком случае, юноша всеми возможными и невозможными способами дистанцировался от девушки в последние дни и ограничивался в её сторону только общими фразами, такими как: «Доброе утро», «Доброй ночи», «Да, биту нужно держать вот так» и т.п. Во-вторых, в тот же вечер, когда это случилось, к ним с Люси в комнату буквально влетела Элен, желая найти на подоконнике какую-то важную вещь (не стоит забывать, что комната принадлежала именно ей), и, пока искала необходимую безделушку, которая оказалась самой обычной заколкой, рассказала сёстрам Певенси о происшествии на озере между её сестрой и их старшим братом, в результате чего девушки сначала едва не переругались между собой, а после вместе решили во что бы то ни стало помирить ребят. Только, кажется, те совершенно не собирались мириться: Солэн была слишком обижена на Питера за недостаток внимания, а парня отсутствие этого самого внимания со стороны зеленоглазой девушки вполне устраивало. В-третьих, на последующие несколько дней зарядил такой сильный дождь, что ни хозяева, ни гости не решались покидать жилище без крайней необходимости и все были вынуждены занимать себя чем-то под крышей дома. Прятаться в густонаселённом здании было особенно негде, а потому через несколько дней стало заметно, что взаимоотношения Питера и Солэн даже без помощи со стороны приняли статус нейтралитета. Сьюзан не знала, то ли эти двое набрались смелости и расставили все точки над «i», то ли просто решили сделать вид, будто ничего не произошло, но одно можно было сказать точно: ребята перестали сверлить друг друга недовольными взглядами, и градус напряжения между ними заметно спал, что значительно облегчало сосуществование всем окружающим, включая и родителей, которые сейчас расположились поближе к воде, поставив на большое покрывало корзинку для пикника, и что-то шумно обсуждали, периодически с интересом поглядывая на играющих детей. Питер и Элен что-то рьяно доказывали Эдмунду, Солэн и Люси, тычущей в их сторону битой. Сьюзан вздохнула: Пит как всегда упрям. Вот на что дался ему это «обет безбрачия»? Того и гляди брат рано или поздно уйдёт в монастырь. И почему у него с девушками не ладится? У Великодушной королевы не было ответа на этот вопрос: они с Верховным королём очень редко говорили между собой о сердечных делах. Последний раз это было, припомнила девушка, спустя некоторое время после возвращения из их второго путешествия в Нарнию, когда Великодушная королева оставила в такой родной, но сильно изменившейся стране кусочек своего сердца, который вместе с рогом вручила столь же юному, как и она сама, тельмаринскому королю. Тогда, полтора года назад, девушка сначала старалась сохранять улыбку и не показывать тех боли и печали, которые каждый день терзали её изнутри. Сьюзан, в Англии и без того не очень общительная, стала всё больше времени проводить в одиночестве, запираться в комнате, делая вид, что готовится к занятиям или читает, однако на самом деле большую часть времени девушка сидела на кровати, обняв подушку, и не сводила потухшего взгляда с пустой стены. Ни родители, безуспешно пытавшиеся бесчисленное количество раз выяснить, что же происходит с их старшей дочерью, ни Эдмунд, ни Люси, беспокоившиеся за сестру, так и не смогли убедить её выйти из своего затворничества. Да и что они могли ей сказать? «Жизнь продолжается»? «Это пройдёт»? «Не всё ещё потеряно»? «Быть может, вы ещё встретитесь»? Любая из этих и десятка других подобных фраз резала ножом по сердцу не только старшей из сестёр, но и каждого из детей Певенси. Что бы они ни говорили, как бы себя и друг друга ни убеждали, правда была неизменна: Питеру и Сьюзан дорога в Нарнию теперь закрыта навсегда. После того как каждый из них оставил там часть собственной души, близких друзей, товарищей, родной замок, который за тысячелетие превратился в руины, а Сьюзан ещё и свою первую любовь, детям придётся смириться, что теперь двоим из четверых монархов предстоит жить в своём, ставшем совсем чужим, мире. Им остаётся только бережно хранить тёплые воспоминания, тогда как младшим посчастливится ещё раз вернуться в их волшебную сказку. Ни Люси, ни Эдмунд не знали, как помочь своим старшим: что бы они ни сделали, что бы ни сказали, между ними в любом случае будет стоять эта щемящая сердце, незаслуженно жестокая правда — их разделили. Здесь, в Лондоне они были по-прежнему вместе, но и это должно было продлиться недолго. Но в Нарнию… В Нарнию, в которой они правили вчетвером по велению самого Аслана, единственные монархи, разделившие между собой трон, защищая королевство и свой народ общими усилиями, теперь вернутся только двое! Как можно поверить в такую несправедливость? Несмотря на слова Питера о том, что всё так, как и должно быть, им всем было трудно осознать это. Ещё сложнее было принять. И Сьюзан не верила. Королева Сьюзан не хотела верить, что это конец. Не обращая внимания на все доводы разума, на всю логичность происходящего и слова самого Великого Льва, девушка не могла смириться с мыслью, что история, полная приключений, волшебства и любви закончится так. В первый раз Сью практически свыклась с тем, что они снова оказались в Англии. Тогда, после возвращения в дом профессора Кёрка, в детях теплилась надежда (не без помощи самого профессора, разумеется) на новый визит в волшебную страну, но возможность эта была настолько крошечной, что напоминала королеве мираж. А потому смириться девушке оказалось немногим проще, чем остальным, несмотря на то что именно она пыталась отговорить сестру и братьев не идти невесть куда только потому, что взявшийся в лесу из ниоткуда Фонарный столб отчего-то показался им знакомым. Но Певенси родились в Лондоне и прожили в нём немало счастливых лет, это их родной мир, в котором они и должны жить. Другие дети бы со Сьюзан не согласились. Если Великодушная королева к концу первого их года пребывания в Англии уже не строила для себя иллюзий, то все остальные упрямо не желали мириться с перспективой остаться в Лондоне навсегда. Люси ещё в доме профессора каждый вечер перед сном заглядывала в шкаф в надежде, что волшебная дверь снова откроется и девочка помчится босыми ногами мимо Фонарного столба в некогда обитаемую пещеру мистера Тумнуса, надеясь снова встретить там дорогого друга. После того как Отважную королеву за этим занятием застал мудрый профессор, Люси перестала лазать в шкаф, однако всё равно приходила в комнату и подолгу сидела на полу, глядя на резные дверцы. Несколько раз к ней присоединялся Эдмунд. Тогда они о чем-то говорили, сидя в обнимку, вместе смеялись, вспоминая былое, и Сьюзан старалась им не мешать. А однажды она застала Эда, спрятавшимся под гостевой ванной так, что из-под неё торчали одни лишь ботинки, явно что-то искавшего. Как он сам сказал, туда закатился колпачок от зубной пасты. Позже Великодушная королева увидела злосчастный колпачок на своём месте, только вот вылезший из-под ванны весь в пыли младший брат выглядел очень расстроенным и даже ни слова не сказал в ответ на колкий комментарий сестры о его не самом опрятном внешнем виде. Питер же, казалось, совсем разучился смеяться. Юноша постоянно ходил задумчивый, терял нить разговора, становясь весьма рассеянным, чего ранее за старшим из детей не наблюдалось. Первое время после возвращения, он, как и Люси с Эдмундом, и даже сама Сью, пытался вернуться обратно сквозь шкаф, но без ненужных указаний со стороны и сам быстро понял, что этот путь им более недоступен. И, в отличие от младших сестры и брата, он не приходил каждый вечер в пустую комнату. И в поиске других волшебных дверей юноша замечен не был. Но в спальне его после отбоя младшие также не наблюдали. Ещё по приезде в дом профессора, во время своей первой разведки, дети в одной из комнат — той, что с тяжёлыми зелёными шторами, — нашли арфу. И именно сюда после возвращения из Нарнии поздними вечерами приходил Питер, желая побыть в одиночестве. Он подолгу смотрел в окно на большой и красивый сад, который так напоминал ему сады Нарнии. Иногда позволял себе сесть на единственный находящийся в комнате стул, вырезанный из того же куска камня, что и постамент для арфы, составляя с ним единое целое. Временами юноша даже проводил пальцами по струнам. Звуки получались красивыми, но совсем не похожими на те, к которым он привык. Никто не знал об этой его недавно появившейся привычке. Лишь однажды Сьюзан, не найдя младшей сестры в постели рано утром, отправилась в Той-Комнату, ожидая в очередной раз увидеть маленькую Люси уснувшей на полу перед дверьми старого платяного шкафа, спросонья отперла другую дверь и наткнулась на спящего брата. Питер, видимо, заснул прямо на сиденье: он полусидел-полулежал на каменном стуле, опираясь плечом и головой о корпус арфы, а руками словно обнимал деку, едва ли не задевая пальцами струны. Дыхание мальчика было ровным, но на лице можно было увидеть даже во сне давившую на него усталость, едва ли с восходом солнца сменившую беспокойную дрёму. Сьюзан не стала беспокоить брата, лишь укрыла его лежащим у ног покрывалом, разумно перед этим проверив то на отсутствие пыли, и неслышно закрыла за собой дверь. Проснувшийся спустя несколько часов бывший Верховный король, сонливо оглядевшись по сторонам и заметив покрывало на своих плечах, в будущем так и не узнал о том, кто с такой нежностью позаботился о нём этой ночью. Сжимая в кулак пуговицы голубой рубашки, ставшие такими непривычными и чужими, юноша снова прижался виском к телу арфы, глядя на струны голубыми глазами, полными глубокой тоски. Ни Сью, за завтраком переводившая обеспокоенный взгляд с него на позёвывающую Люси и обратно, ни Эдмунд, непривычно тихий для хмурого дождливого утра, даже не ворчавший, по своему обыкновению, на как всегда некстати начавшийся ливень (Питер вдруг отметил про себя, что только в Англии Эда раздражала непогода, а вот в Нарнии его младший брат, наоборот, львиную долю летних дождей встречал вне стен замка в компании довольных, озорных наяд), ни профессор Кёрк, ни даже миссис Макриди, с прищуром оглядывающая детей и лишь взглядом напоминающая им об озвученных правилах поведения, ни словом не обмолвились о том, что старший из пребывающих в доме гостей забрёл туда, где детям бывать следует. «Либо этот кто-то никому ни о чём не рассказал, — Питер пробегал глазами по всем сидящим за столом, стараясь ни на ком не задерживать взгляда. — Либо это был кто-то другой». Юноша чувствовал, как в груди у него потеплело, словно там поселилось маленькое солнце, освещавшее и согревавшее изнутри. Но как легко солнце засияло, так же скоро оно и погасло от осознания: это не мог быть «кто-то другой». Все двери в волшебную страну закрыты и не откроются, если верить профессору, пока дети пытаются их найти. А значит, это точно не мог быть кто-то из нарнийцев. Но раз тайный друг так и не выдал себя, да и сам юноша старался не показывать своего беспокойства окружающим, Питеру пришлось оставить затею с попытками выяснить правду, а спустя некоторое время и он, и Сьюзан забыли об этой истории. Только гнетущее чувство тоски по всему, что они оставили в Нарнии, продолжало тяготить душу и сердце адамова сына, заражая его печалью брата и сестёр. Чуть легче стало, когда дети вернулись в Лондон. Прощание с профессором и полным воспоминаний, которых хватило бы на целую жизнь, особняком, прибытие в свой родной дом к любимой маме, которую дети не видели, казалось, лет пятнадцать, и обычной, но так давно забытой жизни простых школьников — все эти события возвращали бытие нарнийских правителей в прежнее русло, постепенно отодвигая на второй план прекрасную сказку, так жестоко прервавшуюся в тот момент, когда, казалось бы, все проблемы в королевстве уже были решены и можно было насладиться результатом своих трудов. Но, несмотря на постоянную занятость и необходимость что-то делать и куда-то бежать, детям не удавалось снова найти себя в обычной жизни. Питер, привыкший к тому, что его слушали и слышали, не обращая внимания на юный возраст, как нарнийцы, так и правители многих других государств, не мог смириться с тем, что здесь его воспринимали как мальчишку и никто не хотел с ним считаться: начиная со школьных хулиганов, заканчивая учителями и директором. Пытаясь доказать свою значимость, он постоянно ввязывался в драки. Прекрасно знал, что в некоторых случаях вполне можно было выйти победителем с помощью дипломатии или хитрости, но предпочитал старый, всегда работающий способ. Только вот в Лондоне при нём не было верного меча, да и местные хулиганы, видимо, не знали, что такое поединок чести один на один. А потому Питеру частенько доставалось сначала от хулиганов, а затем к синякам и ссадинам добавлялись нагоняи от учителей и родителей. Эдмунд, исправивший оценки в лучшую сторону, не проявлял абсолютно никакого энтузиазма к академическим достижениям по той же причине: рассказать о своём военном, дипломатическом, сельскохозяйственном, политическом опыте он никому не мог, а в картину современного мира его знания и умения, увы, не вписывались, хотя, имея власть и влияние, он смог бы и здесь правильно их приложить. Но так как ни того, ни другого у Эдмунда Певенси не было, темноволосый юноша ограничивался лишь дискуссиями в классе и иногда помощью брату в очередной драке. Сьюзан, славившаяся на всю Нарнию и за её пределами не только своим великодушием, но и красотой, всегда была окружена вниманием представителей самых высших чинов, а уж скольким она отказала в предложении руки и сердца! И сейчас интерес со стороны мальчиков, ещё не знавших, что такое настоящая битва, ответственность за чужие жизни и защита своего дома и зависящих от тебя людей, мальчиков, с которыми у неё не было абсолютно ничего общего, казался ей если не насмешкой над её прошлой жизнью, то весьма несуразным стечением обстоятельств. Люси же, которой стоило большого труда не рассказывать подружкам о произошедшем с ней во время эвакуации, когда те делились воспоминаниями, кого, как и куда отправили в "ссылку", и как им жилось в отъезде, постоянно тянуло на природу. Она всё больше времени гуляла в парках, сидя на скамейке и прислушиваясь к шелесту листьев деревьев, и буквально заставляла себя не прижиматься к их стволам в объятии в надежде услышать, что те заговорят. В её школьных рисунках на вольную (и не очень) тему Питер, Сьюзан и Эдмунд сразу бы узнали своих знакомых и ни за что не перепутали бы, например, Ореиуса с любым другим кентавром. А вот учительнице рисования такой полёт фантазии у мисс Певенси совсем не нравился, и та постоянно заставляла её перерисовывать эти творения во что-нибудь более «настоящее и реалистичное». И вот как Люси объяснить ей, что мистер Тумнус на самом-то деле был реалистичнее некуда? С трудом дети учились привыкать к жизни на туманном Альбионе, уже едва не потеряв надежду, как вновь оказались в Нарнии. Но и там, как оказалось, ситуация немногим отличалась от того, что было в Лондоне. Питера новый тельмаринский наследник практически не воспринимал всерьёз. Оказалось, что в Нарнии кроме книг со старыми легендами, разрушенного древнего замка, яблоневого сада, разросшегося за тысячу лет до самых стен Кэр-Параваля, и нескольких сотен выживших и ещё помнящих древние времена нарнийцев не осталось ничего, что напоминало бы о когда-то правившей здесь четвёрке молодых королей и королев. Люси смотрела вокруг и не узнавала свою Нарнию: одичавшие животные, спрятавшиеся глубоко в себя и молчавшие сотни лет деревья, вновь живущие в страхе нарнийцы никак не соответствовали той прекрасной волшебной стране, которой во сне и наяву грезила девочка. Отважной королеве стало по-настоящему страшно. Эдмунду снова пришлось столкнуться с колдуньей, всё ещё временами являющейся ему в кошмарах. И пусть встреча была короткой, она всколыхнула в мальчике все тревожащие его воспоминания и пугающие мысли, от которых хотелось бежать прочь. А ещё Справедливому королю пришлось испытать следствие заблуждений его брата, который по возвращении в Лондон словно забыл, как младший постоянно прикрывал ему спину в нарнийских битвах Золотого века, бросив это холодное: «Я мог бы и сам». И только Сьюзан, казалось, во всей этой суматохе обрела больше, чем потеряла в Золотом веке. Больше, чем когда-либо имела в Лондоне. Она нашла Каспиана. И это стало, пусть и не самым крупным, но первым серьёзным расколом между старшими со дня их коронации. Она встала на его сторону. Сначала на совете, выступив против братьев, поддержала предложение мальчишки, не имеющего абсолютно никакого боевого опыта, которое приведёт лишь к поражению и гибели сопротивления у самого Каменного Стола. Люси, конечно, тоже настаивала на своём, но она вынесла собственное предложение, как всегда делала это раньше, а не встала на сторону неумёх, которые не знают, о чём говорят. Впрочем, Сьюзан и сама нечасто принимала участие непосредственно в битвах, она слыла хорошим дипломатом, а вот тактика и стратегия не были её сильной стороной. Да и не в стратегии, по правде говоря, было дело. Сью влюбилась. Влюбилась в тельмаринского принца. В потомка завоевателей, погубивших их мир. В мальчишку, который из-за собственных амбиций забыл о своей задаче и поставил под угрозу всю вылазку. Подставил под удар его, Питера, подданных. И даже тогда Сьюзан была на его стороне, что просто выводило Питера из себя. Не отклонись Каспиан от плана, можно было бы в одну ночь раз и навсегда покончить с узурпатором и вернуть нарнийцам свободу и их страну. Но принц-самозванец поступил по-своему, и в результате столько нарнийцев погибло напрасно. Многим позже, сидя на Каменном Столе в свете факелов, Питер пришёл к выводу, что его вины в смерти подданных ничуть не меньше, чем Каспиана. Сьюзан ведь предлагала ему остановить наступление, и он вполне мог это сделать. Мог, но не сделал. Почему? А как бы он после этого смотрел в глаза своим подданным? Кем бы он был тогда в их глазах? Королём, который предпочёл защитить свой народ, отказавшись рискнуть ради мнимой победы? Или же мальчишкой, спасовавшим при первой же трудности, когда что-то пошло не по заранее оговоренному плану? Один мальчишка уже допустил ошибку, сорвав наступление, и пришла пора показать, кто тут настоящий король. Молодец, Питер, показал. Может быть, действительно нужно было отступить до того, как тельмарины успели обрубить все пути отхода нарнийцам? Когда только стало понятно, что что-то пошло не по плану. О, Львиный хвост! Да если бы каждый раз Питер и Эдмунд отступали, когда боевые события отклонялись от плана, они бы не выиграли ни одной битвы! Сколько раз за пятнадцать лет их правления события развивались совсем не так, как ожидалось? Разумеется, великое множество! Бывало, что враг действовал совсем иначе, чем ожидали от него нарнийские полководцы. Бывали и случаи, когда кто-то из нарнийцев, подобно Каспиану, не выполнял или выполнял неправильно данное ему поручение, что ставило под удар всё войско или приводило к неожиданным результатам. Далеко ходить не надо: в сражении с Белой Колдуньей Эдмунд ослушался старшего брата и, едва не погибнув, впервые прикрыл его спину, лишив ведьму её грозного оружия. А бывали случаи, когда неожиданно численный перевес в сторону вражеского войска оказывался настолько колоссальным, что Питер, Эдмунд и все члены боевого отряда уже мысленно прощались со своими семьями, но при этом всё равно шли в бой, гордо подняв головы. И, как ни странно, часто побеждали: иногда успевая едва ли не на ходу менять тактику, а иногда лишь благодаря чуду. Но одно оставалось неизменным: нарнийские короли никогда не отступали в бою и никогда не бросали начатое на полпути. В итоге всё свелось к тому, что на совете всё равно приняли решение действовать по плану, предложенному Люси, а Верховному королю предстоял поединок с узурпатором. Питер надеялся, что сможет устоять перед противником и отбить Нарнию у завоевателей. А в глубине души молился Великому Льву, чтобы тот вернулся в Нарнию вместе с целой и невредимой Люси, которая оторвалась от погони лишь благодаря отправившемуся вслед за королевами Каспиану. Люси сумела пробиться, а Сьюзан тельмаринский принц вернул к холму Аслана, где уже вовсю шёл бой двух королей. Поединок с Миразом был трудным. Питер успел за год отвыкнуть от тяжёлых доспехов и противников, владеющих оружием на столь высоком уровне. Но было глупо полагать, что человек, убивший ради трона собственного брата и пытавшийся убить племянника, держащий в страхе не только храбрых нарнийцев, но и собственных соратников, плохо владеет мечом. Проигравший Мираз стоял на коленях, готовый принять смерть. Но оба благородные юноши оставили его в живых. В этот момент узурпатор понял, кто же на самом деле настоящий нарнийский король. И всё-таки… Кто из них? Ответ на этот вопрос дал Лев, вернувшийся с подкреплением в самый разгар битвы. И после этого он говорит, что ничто не повторяется дважды? «Кто хоть день правил Нарнией, тот навсегда король или королева». — Встаньте, короли и королевы Нарнии. Вы все. Вот так. Аслан сам это сказал. У Нарнии теперь новый король. Они здесь больше не нужны. Второе прощение с Нарнией стало более жестоким. Они знали, что уходят. Сьюзан на этот раз уходила по своей воле, оставив там, за волшебной дверью, человека, согревшего её сердце. Уходила, не теша больше себя надеждами на возможное возвращение. И потому сейчас ей было в десятки раз больнее, чем год назад. Долгие месяцы Сьюзан тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в подушку и оплакивая три самые большие потери своей жизни: королевство, которое уже никогда не станет таким, каким она его помнила; близкую подругу, с которой они так много пережили вместе и чей звонкий смех девушка тоже никогда не услышит; возлюбленного юношу, в чьи глаза больше никогда не посмотрит и вкус чьих губ никогда не почувствует. В какой-то момент Питер, Эдмунд и Люси приняли решение не упоминать о Каспиане в её присутствии. Но даже во время разговоров о Нарнии, не касающихся нового монарха, Сьюзан поначалу отмалчивалась, потом держалась в стороне, а после мгновенно покидала комнату, стоило только кому-то завести речь о волшебной стране. Вот только это не спасало Сью от переживаний. Девушка так сильно ушла в себя, что волнующиеся родители, раз за разом упирающиеся в глухую стену непонимания, всерьёз подумывали отвести свою старшую дочь к врачу. А дочь, меж тем, продолжала вести затворнический образ жизни. Девушка и не заметила, как однажды, в момент её терзаний, дверь в комнату тихо отворилась, и внутрь вошёл старший брат, осторожно сев рядом. Он молча смотрел на Сьюзан, а потом, аккуратно забрав у неё подушку, отложил в сторону и, не говоря ни слова, крепко прижал сестру к себе, медленно поглаживая по голове. И она не удержалась. Королева рыдала во весь голос, пряча лицо на его груди, сжимая в кулаки только утром выглаженную белую рубашку на его спине и захлёбываясь собственными слезами. Она дрожала, как осиновый лист, и только уверенные, крепко держащие руки брата, не давали ей утонуть в собственной боли. И лишь когда, казалось, плакать больше не было сил, в глазах не осталось слёз, а болевшее от долгого воя горло больше не сдавливал сдерживаемый крик (о, как же в этот момент ей нужен был рог!), Питер стал что-то тихо говорить ей на ухо. Сьюзан не помнила сейчас, какие же слова тогда подобрал заботливый брат, но одно она помнила прекрасно: эти слова смогли успокоить её и напомнить о том, что, несмотря на боль и печаль, нужно жить дальше. В тот момент девушка хотела возмутиться: как же можно жить дальше без Нарнии и без Него? А потом осознала, кто именно ей это говорит. Питер, для которого и первое, и, возможно, второе расставание с Нарнией проходило гораздо более болезненно, чем для неё. Если он говорит, что жизнь продолжается, значит, действительно нужно попытаться жить дальше. И Сьюзан действительно пыталась жить дальше. Со временем она стала снова покидать собственную комнату, потом — участвовать в семейных застольных беседах, общаться со сверстницами, а немногим позже, когда упомянутое невзначай имя тельмаринского короля перестало провоцировать горькие слёзы в её глазах, девушка впервые согласилась пойти на свидание. Вот только, как правило, несколькими свиданиями всё и ограничивалось. А около года назад, когда младшие прямо с порога заявили, что снова были в Нарнии, да ещё и в компании Юстаса, который, как оказалось, теперь не такой уж и Вред, сердце Сьюзан сжалось от нежности к любимой стране, всё ещё жившей в её сердце. Когда Люси, забыв об уговоре, упомянула Каспиана, который, оказывается, даже спустя три года, помнит Великодушную королеву как свою единственную любовь, девушка, до этого момента с непривычно живым интересом слушавшая рассказ, молча встала и покинула комнату, совсем неэстетично вытирая рукавом непрошеные слёзы. На вопросительный взгляд младшей сестры Эдмунд пожал плечами, не сводя взгляда с коридора, в котором скрылась темноволосая девушка. — Любовь так просто из сердца не вычеркнешь, Лу. — Это точно, — вздохнув, согласился с младшим Питер. Из воспоминаний Сьюзан вырвал оклик миссис Бланшар, звавшей всех обедать. Тряхнув головой, чтобы отогнать наваждение, девушка поднялась, оглянувшись на продолжающих пререкаться теперь уже с родителями игроков в крикет и, усмехнувшись, первая присоединилась ко взрослым за импровизированным столом. Вскоре подтянулись и остальные. И только подобравшись поближе к еде, все поняли, насколько сильно они проголодались. Дети и взрослые говорили ни о чём, поглощая ланч, и временами громко смеялись над шутками отцов. Во время этой познавательной и не очень беседы успели обсудить всё: от прошлогодних экзаменов Питера до планируемой Арно поездки во Францию. Выяснилось, что Арно Бланшар много лет назад приплыл в Англию учиться по программе обмена и в университете познакомился с тогда ещё мисс Шейлой и будущей четой Певенси. Однокурсники стали близкими друзьями. После окончания университета обе пары поженились в один год, а в скором времени в обеих семьях появились первенцы: в семье Певенси родился сын, которому дали имя Питер, а у четы Бланшар — дочь Солэн. Также мистер Арно рассказал несколько забавных историй, в том числе приключившуюся с Кристофером Певенси во время учёбы в университете. Юный мистер Певенси пытался пробраться в общежитие к Хелен, чтобы пригласить её на очередное свидание, но он перепутал двери, и ему пришлось провести всю ночь в шкафу комендантши, чтобы не попасться. — И эти люди ещё нас воспитывают, — шепнул Эдмунд на ухо хихикнувшей Люси и вскочил, скинув с себя обувь, и с громким возгласом: «Все купаться!» — первым с разбега сиганул в озеро, обрызгав окружающих. Вскоре к нему присоединились практически все остальные, на берегу остались лишь Питер, теребивший в руках травинку и неотрывно глядевший на воду, и мистер Бланшар, закуривающий сигарету. — А ты чего не купаешься? — хмыкнул Арно, с интересом смотря на юношу. — Не хочу, — пожал плечами Питер, не отрывая взгляда от волн, создаваемых играющей в мяч весёлой компанией. — А Вы? — Понятно. А я не умею, — засмеялся мужчина, выпуская вверх тонкую струйку дыма, от запаха которого Питер едва удержался, чтобы не поморщиться. — Думал, ты тоже не умеешь. — Нет, я умею… — Питер сам не заметил, как сжал рубашку в районе солнечного сплетения в кулак. — У меня… был хороший учитель. — Ты иногда ведёшь себя так, словно тебе не шестнадцать лет, а все тридцать, — Арно снова затянулся, глядя на резвящуюся компанию. — Не только ты. Твои брат и сёстры тоже. — (О, если бы мистер Бланшар знал, насколько он был прав!) — Я невольно слышал, как вы общаетесь между собой. Не знай я, что это говорили именно вы, решил бы, что услышал беседу взрослых, умудрённых жизненным опытом людей. Но повзрослеть вы всегда успеете, а вот быть детьми вам осталось недолго. Детям доступно то, что для взрослых уже давно под запретом. Не спеши взрослеть. Питер удивлённо посмотрел на мужчину, в глазах которого горел озорной огонёк. Ох, если бы месье Арно знал, насколько он был близок к истине. Насколько Питеру и остальным не хотелось взрослеть. Юноша усмехнулся, скинул с себя ботинки и рубашку, оставшись в майке, и неслышно погрузился с головой в воду у самого берега. Спустя время Арно уже начал волноваться, не замечая у поверхности никаких признаков плывущего юноши, но отвлёкся на громкий визг Люси: кто-то схватил её со спины и поднял над водой. Этот кто-то был смеющийся во весь голос Питер. Девочка, как только сообразила, что никакая опасность ей не грозит, принялась под дружный хохот колотить едва успевающего отбиваться старшего брата. Арно Бланшар курил на берегу свою сигарету и не переставал удивляться: как в этих четверых детях уживается и мудрость взрослых людей, и детская искренность, и вера в чудеса.