Часть 2 Правосудие

На углу Тулейн-авеню и Саратога-стрит высилось массивное здание из темно-красного кирпича, его фасад, изъеденный временем, казалось, впитывал в себя всю горечь и отчаяние, когда-либо проникавшие сквозь его тяжелые двери. Аластор стоял перед ним, застывший в тягостном раздумье. Здание суда, безусловно, впечатляло, но он видел его слишком часто, чтобы восхищаться. Как, впрочем, и большинство жителей Нового Орлеана — для них это было лишь мрачным напоминанием о том, что правосудие редко бывает милосердным. Сюда приходили либо те, кого вели под конвоем, либо те, кто еще надеялся на справедливость. Были и другие — те, чьи жизни исковеркали чужие преступления, но они предпочитали прятаться за стеной молчания, словно боясь, что одно неосторожное слово притянет к ним новую беду. Аластор никогда не понимал такой покорности. Резкий перезвон колокола на башне врезался в тишину, вырывая его из оцепенения. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках, прежде чем толкнуть тяжелую дверь. Даже после всех этих лет ее вес давил на плечи — не столько физически, сколько символически. Аластор не был человеком, который любил обременять других своими проблемами. Он предпочитал справляться сам, откладывая просьбы о помощи до последнего. Быть обузой — это не в его стиле. Даже если в глубине души он понимал, что его упорство граничит с глупостью. Но сегодня, как и много раз до этого, он переступил порог не ради себя. Он шел по широкому коридору, где эхо его шагов смешивалось с шепотом прошлых разочарований. Надежды не было — лишь привычное, гнетущее чувство долга. Его цель — маленький, заставленный бумагами кабинет, где царил хаос из дешевой мебели и папок с пожелтевшими краями. За столом, уткнувшись в документы, сидел детектив Хаск — мужчина с седыми висками и густыми бровями, нависающими над усталыми глазами. Услышав шаги, он поднял взгляд — и тут же нахмурился. — Нет, — прорычал он, еще до того, как Аластор успел открыть рот. — Детектив, выслушай меня... — Нет. — Хаск откинулся на спинку кресла, скрестив руки. — Восемь лет, Аластор. Дело закрыто. Пора смириться. — Тогда дай мне хотя бы проверить... — Документы? — Хаск резко рассмеялся, и в его хриплом голосе прозвучало раздражение. — Ты думаешь, мы тут архив для любителей старых трагедий? Аластор молча посмотрел на изумрудную лампу на столе. Новинка, появившаяся всего несколько лет назад, уже успела заполонить все конторы — от банков до полицейских участков. — Я вижу, прогресс до вас все-таки дошел. — Остроумно. Но файлов ты не получишь. — Хаск шарящей рукой нащупал очки где-то среди бумаг. — Правила есть правила. — Ты — старший следователь. — И это не делает меня хозяином положения. — Детектив снял очки, протер их и устало вздохнул. — Лейтенант прибьет меня на месте, если я тебе что-то дам. Проваливай, у меня дел выше крыши. — Нет. — Аластор не дрогнул. — Это не просьба. — Хаск произнес эти слова медленно, намеренно растягивая каждый слог. Его голос, обычно спокойный, теперь напоминал скрытую угрозу. — Если ты не уйдешь сам, я вышвырну тебя силой. Аластор упёрся ладонями в стол, выпрямив руки, будто готовясь к схватке. Его пальцы слегка впились в дерево, оставляя едва заметные царапины. — Послушай, детектив Хаск. — Его голос, обычно такой лёгкий и насмешливый, теперь звучал резко, почти жёстко. — Ты можешь выгонять меня хоть каждый день. Но я буду возвращаться снова и снова. Ты когда-то верил, что сможешь раскрыть это дело, но что-то пошло не так. Может, тебе было всё равно. Может, ты просто не справился. А может, и то и другое. — Он сделал паузу, и его глаза, обычно столь безмятежные, вспыхнули холодным огнём. — Для тебя это просто ещё одно забытое убийство в архиве. Для меня — последнее, что осталось от матери. Так что, Джо… поможешь? Хаск нахмурился. Его густые брови сдвинулись, образуя глубокую складку между ними. Он явно не ожидал такой наглости — да и сам Аластор удивился собственной дерзости. За все годы их знакомства он ни разу не позволял себе терять самообладание. Но сейчас что-то надломилось. Прошло несколько тяжёлых секунд, прежде чем Хаск раздражённо выдохнул, и его осанка, обычно такая непоколебимая, дрогнула. — Слушай… как долго ты собираешься это тянуть? — До конца. Ответ прозвучал мгновенно, без раздумий — лёгкий, как удар кинжалом. Детектив провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость, скопившуюся за годы бесплодных расследований. Пальцы его на мгновение задержались на виске, сжимая кожу, будто он пытался выдавить из себя решение. — Чёрт возьми… — прошипел он сквозь зубы. — Будь проклята моя слабость. —Ещё одно мгновение колебаний — и он сдался. — Ладно. Я покажу тебе дело. Уголки губ Аластора дрогнули, а затем растянулись в широкой, почти неестественной улыбке. В его глазах вспыхнул триумф — слишком самоуверенный, слишком радостный для человека, добившегося лишь права заглянуть в прошлое, полное боли. Но для него это была победа. Наконец-то. — Сынок, ты действительно уверен? – Продолжил он. — Содержание довольно печальное. Если бы речь шла о ком-то ином, Аластор мог бы заметить, что его взгляд выражал легкое беспокойство. Но сейчас речь шла о Джо Хаске — самом отвратительном и неприятном человеке, которого только можно представить. Мысль о том, что он действительно может заботиться о ком-то, была столь же невероятной, как и закрытие Сторивилля. Я знаю. Я уже бывал там, помнишь? — Голос Аластора дрогнул, выдав внутреннее сомнение, когда он невольно отступил на шаг назад. — Да. Но я не уверен, что ты действительно осознаешь это, Аластор. Как ни сопротивлялся Аластор, Хаск, как всегда, оказался прав. Его детство тонуло в тумане — размытые силуэты воспоминаний, обрывки голосов, запахов. Частичная амнезия, вероятно, стала защитной реакцией психики после того ужаса, свидетелем которого он стал. Даже сейчас, спустя годы, его сознание отказывалось принять правду: он видел, как убивали его мать, но мозг безжалостно стер эту сцену, оставив лишь отголоски — едкий запах гари, обжигающий жар пламени, хаотичное мельтешение людей вокруг. В памяти всплывал образ детектива, тщетно пытавшегося остановить огненное безумие. Потом — холодные стены участка, допрос, оборвавшийся на полуслове. И постоянный, грызущий страх, что следующей жертвой станет он сам. Двенадцать лет. Всего двенадцать лет было ему, когда мир рухнул. Став совершеннолетним, Аластор превратил полицейский участок во вторую обитель — сначала требовал ответов, затем, поняв их бесполезность, добивался доступа к материалам. Но все попытки разбивались о стену молчания. — Аластор? — Голос Хаска вырвал его из пучины воспоминаний. Детектив тяжело вздохнул и жестом пригласил пройти в соседнее помещение. Комната напоминала склеп — тесное пространство, заставленное коробками и папками, поглощающими последние проблески света. Единственным источником освещения служила потрескивающая лампа на простом деревянном столе. Хаск, видимо, пытался сделать место менее мрачным, но тщетно — глазам Аластора пришлось долго привыкать к полутьме. Когда он опустился на стул, резкий звук открываемого ящика и шелест рассыпающихся бумаг заставили его вздрогнуть. — Боже правый, Хаск! — Аластор прижал ладонь к груди, чувствуя, как учащенно забилось сердце. — Предупреждай в следующий раз! — Следующего раза не будет, — отрезал детектив, скрестив руки. Морщины на его лице стали глубже. — Так что советую запоминать всё сейчас. Аластор невольно задумался — как человек может жить в таком вечном недовольстве? Казалось, этот вечный пессимизм должен высасывать из Хаска все соки. Немного легкости не испортило бы этот мрачный образ детектива-одиночки, но... Впрочем, Аластора это волновало меньше всего. Совершенно. Абсолютно.. — Нельзя ли мне просто… позаимствовать это? — Аластор указал на стопку документов. Беспорядок, царивший вокруг, не просто раздражал — он повергал в уныние. Как полиция вообще могла что-то расследовать, если все материалы по делу были в таком хаосе? Глядя на груду бумаг перед собой, Аластор понимал: даже чтобы бегло их просмотреть и хоть как-то систематизировать — не говоря уже о полноценном анализе — потребуются часы. Теперь стало ясно, почему местные стражи порядка проявляли такую поразительную некомпетентность. Кто в здравом уме стал бы копаться в этом бардаке, если не был обязан? — Не злоупотребляй гостеприимством и не испытывай мое терпение, сынок. Документы не покинут эту комнату, так что выбирай: либо разбирайся здесь, либо иди к мимеографу. Что ж, Аластор этого и ожидал. Пусть в отделе царил хаос, но к сохранности документов относились серьёзно. Это, конечно, осложняло ему задачу, зато давало надежду, что все улики на месте — пусть и в виде этой бумажной свалке. — А как насчёт фотографий? Их же не перенесёшь на бумагу, а они критически важны. — Это, чёрт возьми, не моя проблема. Ты ведь художник? Вот и займись живописью. — Я не художник… — А мне плевать, если ты ещё не понял. Ещё вопросы есть? — Да. Почему ты был на месте преступления? На самом деле, в голове Аластора роились десятки вопросов. Но главный из них — тот, что не давал ему покоя с самого начала. Смог ли бы он сам раскрыть это дело? Были ли у Хаска шансы довести расследование до конца? Все эти мысли крутились в его сознании, но ни одна не терзала его так сильно, как эта. Почему Хаск оказался в лесу в ту ночь? Предрассветные часы — не самое подходящее время для прогулок, если только ты не грибник. Но Аластор не мог представить детектива, ковыряющегося в лесной подстилке с лукошком. Да и июнь — не сезон для тихой охоты. Если быть откровенным, в голове засела куда более мрачная догадка. Он знал Хаска много лет. За ворчливой оболочкой скрывался человек, не способный причинить вред даже мухе. Да и мотивов у него не было. Если бы не он, Аластор, возможно, сгорел бы дотла в том проклятом доме. Но сомнения грызли его изнутри. — Разве это важно? Ты всё равно решишь, что я издеваюсь. — Хаск отвел взгляд, будто внезапно заинтересовался потрёпанными корешками на полке. — Попробуй, — Аластор напряжённо улыбнулся, чувствуя, как сжимаются его челюсти. Детектив вздохнул, не поднимая глаз, делая вид, что изучает выцветшую надпись «1891» на пыльной полке. — Я орнитолог. Увлечённый. Аластор замер. — …Ты что, издеваешься? — Чёрт возьми, с какой стати? — Хаск наконец посмотрел на него, и в его глазах читалось раздражение. — Я действительно люблю сов. Возможно, в прошлой жизни был котом, но сейчас меня больше интересует наблюдение, чем охота. Видел когда-нибудь коричневую морфу ушастой совы? Я провёл в том лесу полгода, выслеживая их. Их оперение — идеальная маскировка… Аластор не ожидал такого поворота. Хаск — любитель птиц? Он не выглядел человеком, способным восторгаться природой. Но, как говорится, внешность обманчива. — Ладно, — Аластор расслабил плечи. — Поверю на слово. Хаск лишь равнодушно пожал плечами и кивнул на дверь за спиной. — Если что-то понадобится — я в офисе. Но постарайся не отвлекать меня снова. Не дав Аластору вставить и слова, он развернулся и вышел, оставив за собой лёгкий шум захлопнувшейся двери. Оставшись один, Аластор вздохнул и принялся за работу — скрупулёзно изучать и копировать содержимое файлов. Начать он решил с отчёта о преступлении.

СООБЩЕНИЕ ОБ УБИЙСТВЕ.

Департамент полиции.

Пятый: участок

Новый Орлеан: 14 июня 1908 года

Имя убитой: Мэри Лоран.

Место жительства: Байю, в получасе езды от угла Клейборн-авеню и Елисейских полей.

Работа: Разносчик.

Имя обвиняемого: неизвестно.

Место жительства: неизвестно.

Работа: неизвестно.

Место убийства: Байю, в получасе езды от угла Клейборн-авеню и Елисейских полей.

День, дата, время совершения преступления: около 4-5 часов утра, воскресенье, 14 июня/08.

Кем совершено, задержание: Джо Хаск.

Кому сообщено: инспектор полиции Трэвис Макегрет.

Заявленное время: 8 часов утра.

Если арестован, то кем: неизвестно.

Где арестован: - - - - - - -

Если сбежал, то каким образом: - - - - - -

Свидетели: Аластор Лоран, возраст 12 лет.

Подробный отчет.

Я хотел бы сообщить, что, по всей вероятности, в воскресенье, 14 июня, около 4-5 часов утра, в домике, принадлежащем семье Лоран, состоящей из двух человек, была убита женщина по имени Мэри Лоран. Убийство, скорее всего, носило характер ритуального жертвоприношения, и единственным свидетелем этого происшествия оказался её 12-летний сын Аластор Лоран, который не может свидетельствовать из-за немоты, вызванной травмой.

Преступление было обнаружено около 6 часов утра в воскресенье, 14 июня. Я увидел пожар, потушил его и затем направился к месту, где он возник, для дальнейшего расследования.

Проведенное мной расследование показало, что оно было начато с намерением скрыть совершенное убийство. В помещении царил беспорядок, и были очевидны следы борьбы. Тело находилось в окружении сложного круга, украшенного различными символами, выполненными из смеси крови и грязи. Несмотря на пожар, следы пыток и увечий оставались заметными. У жертвы было перерезано горло, а на грудной клетке имелись несколько ножевых ранений. Грудная клетка была вскрыта, и отсутствовали сердце, печень и костный мозг. Осмотр коронера показал, что эти повреждения были получены, когда жертва была еще жива. Правая рука была отрублена посмертно. Волосы жертвы были почти полностью срезаны, вероятно, также в ритуальных целях, судя по кукле вуду, сделанной из прямых черных человеческих волос, которая находилась рядом с телом и не была повреждена огнем. Для получения дополнительной информации смотрите фотографии.

В ходе расследования, мне не удалось выявить возможных подозреваемых. Преступник, вероятно, представляет собой молодого человека около 30 лет с обширными медицинскими знаниями, судя по способу извлечения внутренних органов и необходимой для этого силе. Он также может быть связан с культом, занимающимся черной магией, природа которого осталась неясной. Это наводит на мысль, что он мог быть представителем цветного населения, возможно, местным жителем или креолом/каджуном. Жестокость совершенного преступления указывает на то, что преступник и жертва могли быть знакомы, однако не удалось найти ни одного человека, соответствующего этому описанию, а также других подозрительных лиц в окружении погибшего.

С уважением, Джо Хаск.

Детектив, 5-й участок.

***

Аластор весь напрягся, кожа покрылась мурашками, будто тысячи ледяных игл впивались в плоть. В горле встал ком, сдавливающий дыхание, превращая каждый вдох в мучительную пытку. На мгновение — оно растянулось в вечность — мир сузился до темноты перед глазами и бешеного стука сердца в висках. Как? Как можно было так поступить с человеком? Особенно с ней — тихой, доброй, беззащитной, с его матерью, чья единственная вина заключалась в том, что она слишком доверяла этому миру? Он стиснул зубы до хруста, заставляя себя дышать, заставляя мысли работать. Прокручивал в голове лица, голоса, случайные встречи — но память выдавала лишь обрывки, будто нарочно стертые временем или чем-то... чем-то похуже. Файлы на столе казались насмешкой: тонкая папка, жалкие заметки, никакой системы, только хаос. Следователи даже не пытались. А как же ритуалы? Это резало глаза сразу. Убийца не скрывался — он выставлял напоказ свою жестокость: символы, вырезанные на коже, странные узоры из свечей, поза жертвы... Все кричало о черной магии, о чем-то древнем и намеренно театральном. Но если это был культ, где другие жертвы? Почему в архивах лишь один похожий случай — женщина в Новом Орлеане, 1911 год? Когда Аластор перевернул страницу, из папки выскользнули несколько плотных листов. Он наклонился, чтобы подобрать их, и в тот миг, когда его глаза различили изображения, тело будто налилось свинцом. Холод, острый и безжалостный, как лезвие ножа, пронзил его насквозь. Тошнота подкатила к горлу, но даже рвотный спазм не смог преодолеть оцепенения. Пальцы судорожно впились в край стола, ноги подкосились, а в груди кололо так, словно кто-то разрывал его легкие изнутри. Никакие предостережения, никакие намёки не могли подготовить его к этому — к изуродованному до неузнаваемости телу, к жутковатым ритуальным атрибутам, к символам, выложенным вокруг, будто насмешка над самой смертью. Мир вокруг поплыл. Внезапно он снова был тем ребёнком — маленьким, беспомощным, зажатым в тёмном шкафу, с глазами, полными ужаса. Тогда он не осмелился бежать. Но и остаться… остаться значило увидеть «это» Но Аластор уже не был ребёнком. Стиснув зубы, он подавил дрожь в руках и заставил себя вглядеться в фотографии так же пристально, как когда-то изучал чертежи — методично, безжалостно, выискивая малейшие несоответствия. И вскоре его внимание зацепилось за деталь. На единственной уцелевшей руке жертвы блеснуло кольцо — размытое на снимке, но всё же заметное. Казалось бы, пустяк. Сколько женщин носило обручальные кольца на безымянном пальце левой руки? Но это было не то кольцо. Форма, оправа — всё отличалось. Даже если бы он ошибся, одно было ясно: камень в нём сверкал так, что ни он, ни кто-либо из его круга никогда не смогли бы позволить себе подобную роскошь. Мысль ударила, как молния. Аластор резко развернулся к коробке с уликами, которую Хаск так небрежно бросил на стол перед уходом. Его пальцы, всё ещё не вполне послушные, рылись среди содержимого, а в груди клубилось странное чувство — ярость, замешанная на ностальгии. Эти вещи… они были его. Бережно хранимые безделушки, семейные реликвии, пережившие пожар, уничтоживший их дом, и годы забвения. Грязь, потрёпанные края, следы времени — но он узнавал каждую. И вот — нашёл. Золотое кольцо, которое Аластор держал в руках, превзошло все его ожидания. Даже его неискушенный взгляд сразу отметил исключительную ценность предмета. В свете лампы рубин, украшавший кольцо, вспыхивал кроваво-алыми бликами, а его необычная огранка — будто стилизованное яблоко — придавала камню почти мистическое сияние. Но больше всего Аластора заинтриговали загадочные надписи, опоясывающие кольцо снаружи и изнутри. Знаки были выгравированы на неизвестном языке, их причудливые завитки и угловатые штрихи не напоминали ни один алфавит, который он когда-либо видел. Он тщательно скопировал символы в свой дневник, стараясь не упустить ни малейшей детали. Вопрос, однако, терзал его сильнее, чем тайна надписей: почему полиция проигнорировала эту улику? В материалах дела о кольце не было ни слова — будто его намеренно вычеркнули из расследования. Даже сейчас, спустя годы, эта мысль взрывалась в его сознании, разжигая ярость, от которой кровь гудела в висках. Стул с грохотом опрокинулся на пол, дверь захлопнулась с такой силой, что стекла задрожали. Через мгновение он уже стоял перед Хаском, впиваясь в него горящим взглядом. — Что случилось, сынок? Тебе нужна помощь? Голос Хаска прозвучал неестественно мягко, что только подлило масла в огонь. Аластор резко хлопнул ладонью по столу, и металлический звон покатившегося кольца прорезал тягостную тишину. — Это что? — его слова повисли в воздухе, острые, как лезвие. Взгляд не отрывался от злополучного предмета, будто в нем таилась разгадка всех бед. Хаск тяжело вздохнул, пальцы нервно поправили воротник рубашки — казалось бы, небрежный жест, но Аластор знал: так детектив выдавал свое напряжение. — Да, я помню дело восьмилетней давности, — прорычал он, намеренно избегая прямого взгляда. Глаза, обычно колючие от раздражения, теперь казались потухшими. — Думаю, это наследие твоей матери. Ты же знаешь, она была... особенной. Верила в вещи, которые обычным людям и не снились. Губы Аластора сжались в тонкую нить. Никто — никто — не смел говорить о матери в таком тоне. Но возразить было нечем: покойная действительно жила на грани миров. В редких воспоминаниях она мелькала призрачной тенью — улыбалась, но глаза оставались печальными, будто сквозь реальность пробивалась иная, невидимая другим правда. То она часами блуждала по лесу, то замирала в углу, уставившись в пустоту. Люди шептались, что она видит духов. А еще лечила. Скромные травяные снадобья, шептания над ранами — ничего зловещего, лишь то, что деревенские называли «бабкиным знахарством». Но в ее руках даже ромашковый отвар казался волшебным. — С ее-то склонностью к мистике, неудивительно, если... — Хаск запнулся, наконец осознав, как звучат его слова. Даже для него, грубого и циничного, это переходило границы. — Прости, сынок. Это было лишнее. — Я тебе не сын. — Аластор бросил фразу сквозь зубы, и в воздухе запахло грозой. Хаск поднял руки в умиротворяющем жесте. — Просто... тогда было слишком много дел. Преступность зашкаливала, а у твоей матери была репутация. Мы связали факты и решили, что кольцо ее. Логично же? — Логично? — Аластор вскипел. Каждая мышца его тела напряглась, сдерживая ярость. — Это не логика, а лень! Вместо расследования — ярлык на мертвую женщину. И ты удивляешься, почему люди презирают полицию? Хаск потянулся, чтобы положить руку на плечо молодого человека, но тот резко отпрянул. — Я сказал — я не твой сын. Детектив отступил, лицо потемнело. — Остынь, парень. Я не просто так стал лучшим детективом в этом городе. Работал с тем, что было. Убийца не оставил следов, а сектанты — не те, с кем шутят. Даже для нас. Аластор медленно выпрямился. Его голос стал тише, но в нем зазвучала сталь. — У тебя хватает смелости говорить это мне в лицо, Хаск? — Голос Аластора звенел, как лезвие на морозе, но в каждом слове чувствовалась непоколебимая решимость. Он не боялся. Не боялся ни их, ни последствий. Годы борьбы за выживание, проведенные в одиночестве, научили его полагаться только на себя. Он прекрасно знал свои слабости — и свои силы. И уж точно не нуждался в чьей-то опеке. — Я знаю, что это так. — Хаск попытался смягчить тон, но лишь наткнулся на еще более жесткую волю. — Именно поэтому я не мог дать тебе доступ к документам. Ты неопытен, слишком горяч, и, сынок, я просто не мог позволить… — Назовёшь меня сыном еще раз. Тишина, повисшая между ними, была настолько густой, что Аластор тут же пожалел о своей вспышке. Гнев ушел так же быстро, как и нахлынул, оставив после себя лишь горькое послевкусие стыда. Хаск не заслуживал этого. Он был единственным, кто все эти годы искренне о нем заботился. Грубоватый, резкий, но… настоящий. Ближе, чем кто-либо. Ближе, чем отец, которого у Аластора никогда не было. А он вот так отплатил ему. Аластор открыл рот, чтобы извиниться, но слова застряли в горле. Язык будто онемел, предательски отказываясь служить в самый нужный момент. — Иди домой, Аластор. — Голос Хаска прозвучал твердо, почти отстраненно. Он отвернулся, и Аластор не увидел его выражения — лишь напряженные плечи и сжатые кулаки. — Детектив… — Иди. Домой. Аластор замер, чувствуя, как дрожь пробирается по телу. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. В этот момент он не выглядел взрослым мужчиной — лишь потерянным мальчишкой, осознавшим, что совершил непоправимое. Как это исправить? Но ответа не было. Сжав в руках дневник и проклятое кольцо, он медленно направился к выходу.

***

Тем не менее, Хаск был не единственным, с кем Аластору предстояло встретиться в тот день. И, да поможет ему Бог, если вторая встреча окажется еще более тягостной. С детективом всё было ясно — они знали друг друга годами. Но Шарлотта Магне… это совсем другая история. Мисс Магне. С момента их последней, роковой встречи в лесу прошло десять дней — десять дней, которые Аластора грызла совесть. Он чувствовал себя виноватым. Виноватым за её положение, за свою беспомощность, за то, что не смог ничего изменить. Но стоило ли являться к ней домой? Они едва были знакомы, а её адрес он знал лишь по необходимости. Ворваться в её жизнь так внезапно казалось бестактным. Однако оставить всё как есть — проявить равнодушие, словно его ничто не мучает — было ещё хуже. И вот, разрываясь между действием и бездействием, он выбрал первое. Теперь он стоял у её дверей. Это место не давило на него так, как зал взяток, где он побывал ранее, но неловкость здесь была иного рода. Величественный особняк с резными фасадами и ухоженным садом лишь подчеркивал пропасть между их мирами. Он — бедный студент, живущий на жалкие стипендии. Она — женщина, чей статус он даже не мог определить. Богатая, независимая, возможно, суфражистка… Что он знал о ней? Ничего. Ни её увлечений, ни образования (хотя он предполагал что-то медицинское), ни о ее возрасте, не говоря уже о семейном статусе. Озарение настигло его в самый неожиданный момент. Аластор крепче сжал свёрток в руках, сделал глубокий вдох и нажал на кнопку у двери. Когда створки распахнулись, он замер на полуслове — перед ним стояла сама хозяйка, словно ждала его прихода. — О боже, да кто же это ко мне пожаловал! — воскликнула она, широко раскрыв глаза. — Алистер, какими судьбами? — Я просто решил навестить вас… проведать, как дела… — Он нервно потер затылок. — И, кстати, меня зовут Аластор. Путаница с именем давно стала привычной (если бы ему платили по десять центов за каждую ошибку, он бы уже забыл о налогах), но поправлять всё равно было неловко. «Мама, ну зачем ты назвала меня «Аластор»? «Я бы с радостью был Джоном. Или даже Бобом! Хоть какая-то передышка от этих вечных исправлений…» — О, совершенно верно! Искренне сожалею о такой досадной оплошности. В своё оправдание могу лишь сказать, что в день нашей последней встречи я была не в лучшем расположении духа. — Она прикусила губу, ощущая, как угрызения совести сжимают ей сердце. — Но сейчас я чувствую себя куда бодрее! Даже обзавелась тростью — выгляжу, как истинный джентльмен... — Шарлотта задумалась, приложив палец к губам. — Или, пожалуй, как истинная леди, не так ли? — С этими словами она попыталась грациозно покружиться, демонстрируя новый аксессуар, но едва не потеряла равновесие, отчего у Аластора сердце на мгновение замерло. Сама же мисс Магне, казалось, не заметила лёгкой оплошности. Её театральный поклон и широкий жест руки вызвали у него улыбку. — Прошу, заходи! — Благодарю, мисс Магне, но я не хотел бы показаться навязчивым... — Конечно, ты мог бы, красавчик, и ты это сделаешь. — Она легко прервала его робкие возражения, и он был только рад этому. Аластор осознавал свою вину, но его слова были лишь данью вежливости — в глубине души он действительно хотел её навестить. Манера Шарлотты говорить, её непринуждённость помогали ему расслабиться, и он ловил себя на мысли, что ему приятно проводить с ней время. Пусть они ещё не были близки, её общество действовало на него освежающе. Её смелость и прямота казались ему притягательными — откровенно говоря, даже слишком. Она отвлекала его от тяжёлых дум, а ему, как ни странно, это было необходимо. Ему остро не хватало собеседника, и, надо признать, входная дверь — не самое подходящее место для откровенных бесед. Ведь любопытные соседи ничуть не лучше обитателей Французского квартала, согласитесь? Она жестом пригласила его войти. — И, пожалуйста, зови меня просто Шарлоттой. Интерьер поместья удивил Аластора — он почти не отражал характер хозяйки, если не считать безупречной элегантности. Снаружи дом казался светлым и воздушным, но внутри царила атмосфера готического возрождения: тёмные, приглушённые тона, терракотовые обои, резная мебель. Пространство было заполнено изящными безделушками, собранными с таким вкусом, что они сливались в гармоничное целое. Для кого-то это могло показаться чрезмерным, но не для него. Всё здесь дышало уютом и чем-то неуловимо знакомым. Обилие зелени напомнило ему о прошлом — его мать тоже обожала растения. Мисс Магне, как и она, увлекалась не только живыми цветами, но и засушенными; целая полка была отведена под аккуратные гербарии. Один из них особенно привлёк его внимание — крошечные колокольчики бледно-лилового оттенка с зелёными прожилками. Но прежде чем он успел рассмотреть их, его отвлек голос хозяйки. — Присаживайся, чувствуй себя как дома, — произнесла она, с любопытством разглядывая свёрток в его руках. — И осмелюсь спросить: что это ты так бережно несёшь? Аластор вздрогнул. Как он мог забыть? — О! Это для вас, — пробормотал он, нервно поправляя бабочку. — Не хотел являться с пустыми руками, так что приготовил джамбалайю... по маминому рецепту! Говорят, она помогает при недомоганиях. Хотя ваше состояние, конечно, не болезнь, и вряд ли еда способствует росту тканей, но... в общем, надеюсь, вам понравится! — Он неловко протянул ей блюдо, и её губы тронула улыбка. — Так ты ещё и готовишь? Какое восхитительное умение для мужчины! — воскликнула она, явно радуясь поводу завязать беседу. — Скорее необходимость, чем талант, учитывая, что я живу один, мисс Шарлотта. Хотя, признаюсь, мне это нравится. Готовка успокаивает. — Со мной всё иначе. Я тоже живу одна, но, поверь, ради твоего же блага — никогда не пробуй то, что могу приготовить я. Если, конечно, такое чудо вообще случится. Её ответ прояснил кое-какие вопросы, но породил новые. Аластору стало интересно: почему у женщины её положения не было даже горничной? Поддержание порядка в таком доме требовало усилий, а здесь всё сияло безупречностью. Да и состояние её явно не от мужа — значит, она наследница? Но задавать такие вопросы было бы бестактно, особенно после её недавних слов о сплетнях. Вместо этого он лишь рассмеялся: — Не может быть, чтобы всё было настолько плохо! — Поверь мне, красавчик, оно может. Так и есть. Но я бы не хотела утомлять тебя историями о своих кулинарных экспериментах, которые едва не закончились отравлением неудачливых дегустаторов. Не хочу рисковать твоим аппетитом! — Шарлотта рассмеялась, выкладывая джамбалайю из металлической коробки на изящные фарфоровые тарелки. Аластор попытался возразить — в конце концов, он готовил это только для нее, — но спорить с мисс Магне, когда она уже приняла решение, было бессмысленно. Она не терпела отказа, настаивая, что угостить его ужином — самое естественное дело, даже если он сам его приготовил. — Но хватит обо мне, — сказала она, когда они приступили к трапезе. — Расскажи-ка лучше о себе, Аластор. Перед ним встала непростая задача. Что именно она хочет услышать? О профессии? О любимом цвете? Или, может, о самом болезненном воспоминании из детства? Мир стал бы куда проще, если бы люди не задавали столько вопросов. Однако Аластор промолчал об этом. Вместо этого он выбрал самый простой вариант, неуверенно пробормотав: — Ну... я студент. В Тулейне. Изучаю инженерное дело. — Тулейн? Боже мой, моя альма-матер! Как приятно встретить столь увлеченного студента! — воскликнула Шарлотта с гордостью матроны, восхищающейся успехами внуков. И тут Аластора осенило: сколько ей лет, если она говорит с ним, как с ребенком? Ему уже двадцать! Он взрослый! А она выглядела не старше него! Оглядываясь назад, он понимал, что его наивность была поистине бесценна. Как он мог не задуматься о том, как обманчива бывает внешность? Особенно если человек наделен — или проклят — таким юным лицом, как у нее. Тот, кому под тридцать, может выглядеть на восемнадцать. Тот, кто кажется невинным, может оказаться подлинным исчадием ада. А тот, кто ведет себя как простак, на деле может быть умен и сведущ в последних достижениях науки. — Прекрасный выбор профессии — инженер. Думаю, это не только увлекательно, но и прибыльно? Технологии развиваются так стремительно, что талантливые молодые люди без труда находят работу, — уверенно заметила она. — Ну, это... не совсем моя стезя. Пока что. Но в будущем всё изменится! Я в этом уверен! — О? — Она наклонила голову, заинтересованно глядя на него. — И что же это будет? — Радио! Как только закончу учебу, перееду в Нью-Йорк и устроюсь ведущим. Ну, или радиоведущим! — Вот это да! Что-то совсем новенькое. Не припомню, чтобы встречала такую профессию! И тогда ящик Пандоры распахнулся. — Это совершенно новая эра развлечений! Газеты и журналы устаревают, наступает время форматов, которые соответствуют нашему ритму жизни. Представьте: новости за завтраком, музыка в перерывах на работе, вечерние передачи для отдыха... О, возможности радио безграничны! Мы экономим на пластинках, помогаем молодым музыкантам заявить о себе... Ой, простите, я, кажется, увлекся. Тут он осознал, что произнес целый монолог, буквально затопив бедную мисс Магне потоком слов. Его склонность утомлять собеседников своими страстными речами была (и, видимо, оставалась) главным недостатком. Но к его удивлению, Шарлотта не выглядела скучающей. Напротив, она сидела в старинном шезлонге, подперев голову рукой, и смотрела на него темными проницательными глазами, не проронив ни слова. — О, нет, всё в порядке! Это даже очаровательно. Продолжай, Аластор, я всегда рада узнать что-то новое. Хотя, боюсь, пока это больше похоже на фантазию, чем на реальность. «Очаровательно?» Его только что назвали очаровательным? Сложно было понять, как к этому относиться. В голосе Аластора смешались удивление и смущение, а легкая дрожь выдавала, что он воспринял это как комплимент. Обычно подобное снисхождение его раздражало. Но это была Шарлотта Магне — и даже тогда (как он уже не раз отмечал про себя) он понимал, что она необыкновенна. В ней горел огонь, неукротимая страсть, которой так не хватало многим. Он чувствовал это, и это вдохновляло его верить, что и он способен достичь желаемого. — С вашего позволения, Шарлотта, но ваш скептицизм неоправдан! Это уже становится реальностью! В Нью-Йорке уже есть радиопередачи, а слышали ли вы о Фрэнке Конраде? — Не могу сказать, что да, — усмехнулась она, явно пораженная его внезапной уверенностью. — Этот человек — гений! Даже без полноценной радиостанции он организовал еженедельные эфиры с новостями, чтением книг и музыкой! Правда, он использует фонограф перед микрофоном, так что качество хромает... Но я найду способ это исправить! Шарлотта выпрямилась. — Ты говоришь так, будто уже пробовал? Аластор почувствовал, как лицо заливает жар. Надо было быть осторожнее. — Да. Каждый вторник и субботу в шесть вечера. — Что ж, у меня теперь есть планы на вечер. Если, конечно, я не слишком далеко? — Вряд ли... Но вы правда хотите слушать? Я всего лишь любитель... — прошептал он. Кто-то «добровольно» будет слушать его передачи? До этого он слышал лишь ворчание соседей, угрозы «прекратить этот адский шум» и помехи на частотах. А теперь — настоящий слушатель? Это было как исполнение мечты. Мечты, которая могла обернуться кошмаром, если он облажается. А он к этому был склонен. О, боже...

***

Аластор провёл некоторое время в доме мисс Магне, пытаясь унять свои тревоги. Однако Шарлотта лишь отмахнулась от его переживаний, заявив, что подобные мелочи её не волнуют, и добавив, что он, несомненно, принёс ей немало радости. Более того, она отметила, что главное в его «радиопутешествиях» — не новости или музыка, а его жизнерадостный и обаятельный нрав, которым он, по её словам, обладал в избытке. К его удивлению, у неё оказался превосходный радиоприёмник. Гарнитура «crystal set» была высшего качества: чёрный бакелитовый корпус, удобный диск настройки и — что особенно задело Аластора — наушники, куда более комфортные, чем те, что были у него. Почему у неё был такой аппарат, оставалось загадкой. Может, она коллекционировала диковинные вещи? Или кто-то преподнёс ей этот подарок? Как бы то ни было, Аластор был рад, что ему не пришлось мастерить приёмник на месте. Хотя конструкция «crystal set» и проста — антенный провод, катушка, кристаллический детектор да импровизированные наушники, — на сборку ушло бы время, которого у него не было. Он и глазом не успел моргнуть, как солнце скрылось за горизонтом, и пришлось буквально мчаться домой, чтобы успеть подготовиться к эфиру. Листая заметки с нарастающим волнением, Аластор осознал, что впервые за всё время радиовещания испытывает нечто вроде страха перед выходом в эфир. Раньше он не знал этого чувства — отчасти потому, что у него не было настоящей аудитории, во всяком случае, такой, которая проявляла бы к нему живой интерес. Но теперь он точно знал: его будут слушать. И более того — слушать будет «мисс Магне». Эта женщина оказалась одной из самых необычных личностей, с которыми ему доводилось сталкиваться, и он твёрдо решил показать ей себя с новой стороны — не просто как «очаровательного мальчишку», а как человека, достойного её внимания. Как только он сел перед микрофоном, вся его робость испарилась, уступив место уверенности, которая скорее напоминала харизму Рудольфа Валентино, чем жалковатую манерность Чарли Чаплина. Именно таким она должна его увидеть. Ей нужно было это заметить. Увидеть его равным. Потому Аластор ни за что не мог позволить себе провалить сегодняшний эфир. Слегка похлопав себя по щекам, чтобы собраться, он поднялся на свою «радиостанцию» — попросту говоря, на захламлённый чердак. Но что с того? Ему нравились эти самодельные катушки Тесла, усилители и передатчики. Да, их эффективность порой оставляла желать лучшего, но для него они были как родные дети. Как бы странно это ни звучало. Помолившись, чтобы техника не подвела в решающий момент, он потянулся, разминая затекшие плечи, и включил аппаратуру. Теперь отступать было некуда. Добрый вечер, дамы и господа! — его голос зазвучал в динамиках, наполняя комнату тёплыми, почти театральными интонациями. — Рад приветствовать вас в эфире! Надеюсь, ваш вечер прекрасен, и вы готовы расслабиться под звуки новостей со всего мира и, конечно, из нашего любимого Нового Орлеана. Хотя, если честно, новости не всегда способствуют расслаблению! Ха-ха-ха! О, как же «идеально» прозвучал этот смех — зловеще, но обаятельно. «Отличная работа, Аластор». Именно такой эффект он и хотел произвести. И уж точно это не было жутко. Главное — он не запнулся, а это уже хороший знак. Особенно учитывая, что от волнения у него буквально кровь стыла в жилах. Итак, начнём с событий в Европе. — Он перешёл к новостям, стараясь говорить плавно, но энергично. — Британские и канадские силы прекратили контратаки и усилили оборону у кратеров Сент-Элуа после того, как воздушная разведка обнаружила перестройку немецких траншей. Однако под Верденом французам удалось отбить часть позиций в Маасе и Дуомоне. Мы помним о наших союзниках и молимся за них, как и за наших храбрых американских солдат, которые уже присоединяются к французским войскам. Аластор хлопнул в ладоши и, откинувшись в кресле, взял микрофон покрепче. — Но! — его голос внезапно стал игривее. — Давайте оставим в стороне такие мрачные темы, как война, согласны? У меня есть прекрасные новости для наших слушательниц из Канады! Альберта стала третьей провинцией, где женщины получили избирательное право — после Манитобы и Саскачевана. Движение за права женщин празднует победу, и я искренне надеюсь, что наша великая страна не отстанет от канадской монархии и предоставит женщинам полные избирательные права во всех оставшихся тридцати семи штатах. Женщины Луизианы, продолжайте бороться! Он мысленно представил, как мисс Магне воспримет эту новость, и почувствовал, как напряжение немного спало. — Что касается культурных событий… — он переключился на более лёгкую тему. — Во Французском оперном театре, как всегда, идёт множество прекрасных постановок. Особенно рекомендую «Электру» Штрауса — потрясающую интерпретацию греческого мифа, где главная героиня одержима жаждой мести за гибель родителей. А осенью впервые в Новом Орлеане поставят «Трагедию мстителя» — историю о мужчине, потерявшем невесту и погрузившемся в кровавую вендетту… Тут он осознал, что все упомянутые им пьесы были пронизаны мраком и жестокостью. Вряд ли это могло понравиться «любой» даме, даже такой эксцентричной, как Шарлотта. «Чёрт!» — мысленно выругался он, проклиная свою недальновидность. Стремясь исправить впечатление, он лихорадочно зашарил по полке с пластинками, пока не нашёл что-то более подходящее. Пока граммофон заводил мелодию, он заполнил паузу светской болтовнёй, надеясь, что это не прозвучало совсем уж глупо. — Дорогие слушатели, благодарю вас за то, что провели этот вечер с нами. Желаю вам всего наилучшего и, как всегда, оставайтесь на волне! Он нажал кнопку, и комната наполнилась мягкими, бархатистыми звуками струнных. Мужской голос запел что-то лиричное, и Аластор закрыл глаза, полностью отдавшись музыке.

I love you, I love you

(Я люблю тебя Я люблю тебя)

You're just the kind of girl for me

(Ты как раз та девушка, которая мне нужна)

But there is something about you

(Но есть что-то в тебе)

That makes me doubt you

(Что заставляет меня сомневаться в тебе)

Why oh way must we see?

(Почему, о боже, мы должны это увидеть?)

You tell me, more than you tell me

(Ты рассказываешь мне больше, чем говоришь сама)

Still I love me more each day

(И всё же я люблю тебя с каждым днем все больше)

 

Oh, you're the kind of a charm

(О, ты просто прелесть)

And then do harm

(А потом причиняешь вред)

What makes you act that way?

(Что заставляет тебя так себя вести?

Oh, you're beautiful, yes beautiful

(О, ты прекрасна, да прекрасна)

You're wonderful I know

(Ты замечательная, я знаю)

You're just the kind of a gal

(Ты просто такая девушка)

That fools them all

(Это вводить из всех в заблуждение)

And when you're done and while you run

(И когда ты закончишь, и пока ты бежишь)

You let em fall

(Ты позволила им упасть)

I'm fond of ya

(Ты мне нравишься)

But I'm on to ya

(Но я тебя раскусил)

I love every smile

(Я люблю каждую улыбку)

Every call

(Каждый звонок)

I'm fond of your eyes

(Мне нравятся твои глаза)

I love your kisses

(Я люблю твои поцелуи)

But my heart cries

(Но мое сердце плачет)

Stop look and listen

(Остановись, посмотри и послушай)