Часть 3 Иерофант

Понедельник, 5 июня 1916 года.

Тёплый изумрудный свет мягко струился по страницам, заставляя буквы плавно извиваться, будто подчиняясь невидимому ритму. Зрелище, способное очаровать постороннего взгляда, для него было лишь навязчивым напоминанием о накопившейся усталости. Семь недель пролетели, как один нескончаемый день, заполненный до предела — экзамены, работа, бесконечные обязательства, не оставлявшие ни минуты на себя. Единственным светлым пятном в этом водовороте стали встречи с мисс Шарлоттой. После того тёплого приёма, о котором он не раз вспоминал, у Аластора не осталось причин избегать её дома, разве что настойчивые взгляды соседей порой заставляли его ускорить шаг. Но даже это не мешало ему снова и снова возвращаться на Притания-стрит, проводить время в её обществе и помогать с тем, о чём она просила — а просила она чаще всего о еде. Впрочем, её аппетит быстро разочаровал его. Шарлотта ела так мало, что ему порой казалось — её насыщает сам запах пищи. Она неустанно уверяла, что дело вовсе не в его кулинарных способностях и уж тем более не в её здоровье, но её прозрачная бледность и тени под глазами говорили об обратном. Аластору приходилось отступать, подавляя тревогу, и лишь надеяться, что её хрупкость — не следствие изнурительной диеты. К счастью, выздоровление шло быстрее, чем он ожидал. От апрельской слабости не осталось и следа, если не считать лёгкой одышки после долгих прогулок. Помощь, в которой она когда-то так нуждалась, теперь требовалась лишь изредка, а с окончанием экзаменов у него наконец появился шанс вернуться к тому, что действительно не давало ему покоя — к расследованию. После инцидента в полицейском участке Аластор испытывал сильное беспокойство при мысли о возвращении. Он сожалел о своей вспышке гнева, направленной на Хаска, и хотя тот, несомненно, ждал извинений, Аластор раз за разом откладывал этот разговор, опасаясь реакции. Однако со временем чувство вины стало невыносимым — и дело было не только в незавершенной работе. Его записи остались неполными, и теперь у него не оставалось выбора: пришлось снова идти в отдел по борьбе с коррупцией. К его удивлению и облегчению, детектив вел себя так, будто ничего не произошло. Аластор решил, что Хаск, возможно, понял причины его поведения. Это не решало проблему, но по крайней мере их отношения не были безнадежно испорчены. Как только документы были систематизированы, Аластор задумался, с чего начать расследование. В конце концов он решил вернуться к тому, что у него всегда получалось лучше всего — к книгам. Если где-то и можно было найти упущенные сведения о культистах, то только в библиотеке. Две недели он проводил там почти все свободное время, погруженный в чтение, в компании лишь стопок книг и бесконечных чашек кофе. Однако масштаб задачи быстро дал о себе знать. Библиотечные архивы были обширными, что одновременно открывало возможности и усложняло поиск. Материалов было слишком много, и без четкого плана Аластор быстро запутался. Главной целью оставалась расшифровка символов на кольце — в них, без сомнения, крылась важная подсказка. Если бы он смог их разгадать, остальное пошло бы как по маслу. «Ха! Легче сказать, чем сделать.» — «Книга Гоэтии», приписываемая царю Соломону, переведена на английский Алистером Кроули с пометкой «мертвой рукой»… — Не ожидала, что ты будешь цитировать гримуары, как какая-нибудь ведьма, — раздался мягкий голос прямо у него над ухом. Аластор вздрогнул и резко поднял голову. Перед ним стояла невысокая полноватая женщина с экстравагантной стрижкой «марсельская волна», держа в руках ту самую книгу. Он рассмеялся. — Привет, Мимзи. Мимзи Ханниган была одной из самых близких его подруг. Они познакомились на первом курсе Колледжа искусств и наук, где Аластор посещал факультатив по журналистике. В то время он чувствовал себя потерянным — новый город, новые правила, море информации, которую нужно было усвоить. Мимзи же, напротив, была душой компании: актриса студенческого театра, джазовая певица, выступавшая в клубах Кресент-Сити. У нее было множество талантов, но один особенно поражал: они могли не видеться неделями (обычно по его вине — Аластор слишком часто замыкался в себе), но стоило им встретиться, как создавалось впечатление, будто они расстались только вчера. Ее способность появляться именно тогда, когда он в ней нуждался, тоже казалась почти мистической. Она знала о нем почти все, и он доверял ей безгранично — хотя иногда избегал рассказывать о некоторых вещах: своем ужасном режиме сна, бесконечных часах в библиотеке, переутомлении. Боялся, что она начнет волноваться сильнее, чем нужно. Но Мимзи не была наивной. Как и большинство женщин, она обладала острым чутьем на скрытые детали. И теперь ее взгляд говорил ясно: допрос начинается. — Так что ты тут делаешь, штудируешь оккультизм? Я думала, твои экзамены уже позади? — Верно. Просто мне нужно изучить еще кое-что. — Это очередной твой необычный журналистский проект? — Можно сказать и так. Хотя Мимзи знала о его прошлом и его стремлении раскрыть убийство матери, делиться с ней подробностями он не собирался — по крайней мере, пока. Причин было несколько. Во-первых, после жесткой проверки реальности от Хаска дело могло оказаться опасным, и подвергать Мимзи риску он не хотел — особенно зная, что она наверняка захочет помочь. Во-вторых, зацепок у него пока не было, он сам пребывал в замешательстве и вряд ли смог бы рассказать ей что-то стоящее. Так что небольшой обман — хоть и сомнительный с моральной точки зрения — казался оправданным. Просто разумный выбор. — В любом случае, сегодня ты выглядишь просто ужасно, Ал, — прямо сказала она. Спорить было бесполезно. Никакой тональный крем не скрыл бы темные круги под его глазами. — Сон — это... — ...для слабаков? — закончила за него Мимзи, закатив глаза. Она грациозно опустилась на стул рядом и, отхлебнув кофе из его термоса, указала на разбросанные по столу книги. — Ни одно летнее задание не стоит того, чтобы жертвовать сном. Хотя бы немного отдохни. — Не могу, — ответил он с подчеркнутой решимостью, которая звучала не слишком убедительно. — Почему? О, только не говори, что отличник Аластор Лоран, как и мы, простые смертные, расслабился и теперь в панике наверстывает упущенное? Боже, надо записать этот день в историю... — Это про маму, Мимзи, — перебил он. — У меня есть доступ к документам. Аластор всегда считал себя человеком рациональным, способным анализировать ситуацию без лишних эмоций. Но сейчас он понимал: его уверенность в собственной уравновешенности была самообманом. Боль заставила его загнать чувства глубоко внутрь и изменить всю свою жизнь. Доверять кому-то казалось риском, а держать всё при себе — единственным способом сохранить контроль. Наивная иллюзия, которая в итоге стала источником всех его проблем. И теперь эта иллюзия таяла под настойчивым взглядом Мимзи. Выражение её лица резко изменилось, как только она осознала, насколько серьёзен вопрос. Губы сжались, тело напряглось. Она на секунду задумалась, а затем в её глазах вспыхнул огонёк — но лицо оставалось серьёзным. — Ты сделал это? Боже, Ал, я так рада! Наконец-то твои усилия дали результат. Представляю, как сложно было убедить этих бюрократов... Где ты вообще этому научился? — Она вдруг прищурилась и тут же поправилась: — Конечно, только если хочешь рассказать. Я не лезу не в своё дело, просто... переживаю. И, честно говоря, похоже, тебе действительно нужна помощь. Может, я смогу чем-то помочь? — Её взгляд скользнул по столу, заваленному бумагами, а затем вернулся к Аластору — твёрдый, но мягкий. Она ждала ответа. Он понял: она права. Он зашёл в тупик, и с его скромными познаниями в гуманитарных науках помощь более опытного человека была необходима. К тому же теперь, когда она знала правду, она не отступит — а значит, сопротивляться бессмысленно. — Да, кажется, я недооценил сложность. Спасибо, Мимзи. Я это ценю. Она улыбнулась. — Не благодари. На то и друзья! — Громко хлопнув в ладоши, она оживилась: — Итак! Чем могу помочь, мистер Холмс? Аластор усмехнулся. — Рад, что ты в деле, миссис Ватсон. Эти символы тебе ничего не напоминают? — Он протянул ей кольцо. Мимзи повертела его в руках, поднесла к свету. — Где-то я их видела... Но не могу вспомнить где, — пробормотала она, хмурясь. В такие моменты у Аластора проявлялся один недостаток: когда он уставал и нервничал, серьёзность улетучивалась, уступая место дурацким шуткам. Может, это и по-детски, но разве не естественно прятаться за юмором, когда всё становится слишком тяжело? — Ха! Моя интуиция не подвела. Это похоже на иврит. — Иврит? — Мимзи нахмурилась. — Ты вообще видел иврит? Они совсем не такие! — Ну, может, это древняя версия? Что скажешь, Мириам? Её лицо покраснело. — Не называй меня Мириам, идиот. — Она замолчала. — Погоди... Ты что, просто троллишь меня? — Нет, о чём ты, дорогая Мириам? Это не еврейская шутка, я абсолютно серьёзен. Ты же знаешь, я никогда не стал бы высмеивать твоё древнее иерусалимское наследие. Она знала его достаточно хорошо, чтобы сразу распознать подвох. Но оно того стоило. — Слушай, ты, самодовольный креольский... — Как бы ни была увлекательна ваша беседа, мне придётся вас прервать, — раздался мягкий женский голос за спиной Аластора. — Библиотекарю это вряд ли покажется столь же интересным, как мне. Он резко обернулся. — Ш-Шарлотта? Что вы здесь делаете?.. Вы давно подслушиваете? — спросил он, тут же пожалев о своей прямолинейности. — Конечно, нет! Это было бы совершенно неприлично, не так ли? — Она склонила голову, сложив руки за спиной. — Я пришла по своим делам, но, увидев ваш оживлённый разговор, решила присоединиться. Надеюсь, ты не против? — Не дожидаясь ответа, она взглянула на стол. — Ты нашёл что-то интересное? — Нет, нет! — вскричал он, нервно вздрогнув. — Полная ерунда! Не стоит вашего внимания! — Он резко встал, заслоняя стол, и в порыве паники смахнул книги на пол. — Ой! Простите, я сейчас... Он наклонился, чтобы поднять их, но в этот момент случилось нечто странное: стол будто сам подпрыгнул ему навстречу. Раздался глухой удар, в ушах зазвенело. — Чёрт! — вырвалось у него, когда кофе разлился по деревянной поверхности. — Как грубо! — Шарлотта укоризненно покачала головой, но тут же наклонилась помочь. Её пальцы замерли на мгновение, когда она увидела обложку одной из книг, но уже через секунду она протянула её Аластору с лёгким подмигиванием. — С книгами нужно обращаться бережнее. Он улыбнулся, отчаянно пытаясь сменить тему. Мысль представить девушек друг другу вылетела у него из головы, и он просто стоял, наблюдая, как Мимзи вытирает кофе, а Шарлотта смотрит на него с загадочной улыбкой. — Какая сегодня прекрасная погода! — вдруг воскликнул он, когда молчание стало невыносимым. Обе девушки уставились на него. — Ты окончательно спятил, — констатировала Мимзи. — На улице адская жара. — О, значит, день не так уж хорош! — с фальшивым энтузиазмом продолжил он. — Вообще-то, — заметила Шарлотта, — такая погода стоит уже неделю, красавчик. Разве ты не заметил? Аластор и Мимзи смотрели на Шарлотту широко раскрытыми глазами — но причины у них были совершенно разные. Аластор был потрясен, осознав, как много пропустил во внешнем мире, погруженный в свои библиотечные занятия. Мысль о том, что он не может найти остроумного ответа, раздражала его. Мимзи же, напротив, не испытывала ни малейшей радости от того, что незнакомка обращалась к нему с такими необычными и ласковыми словами. — Ну что ж, похоже, эта неделя оказалась не самой удачной! — нервно усмехнулся Аластор, пытаясь пошутить. Он не мог разгадать, что скрывалось за улыбкой Шарлотты, но для Мимзи все было очевидно. Она не нашла в его словах ничего смешного. Ни капли. — Ты вообще когда-нибудь видел солнце, Ал? Хотя бы раз? — Солнце? Не припоминаю. — Еще до того, как фраза сорвалась с его губ, Аластор понял, что это была плохая идея. Но что ему оставалось? Признаться, что он заблудился в лабиринте собственной усталости, перестал замечать окружающий мир и, как следствие, наплевательски относился к самому себе? Какой в этом смысл? Давайте будем честны: любая нотация, которую она могла бы ему прочесть, пролетела бы мимо ушей. Так что, может, лучше отшутиться? Неудивительно, что Мимзи была не в духе. Рядом с Аластором она давно усвоила: если он что-то решил, пути назад нет. Единственное, что она могла сделать для этого упрямца — поддерживать его и мягко отвлекать от саморазрушительных привычек. Она разочарованно вздохнула. — Тебе стоит хоть немного заботиться о себе, — наконец сказала она. Шарлотта, покачиваясь на стуле и сжимая термос, внимательно наблюдала за мисс Ханниган. — Абсолютно с тобой согласна, дорогая. Только сейчас Аластор осознал, что так и не представил их друг другу! Да, виной могли быть и усталость, и стремительный поток событий, но это не оправдывало его невежливости. — Ах да! Шарлотта, позволь представить тебе мисс Мимзи Ханниган — мою блистательную подругу, талантливейшую певицу и восходящую звезду! — Певица слегка покраснела от лести, тогда как другая дама лишь усмехнулась. — Мимзи, это мисс Шарлотта Магне. Я… вроде бы рассказывал тебе о ней? — Голос его дрожал, превращая утверждение в вопрос. После всего недавнего он едва отличал реальность от забытых снов. Но, вероятно, он бы точно запомнил такую очаровательную знакомую. Мимзи прижала палец к пухлым губам, задумчиво постучав по ним. — Шарлотта… А, та самая, которую ты подстрелил в лесу и о которой потом не замолкал? Да, припоминаю. Очень рада познакомиться, мисс Магне! — Она одарила Шарлотту ослепительной улыбкой и легким наклоном головы. — Благодарю за столь… откровенное представление, моя дорогая, — сквозь зубы процедил Аластор, сверкая глазами. Он искренне ценил Мимзи (платонически, разумеется), но иногда ему отчаянно хотелось её придушить. Позже он обязательно напомнит ей: никаких смущающих откровений перед дамами! И нет, он ни в коем случае не собирался оправдываться гипотетическим желанием «покинуть ряды холостяков». Как и следовало ожидать, попытка сгладить ситуацию провалилась — Мимзи лишь рассмеялась ему в ответ. Оставалось надеяться, что Шарлотта не воспримет её слова как оскорбление. Хотя он понимал: надеяться тут было глупо. Мисс Магне всегда отличалась проницательностью — словно только что сошла с конвейера фабрики острых языков. И она мгновенно стерла ухмылку с лица Мимзи. — Мисс Ханниган, я тоже рада знакомству! Правда, к своему стыду, ничего о вас не слышала. Хотела бы посетить ваше выступление, но, увы, редко бываю в заведениях Сторивилля, — с лёгкой усмешкой произнесла она. Аластор открыл рот от изумления (хотя, надо признать, этот язвительный комментарий его позабавил), а Мимзи вспыхнула от гнева. — О, какой у тебя стиль! Такой авангардный, прямо в духе последних тенденций! — воскликнула Шарлотта, театрально прикрывая рот рукой. Мимзи не дрогнула. Она небрежно провела пальцами по волосам, слегка поправляя их. — Я всегда считала, что лучше смотреть в будущее, чем цепляться за прошлое. Не то чтобы мне не нравилась твоя причёска — она милая, скромная… идеальная для домохозяйки из пригорода. Аластор ожидал молниеносной ответной атаки, но вместо этого Шарлотта замерла. Она больше не ерзала на стуле, пальцы её разжались, выпуская термос. Взгляд её потерял фокус, словно она унеслась куда-то далеко, за пределы этой комнаты. Тяжесть, внезапно нависшая в воздухе, была почти осязаемой. Даже Мимзи, казалось, почувствовала неловкость — а может, даже вину за что-то, чего ни один из них не понимал. — Шарлотта? — тихо позвал Аластор, касаясь ее плеча. Она резко обернулась, но почти мгновенно, словно под действием заклинания, в ее глазах вновь вспыхнуло привычное самодовольство. — Я, безусловно, польщена вашим вниманием, мисс Ханниган, — произнесла она, слегка склонив голову. — Возможно, нам стоит продолжить беседу за чашкой чая? Библиотека — не самое подходящее место для... — Нет! — вырвалось у Аластора громче, чем он планировал. Рядом зашипели «ш-ш-ш!», и несколько книжных червей недовольно отвернулись, бросая на него осуждающие взгляды. «Вот и подтверждение ее слов», — мелькнуло у него в голове. Шарлотта и Мимзи переглянулись — в их взорах читалось любопытство, смешанное с легкой насмешкой. «Неужели он окончательно потерял рассудок от этих бесконечных книг?» Впрочем, мог ли он их винить? Как, скажите на милость, можно было ожидать от него хладнокровия, когда эти двое вели себя так, будто забыли все правила приличия? Аластор чувствовал себя загнанным львом между двух львиц — измученным, растерянным, но все еще пытающимся сохранить достоинство. «Да, можете перестать смеяться. Я такой же лев, как Брюс Исмей. Ну, может, чуть больше… но суть ясна», — язвительно подумал он. И все же… он лгал бы, если б сказал, что не мечтал остаться с Шарлоттой наедине. Назовите его сентиментальным дураком, но с каждым днем его влечение к ней становилось только сильнее. Ее присутствие действовало на него, как эликсир покоя — успокаивало тревоги, рассеивало мрачные мысли. То ли дело в ее мягком, словно шелк, голосе? То ли в той изящной уверенности, с которой она держалась? Он не мог понять, но и сопротивляться уже не хотел. Хотя признаться в этом? Конечно, нет. Он был слишком стар для юношеских порывов, да и холостяцкий статус обязывал держаться сдержанно. Но, оглядываясь назад, он понимал: его чувства были написаны у него на лице — крупными, размашистыми буквами. — Я хотел сказать… — Аластор прокашлялся, стараясь звучать убедительно, — Мимзи упомянула, что у нее дела до самого вечера, так что, увы, она не сможет нас больше сопровождать. Верно, Мимзи? Он бросил на нее умоляющий взгляд. Та сразу раскусила его маневр. Губы ее сжались, глаза закатились, но — верная подруга — она не стала устраивать сцену. — О, конечно, — протянула она с преувеличенной серьезностью. — У меня настолько важные дела, что я просто не в силах задержаться! С этими словами Мимзи схватила его блокнот со стола. Аластор едва сдержал порыв вырвать его обратно, но сжал зубы — Шарлотта не должна была ничего заподозрить. — Я поработаю над твоими… «заметками» и расскажу, что вышло. Надеюсь, вскоре. Договорились? Мимзи была блестящим исследователем. Если он разбирался в механизмах и поэзии, то она умела находить ответы там, где другие видели лишь хаос. — Спасибо, — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Мимзи ушла, небрежно помахав рукой, и вот они остались вдвоем. Шарлотта повернулась к нему, и ее улыбка заставила его сердце бешено застучать. — Ну что ж… — ее голос прозвучал как музыка. — Теперь, когда мы одни… Мне пришла в голову прелестная идея…

***

Переполненный восторгом от встречи с очаровательной Шарлоттой Магне, Аластор был уверен, что ничто не сможет отвлечь его от её завораживающих тёмных глаз и элегантного силуэта. Он шагал за ней лёгкой походкой, следуя к месту, мимо которого проходил бесчисленное количество раз, но никогда не решался зайти. Оперный театр был ему знаком — он посещал его довольно часто благодаря своей (прошу прощения за смех) стремительно развивающейся карьере в радиоиндустрии. Но Café de L'Opera оставалось для него недосягаемым. Это был один из тех ресторанов, куда не войдёшь без новенького вечернего фрака из тончайшей шерсти и соответствующего цилиндра. Аластор никогда не принадлежал к высшему обществу — максимум, что у него могло найтись, это потрёпанный смокинг с чердака. Но для Шарлотты таких преград не существовало. Облачённая в повседневную расклешённую юбку и блузку из крепа, она вошла так, будто была хозяйкой заведения: улыбнулась администратору, кивнула официантам, и те, даже будучи занятыми, ответили ей тёплыми взглядами. Аластор же не мог оторвать глаз от роскошного интерьера — высокие белые стены, позолоченные карнизы, сверкающие люстры. Если бы не Шарлотта, взявшая его под руку, он наверняка споткнулся бы на пышных бордовых коврах, слишком увлёкшись созерцанием. После короткого разговора с метрдотелем они направились к столику в уединённом уголке, отгороженном шелковой занавеской. Аластору хотелось верить, что она выбрала это место специально для него — чтобы он чувствовал себя комфортнее в этой ослепительной обстановке. — Ну как тебе? — Шарлотта подперла подбородок ладонями, и её тёмные ресницы мягко опустились на мгновение, прежде чем она вновь взглянула на него. — Я… даже не знаю, как описать. Это потрясающе! Конечно, я ожидал роскоши, но не в таких масштабах! — Он широко развёл руками, словно пытаясь охватить всё великолепие вокруг. Её губы тронула улыбка. — Рада, что тебе нравится. Эскарго здесь просто восхитительны, если ты ещё не решил, что заказать. «Слава Богу, мать не отказалась от французского дома», — подумал Аластор, вежливо отклонив предложение. — Увы, мои отношения с улитками примерно такие же, как с садоводством, — пошутил он, хотя и сам понимал, что острота вышла так себе. Но Шарлотта рассмеялась — звонко, искренне. Впрочем, его выбор был продиктован не только вкусовыми предпочтениями. Даже если бы она настаивала (а она, несмотря на лёгкую обиду, уже пыталась), он не мог позволить себе ничего из этого меню. В конце концов, они договорились лишь на кофе, и он твёрдо намеревался придерживаться первоначального плана. — Надеюсь, мой ужасный французский не режет тебе слух, — вдруг призналась она. — Твой акцент безупречен! Признайся, ты переодетый парижанин? — О, вовсе нет! — Аластор усмехнулся. — Я никогда не был в Европе, хотя мечтаю увидеть её после войны. Говорят, там невероятно красиво. — Это правда, — её взгляд на мгновение затуманился. — Хотя атмосфера везде разная… Уютные парижские кафе и холодное величие Альп — два разных мира. Надеюсь, война не уничтожит эту красоту, и ты сможешь её увидеть. Аластор кивнул. Для них война была чем-то далёким, почти нереальным, но для европейцев — повседневным кошмаром. — Похоже, вы много путешествовали, — заметил он, стараясь сменить тему. — Несколько лет назад, да. В основном в Германской империи. — Она вдруг оживилась. — Но я всё равно уверена, что у тебя в кармане припрятан багет. Никакие доводы меня не переубедят! Он фыркнул. — Уверяю вас, нет. Я всего лишь креол, а мать считала, что французский — необходимый язык для образованного человека. — Мне следовало догадаться по имени и внешности, если ты не против, — тактично заметила она. — Но отсутствие акцента сбило меня с толку. Почему ты не говоришь на креольском? — Ничего страшного, — он слегка напрягся, но сохранил лёгкость тона. — Я… избавился от акцента ещё в школе. Иначе приходилось бы постоянно слышать: «Говори как все». — Я и не представляла, что это так сложно, — её голос стал тише, почти шёпотом. — Всё, что я пережил, — ерунда по сравнению с тем, что выпало на долю моего брата. — У тебя есть брат?! — Шарлотта ахнула, возможно, громче, чем следовало. — Ну… не кровный. Но мы выросли вместе, так что он мне ближе родни. — Аластор сделал паузу. — Энтони из Сицилии, и, как «грязному даго», ему приходится несладко. Особенно в профессии. — Я слышала, предвзятость к итальянцам растёт. Обвинять их в «воровстве работы» — полный абсурд! — её глаза вспыхнули возмущением. — Чем он занимается? — В Сторивилле, — осторожно ответил Аластор. Она замерла. — Я не думала, что музыкантам там так тяжело. — Он не музыкант. — Ох. Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Шарлотта нервно поправила блузку, затем прядь волос. Аластор чувствовал, как сжимается его горло. Он не хотел смущать её, но и извиняться за правду не собирался. Тема работы Энтони всегда вызывала в нём горечь. И самое мерзкое было то, что часть его «стыдилась» этого. Хотя выбор брата никогда не был «его» решением. Но от этого становилось только хуже. — В современном обществе любой, кто выбивается из общепринятых норм, неизбежно сталкивается с дискриминацией. Искренне жаль, через какие испытания приходится проходить твоему брату. Пусть я не могу до конца понять его ситуацию, но мне знакомо чувство, когда тебя осуждают за непохожесть на других. Даже если ты не властен над тем, что делает тебя иным. — Шарлотта ненадолго замолчала, затем твёрдо продолжила, хотя взгляд её по-прежнему был устремлён вниз. — Поэтому я так ценю твою поддержку движений меньшинств. Это поистине достойно восхищения и, пожалуй, одно из самых сильных качеств твоей работы. — Благодарю за тёплые слова, Шарлотта, — ответил Аластор, ощущая прилив радости. Да, этого было достаточно, чтобы поднять ему настроение. Но разве можно его винить за это? — Вы говорите о чём-то конкретном? — добавил он, готовясь запомнить каждую её реплику. — Раздел, посвящённый борьбе за избирательные права. Приятно знать, что кто-то поддерживает наше стремление к переменам, а не принижает его значимость. Ты сам не раз говорил, что перемены неизбежны и грядут в ближайшее время — ничто не остановит нас, пока к нам не начнут относиться как к равным. — Честно говоря, я всегда считал женщин куда более ценными созданиями, чем мужчин, во многих аспектах. Разумеется, вы должны иметь право голоса при выборе должностных лиц. Мы живём в мире, построенном мужчинами, и было бы любопытно увидеть альтернативу, отражающую женский взгляд. — Аластор кивнул. — Впрочем, простите, мне трудно представить вас в роли активистки. Обычно такие мероприятия требуют изрядной стойкости. Шарлотта вновь устремила на него проницательный взгляд. — Красавчик, поверь, я не настолько хрупка, как кажусь. Жизнь не раз испытывала меня на прочность. — Она рассмеялась, и в её смехе звенела лёгкость. — Хотя ты отчасти прав. Я давно не участвовала в протестах. — Почему? — Хоть я и всем сердцем поддерживаю право голоса, мне больше по душе иные методы, нежели стычки с полицией. Демонстрации больше приходятся по вкусу моей… дорогой подруге. Она боевая и отлично знает, как обращаться со шпильками, поверь мне. Последние годы она нездорова и не может участвовать в акциях, но твои передачи слушает с огромным интересом. Каждый раз, когда мы слушаем их вместе, я слышу её недовольные комментарии по поводу недостатка ярких деталей. Аластору было приятно осознавать, что у его передач появился ещё один преданный слушатель, но его удивило, что Шарлотта никогда прежде не упоминала о своей подруге. Судя по всему, они были очень близки, и за всё время его частых визитов в дом мисс Магне он ни разу с ней не столкнулся. Более того, не было и намёка на то, что она живёт поблизости. Вилла была просторной, и, возможно, их пути просто не пересекались. Тем не менее, он уже с нетерпением ждал встречи с этой женщиной. В конце концов, разве подруга Шарлотты могла быть не столь же обворожительной? Их беседа текла плавно, переходя от размышлений к обсуждениям, и незаметно пролетело несколько часов. Пианист, до этого игравший тихие мелодии, резко захлопнул крышку инструмента, и скрип петель гулко разнёсся по пустому залу. Официанты убирали остатки ужина, украдкой поглядывая на них — видимо, в надежде, что гости наконец удалятся. И, хоть и неохотно, им пришлось подчиниться негласному намёку. Позже, лёжа в постели, Аластор поймал себя на мысли, что хотел бы продлить этот день, несмотря на усталость и все пережитые трудности. Но веки его тяжелели, и прежде чем он успел осознать это, сон уже сомкнулся над ним. Сны той ночи стёрлись из памяти. Он лишь смутно помнил, что Шарлотта была там — сияющая, как всегда, она кружилась в танце с букетом бархатцев, анемонов и аконита. Рядом на камне сидела прекрасная темноволосая женщина и смеялась вместе с ней. Аластор хотел приблизиться, но стоило им его заметить, как всё вокруг замерло, а мир вспыхнул пламенем. В отчаянии он озирался, пытаясь их разглядеть, но сквозь треск и шипение огня доносилась лишь одна фраза, мольба, повторяемая снова и снова: «Пожалуйста, не отпускай меня, моя дорогая».