Часть 4 Сила

Птицы радостно щебетали в ветвях, а лёгкий ветерок шевелил листву, пока Аластор нежился на мягкой траве лужайки в университетском саду Тулейна. Его взгляд скользил по великолепным цветочным клумбам, где астры, колокольчики и ипомея пестрели яркими красками, а неутомимые пчёлы гудели, перелетая от бутона к бутону. Последние недели он был так погружён в дела, что лишь сейчас выкроил время для встречи с Мимзи — наконец-то они могли подробно обсудить её находки, касающиеся его расследования. Аластор сгорал от нетерпения: две недели назад, забирая у неё блокнот, он уловил намёк на важное открытие. Сам же он топтался на месте, и это сводило его с ума. Мысли путались, версии рассыпались, как песок сквозь пальцы, а чувство беспомощности терзало куда сильнее, чем он готов был признать. Единственным светом в этих серых буднях оставались воспоминания о мисс Шарлотте. Неужели с той первой встречи в лесу прошло уже почти три месяца? Разум подсказывал, что это слишком короткий срок, чтобы по-настоящему узнать человека, но сердцу казалось, будто он знал её куда дольше. Они стали встречаться в городе — за чашкой кофе в уютных, не пафосных кафе (к счастью, обходя стороной помпезный Café de L'Opera), пересекались на скромных светских раутах, обменивались шутками и историями… Внезапно солнечный день будто померк. Аластор нахмурился, поднял взгляд — не тучка ли набежала? Но вместо этого перед ним возникла знакомая фигура в широкополой летней шляпе, с плетёной корзинкой в руке. Мимзи стояла, прищурившись, и изучала его с лёгкой усмешкой. — Мимзи! — воскликнул он, бросая взгляд на часы. Стрелки показывали без минуты час. — Как всегда, точна до секунды! — Я зову тебя уже который раз, чуть не сорвала голос, — упрекнула она, опускаясь на траву рядом с ним. Аластор встрепенулся, словно вынырнув из глубин собственных мыслей, и виновато взглянул на подругу. — Снова витал в облаках? — Мимзи улыбнулась, открывая плетёную корзинку и протягивая ему ещё тёплую булочку с пряными лепёшками. Аластор, не раздумывая, принял угощение. Кто ж из студентов откажется от бесплатной еды? Да ещё такой вкусной. Если найдётся такой — ему немедленно стоит отобрать студенческий билет: явно не соответствует званию истинного университетского обитателя. Он с наслаждением откусил кусочек, а Мимзи тем временем разложила на траве салфетки, неожиданно превратив их скромную встречу в импровизированный пикник. — Можно и так сказать, — наконец ответил он, запивая сладкий пирог глотком чая из её термоса. — Я был не в духе… Прости, что в последнее время так пренебрегал твоей дружбой. Мимзи лишь махнула рукой, будто отмахиваясь от назойливой мошки. — Пустяки. Не извиняйся. Я знаю, у тебя полно своих дел. Но раз уж ты здесь… — Она ловко выудила из корзины пачку аккуратно исписанных листов и протянула ему. — Обещала тебе результаты — вот они. Аластор нахмурился, пробегая глазами по строчкам. — Что удалось выяснить? — Надписи на кольце… — Мимзи сделала паузу для драматического эффекта, — выполнены не на иврите, хотя твой глуповатый намёк насчёт «древнедемонического» оказался не так уж далёк от истины. Она игриво подмигнула, а Аластор лишь развёл руками, изображая невинность. — Алфавит, судя по всему, относится к енохианскому языку. Прежде чем спросишь — это «ангельское» наречие, открытое в XVI веке Джоном Ди и Эдвардом Келли. Те утверждали, что получили его через видения, глядя в кристаллы. — О, да, конечно, — Аластор фыркнул. — И ни капли эля или доброго польского медовухи в этом деле не участвовало? — Ну, часть откровений им действительно явилась при дворе короля Польши, так что… — Мимзи многозначительно подняла бровь. — Ладно, ладно. Ты расшифровала гравировку? — Да. Это имена. На внешней стороне: «Бример, Субурит, Транауит». На внутренней — «Лирот, Бериен, Дамайн». Скорее всего, демонические. Но в известных источниках они не упоминаются. Если я права, то, возможно, их можно вызвать лишь через особый ритуал, о котором знают единицы. Аластор задумался, перебирая в памяти лингвистические корни. — «Brimer»… По-французски это означает «травля», «жестокость». Звучит демонически, но слишком расплывчато. — Я копнула глубже. Этимология, возможно, восходит к протоиндоевропейскому корню со значением «копать». Как и «beryen» — в среднеанглийском это «хоронить». — Мимзи, это, конечно, fascinating, — Аластор поднял ладонь, — но я не понимаю, к чему ты… — Хоронить в могилу, Аластор. Тишина. Он замер, будто её слова в прямом смысле вбили его в землю. Если её догадка верна, то это значит только одно: его мать убили не просто так. Это было «ритуальное жертвоприношение». И все эти годы… он шёл по ложному следу. Он наконец понял, в чём суть проблемы. Его размышления больше не застилала пелена старых подозрений — теперь Аластор двигался в верном направлении. Возможно, преступник не имел никакого отношения к креолам: объяснения Мимзи никак не вязались с его представлениями о вудуистских ритуалах. А что, если он сатанист? Латинские намёки и ангельский язык эпохи Ренессанса куда больше соответствовали интересам последователей дьявольского культа. Так или иначе, это был серьёзный прорыв. Не раздумывая, Аластор вскочил с места, подхватил Мимзи и в порыве восторга закружил её в воздухе. Через мгновение он бережно поставил ошарашенную женщину на землю. Та покраснела так, будто её лицо охватило пламя — куда сильнее, чем можно было ожидать. Аластор, кружившийся на месте, выглядел впечатляюще, особенно учитывая его худощавое телосложение в сравнении с её пышными формами. Но теперь она лишь стояла, заливаясь румянцем, и учащённо моргала. — Я-то думал, у певицы должна быть отменная выносливость! — рассмеялся Аластор, вытирая пот со лба. — Я… Ну, в общем, у нас всё хорошо? — пролепетала Мимзи, нервно улыбаясь. Похоже, его внезапный всплеск энергии смутил её до глубины души — бедняжка! — Спасибо за помощь, Мимзи, ты просто чудо! Не знаю, чем заслужил такую потрясающую подругу, но мне чертовски повезло! — Он дружески хлопнул её по спине, пока та пыталась прийти в себя. Что, к удивлению, удалось ей довольно быстро: пара шлепков по щекам, поправление причёски — и вот она снова выглядела безупречно. — Ты заслуживаешь всего лучшего, Ал, и дело не только в везении, — мягко улыбнулась она, но тут же добавила: —Хотя в людях ты разбираешься не очень хорошо. — Эй! С тобой всё в порядке, и с Тони тоже — если, конечно, он не слишком пьян. Я бы сказал, мой вкус безупречен! — Я говорю о мисс Магне. Атмосфера мгновенно переменилась. Аластор нахмурился, скрестив руки на груди. — И что с ней не так? — Меня раздражает её поведение. Если она считает себя настоящей леди, то должна быть куда тактичнее… а не врываться в разговор, к которому её не приглашали. Можно ли вообще, не поздоровавшись и не представившись, сразу переходить к откровенным оскорблениям? Это верх бестактности. — По-моему, она вела себя вполне естественно. Мы знакомы давно. Ты сама нередко позволяешь себе подобное — так что осуждать Шарлотту с твоей стороны как-то странно. Она не хотела быть грубой, просто она такая. Ты ведь и меня постоянно дразнишь. — Но я знаю тебя много лет, Аластор. Ты сам называешь меня другом. А для неё я — совершенно посторонний человек, и вести себя так самоуверенно с незнакомкой, да ещё и подругой своего приятеля, просто неприемлемо. Мне было ужасно неловко, когда она так грубо прервала наш разговор, оттеснила меня, будто пустое место, а потом, когда вдруг «удостоила» вниманием, принялась оскорблять. Я делала вид, что мне всё равно, но это было не так, Ал. Её слова ранили меня, и ты это знаешь. Окажись ты на моём месте, тебе тоже было бы больно. Я чувствовала себя назойливой мухой, ворвавшейся на свидание влюблённых. — Она не моя, Мимзи! — Но ты хотел бы, чтобы она стала твоей. Это была точка невозврата, предел его терпения. Аластор окончательно сорвался — так же, как два месяца назад с Хаском. Позже он, конечно, пожалеет об этом, но сейчас пульс учащённо стучит в висках, а адреналин огнём растекается по венам. Жар охватил всё его тело, кровь будто вскипела, лицо пылало — но не от смущения, а от яростного возмущения её дерзостью, если не сказать наглостью. Неважно, была ли она права — она не смела этого говорить. Даже если в её словах была доля правды, Аластор не вынес бы этот осуждающий тон. Она выглядела совершенно неуместной. Он считал, что между ними всё кончено. Что она сама поставила точку. И всё же… — Ты ревнуешь, Мимзи? — На что ты намекаешь? Я… — Ты ревнуешь. — Аластор шагнул вперёд, сокращая дистанцию. Мимзи инстинктивно отступила. — Ты только что оскорбила девушку, которую едва знаешь, просто потому, что не можешь смириться с тем, что ты не единственная женщина в моей жизни. И теперь ищешь оправдания. — Это не оправдание! Я никого не оскорбляла!— её голос дрогнул. — И вообще… «Единственная женщина»? Не льсти себе. Меня вполне устраивает быть просто твоей подругой — не больше, не меньше. И мне всё равно, с кем ты общаешься… если только они не ведут себя откровенно похамски. — Боишься конкуренции, да? — Конкуренции? — Мимзи горько усмехнулась. — Я ни с кем не соревнуюсь. С чего ты взял? Будто ты такой неотразимый, что все девушки падают к твоим ногам. «Хотя одну всё же заставил», — промелькнуло у Аластора в голове. Но без привычной самодовольной ухмылки. Её чувства были открытым секретом уже несколько месяцев. И, как ни странно, Аластор, похоже, догадался об этом последним. Он до сих пор не понимал, как так вышло. Да и почему — тоже. По её же словам, он не был ни красавчиком, ни харизматичным сердцеедом, какими обычно увлекаются женщины. И всё же именно он стал объектом обожания этой женщины — красивой, популярной, той, что каждую ночь получала охапки цветов от поклонников. Именно он отверг её, когда она открылась. И даже сейчас не мог толком объяснить почему. Может, никогда и не воспринимал её как женщину? Как сестру? Трудно сказать. Но он точно знал: всё могло бы сложиться иначе, если бы тогда не сделал вид, что ничего не произошло. Если бы она согласилась остаться не просто преданной подругой… Как всё было бы по-другому. — Если уж на то пошло, мисс Магне тебе даже не ровня, — добавила Мимзи, будто пытаясь вернуть контроль над разговором. — И что? — Я просто… не думала, что тебя заинтересует женщина на десять лет старше. — Видимо, ты не так хорошо меня знаешь, Мириам. Её лицо исказилось от боли. Глаза широко раскрылись, наполнившись слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать. Всё её тело дрожало. Она судорожно вдохнула, прижав кулак к груди, словно пытаясь собрать воедино рассыпающиеся осколки самообладания. — Похоже, так и есть, — подтвердила она тихим, безжизненным голосом, будто каждое слово давалось ей с трудом. — Но я всё равно не могу не волноваться за тебя. Не хочу, чтобы ты пострадал. А мисс Магне... Ты видел, как она на тебя смотрит? Она не видит в тебе равного. Для неё ты — добыча. Охотница, притворяющаяся жертвой. Аластор пропустил её слова мимо ушей. Вернее, он их слышал, но не слушал. Его сознание застилал густой туман ярости, а осознание собственной слабости лишь разжигало в нём жгучую досаду. — Ты всё это выдумала на основе одного разговора? — прошипел он, сжимая кулаки. — Ты вообще понимаешь, что несешь? — А ты? — её голос дрогнул, но она не отступила. — Неужели Аластор Лоран — тот, кто так яростно защищает честь какой-то юбки, что готов растоптать того, кто о нём беспокоится? Того, кого сам же назвал другом всего час назад? — Возможно, я ошибался насчёт этого друга, — бросил он ледяным тоном. Их взгляды скрестились — её влажные, полные боли, его — холодные, как сталь. Не дав ей шанса ответить, Аластор резко развернулся и шагнул прочь, оставив её одну среди осколков их разбитого доверия. Он шёл без цели, лишь бы подальше от кампуса, от неё, от этого удушья невысказанных слов. Ноги сами несли его вперёд, пока в воспалённом сознании не вспыхнула спасительная мысль: Выпить.

***

Прогуливаясь по Бейсин-стрит, Аластор ловко огибал пьяные фигуры в перекошенных шляпах и девиц в вызывающих нарядах, чьй смех звенел, как фальшивые монеты. Он искал место, где можно было бы утопить печали в стакане, забыв о сегодняшнем провале — изматывающей работе, нервном напряжении и ссоре с Мимзи. Ему недоставало прежних вечеров в баре, где он наслаждался жизнью без оглядки: горьковатый привкус джина на языке, дым сигарет, обволакивающий, как старое пальто, и живая музыка, растворяющая усталость. Даже здесь, среди полуразрушенных фасадов и подозрительных переулков, ночной Новый Орлеан оставался прекрасен. Звезды над Кресент-Сити сияли с вызывающей яркостью, будто насмехаясь над людскими горестями. Выбор заведения оказался непростой задачей. «Палас» отпадал — там могла быть Мимзи, а встречаться с ней после вчерашнего он не решался. «Салун Тома Андерсона» тоже не подходил — слишком уж сомнительное место даже для него. В конце концов, взгляд Аластора выхватил небольшой клуб, откуда лились бодрые ноты рэгтайма. Заведение дышало жизнью, но без вульгарного шума, и старинное пианино звучало так, будто играло само для него. — Джин. Чистый. Без тоника, — бросил он бармену, опускаясь на стул. Тот молча налил в два стакана янтарный ликер с ягодным оттенком. Аластор опрокинул первый залпом, скривившись от жгучей горечи, и тут же потянулся за вторым. Но чья-то рука перехватила его. — Боже, парень, да ты выглядишь, как после встречи с призраком, — проговорил Хаск, невозмутимо осушая его стакан. Аластору казалось, что его горло выжжено докрасна, а вкусовые рецепторы навсегда забыли, что такое «удовольствие». «Ну спасибо, капитан Очевидность», — язвительно подумал он, но вслух лишь усмехнулся: — Благодарю за бдительность, детектив. А то я бы и не заметил. Бармен, оценив его настроение, тут же поставил перед ним целую бутылку. Аластор кивнул — чаевые будут щедрыми. Если, конечно, к концу вечера он ещё сможет соображать. — Я же предупреждал, что работа частным детективом может оказаться для тебя непростым делом, — бросил Хаск, намеренно избегая взгляда Аластора. — На самом деле, расследование идёт прекрасно! — Правда? — Хаск резко развернулся к нему, расплескав свежее пиво. — Уже есть подозреваемые? — Ну… нет. Пока нет. Аластор сделал паузу, затем с горделивой ухмылкой выпрямился, словно петух, готовый к бою. — Но! В целом, дела идут куда лучше, чем прежде! Только что совершил важное открытие! Ты ошибся в психологическом портрете преступника. Это не вуду и не местная магия — здесь замешан сатанинский культ. Хаск приподнял бровь, медленно отставляя кружку. — Похвально, сынок. Энтузиазм — это хорошо. Но не спеши записывать все странные символы в дьявольские. Жизнь редко бывает такой однозначной. — Да нет, я разобрался! — Аластор порывисто жестикулировал, но вдруг запнулся. Хаск наклонил голову, ожидая продолжения. — То есть… не совсем я один… И тут его осенило. Именно из-за этого он и пришёл сюда — заглушить то, что грызло его изнутри. Гордость мгновенно испарилась, оставив после себя лишь горечь. Без Мимзи не было бы этого прорыва. Они должны были праздновать вместе. Но вместо этого он вёл себя как последний дурак — мама бы им гордилась, да упокоит Господь её душу. Теперь хвастаться перед Хаском не хотелось. В чём смысл, если за этим успехом стояла она? Он судорожно полез в сумку за блокнотом, чтобы показать находки, но… — Мимзи… — имя сорвалось с губ вместе с тяжёлым вздохом. Аластор залпом осушил бокал, ощущая, как обжигающий напиток смешивается с горечью вины. Хаск крякнул и неуверенно похлопал его по спине. Аластор напрягся, но не отстранился — оба понимали, зачем это нужно. Когда дрожь в руках немного утихла, бутылка джина исчезла, уступив место бурбону. — Мы-то оба знаем, что ты его не перевариваешь. Нечего строить из себя героя. Хаск помолчал, затем добавил тише: — Проблемы с девушкой? Старый детектив редко проявлял такую заботу, и Аластору стало чуть теплее. Может, и правда — держать всё в себе только вредит. А его психика и так на грани. — Я… сегодня устроил ей ад. — Голос его звучал ровно, но в каждом слове сквозила горечь. — Оскорбил, высмеял её чувства, заявил, что даже другом её не считаю. И да, она на самом деле ничего обо мне не знает. Так что если она решит уйти — я только поддержу. Она права. Он допил бурбон, ощущая, как алкоголь притупляет остроту стыда. Хаск тяжело вздохнул. — Сынок, ты не просто мудак. Ты — жалкий мудак. Он отхлебнул пиво, давая Аластору время. Видно было, что старик ждёт объяснений. — Ладно, мы с тобой не всегда сходимся во взглядах, но нападать на женщину? Что в тебя въелось? Аластор стиснул зубы. — Дело в другой женщине. Щёки Аластора вспыхнули румянцем, а Хаск приоткрыл рот, затем провёл ладонью по лицу, слегка потирая его, будто пытаясь стереть удивление. — Да ты шутишь, сынок. — Он-то нет, а я, возможно, да, милый, — раздался за спиной Аластора знакомый голос. Он обернулся и увидел Тони, который многозначительно подмигнул Хаску. — У тебя что, и раньше были проблемы с дамами до моего появления? Как уже упоминал Аластор в одной из своих записей, Энтони — ныне известный в «Синих книгах» под псевдонимом «Энджел Даст» — был ему братом, хоть и не по крови. Они познакомились в протестантском приюте, куда Аластора определили после смерти матери. Оба тогда были изгоями: немой юноша и альбинос с разноцветными глазами. Позже эта необычная внешность, принёсшая столько страданий, стала его козырем — по крайней мере, сам он утверждал, что выделяется среди проституток Нового Орлеана. — Энтони? Ты как здесь оказался? — Во-первых, здесь я «Энджел», — поправил он, ловко протискиваясь между Аластором и Хаском. — А во-вторых, это мне стоит тебя спрашивать! Где ты пропадал все эти недели? — Был… занят. Работой. И прочим. — Ухаживаешь за дамой, да, братец? — Энджел хищно приподнял бровь, и у Аластора возникло непреодолимое желание выразить братскую любовь — желательно металлическим стулом по лицу. Но он лишь стиснул зубы, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Я… То есть, вроде как… Но нет! — И как зовут эту «нет»? — Энджел пододвинулся ближе, подперев подбородок ладонями. Его розоватый и тёмно-карий глаза сверлили Аластора, выискивая малейшие изменения в выражении лица. В отличие от него, Энджел явно наслаждался моментом — и делал это за его счёт. Сопротивляться было бесполезно. Да и алкоголь развязывал язык, превращая его в подобие старого пьяницы, внезапно осознавшего последствия своих возлияний. — Шарлотта. Я встретил её несколько недель назад на охоте у протоки. — М-м-м, и она сразу запала тебе в душу? — Нет, я сначала прострелил ей ногу. Хаск фыркнул, едва не расплескав пиво. — Господи, сынок, тебе явно нужно поработать над стилем ухаживаний. Энджел тоже засмеялся. — Это чтобы она не сбежала, как остальные? — Я не настолько невыносим! — Аластор возмутился так громко, что несколько посетителей обернулись в их сторону. — Первое, что ты сделал, — заявил Энджел, — это поставил её в неловкое положение. Будь я на её месте, я бы удрал даже на одной ноге. — Ладно… Допустим, — Аластор задумался, постукивая пальцем по губам. — Хотя… она старше меня. — Насколько? — в унисон спросили оба. — Лет на десять… — голос его дрогнул. Хаск присвистнул, но сдержал смех. Аластор не припомнил, чтобы видел его настолько оживлённым — если вообще видел. Энджел же одобрительно поднял палец вверх, лицо его расплылось в самодовольной ухмылке. — Не осуждаю, Ал. Я бы и сам не смог — в конце концов, мне нравятся дилфы. — Что ты сейчас сказал? — Хаск уставился на него, будто тот говорил на другом языке. — Разве не хочешь узнать? — Энджел игриво подмигнул, но детектив лишь отвёл взгляд. Аластор тоже не понял намёка, но, зная брата, предпочёл не углубляться. Он закатил глаза, с силой поставив стакан на стол. — Я не знаю, что делать! Я больше не понимаю себя! — Брат, это же хорошо! — Энджел хлопнул его по плечу. — Потому что, если честно, в делах сердечных тебе лучше не быть собой. Но не переживай — лучшая шлюха Кресент-Сити даст тебе совет! Бесплатно! Он с энтузиазмом захлопал в ладоши, отчего у Аластора зазвенело в ушах. Тот инстинктивно прикрыл их, но тщетно. Больше это не помогало. — Первое правило! Говори… меньше. Улыбайся… чаще. Женщинам в юбках нравятся смуглые, загадочные, самодовольные мужчины — но при этом обаятельные и доступные. Главное — не носиться вокруг, как потерянный щенок, а стать для неё загадкой. Но не настолько сложной, чтобы она не потеряла интерес и не впала в уныние. — Звучит противоречиво, — заметил Аластор, и его креольский акцент стал чуть заметнее. Если бы это было так просто, у каждого мужчины стояла бы в гостиной своя Эвелин Несбит. Но женщины её типа — а мисс Шарлотта, насколько Аластор слышал, относилась именно к ним — предпочитали мужчин, далёких от расхожего образа студента-инженера. Он был прав. Обычно красивые, независимые женщины выбирали надёжных и приятных внешне мужчин — к каковым Аластор явно не принадлежал. И хотя такие союзы казались идеальными, стоило вспомнить судьбу тех, кто связывал жизнь с самой Эвелин Несбит. Первого застрелила жена, которую затем объявили безумной и упекли в лечебницу. Со вторым браком тоже не сложилось. Неудивительно, что он порой молил небеса, чтобы Шарлотта не оказалась её копией — несмотря на некоторые сходства. — Однако! — Энджел хлопнул в ладоши. — Есть пара проверенных уловок для таких игрушечных мальчиков, как ты. Например… — Он наклонился так близко, что Аластор почувствовал на губах его дыхание, — просто подойди к ней вот так… — Длинные пальцы приподняли его подбородок, — и используй эти свои глубокие-преглубокие глаза… и этот соблазнительный мягкий голос… — Что? — Аластор отпрянул, сбитый с толку. Он говорил о нём? Или это была очередная странная метафора, если её вообще можно так назвать? Из всех эпитетов, которые он мог бы применить к себе, «соблазнительный» и «мягкий» точно не входили в список. Запах алкоголя (и чего-то ещё) ударил в нос, и он дёрнул головой, случайно задев Энджела. Тот рассмеялся, а Хаск, довольный, лишь пригубил пиво. — Не смотри на меня так, сынок. Я, хоть и величайший знаток в вопросах свиданий, не дам тебе ни одного совета. — Он усмехнулся. — И уж тем более не спасу от твоего братца-психованной шлюхи. Аластор содрогнулся, глядя на них с выражением полного предательства. Тони лишь пожал плечами. — Я не хочу, чтобы вы были вместе! — вскинул руки Аластор. — Не переживай, дорогой, — Энджел сладко потянулся, — скоро ты увидишь, как мастер творит свою магию…

***

Оставшаяся часть вечера прошла в тумане, о чём Аластор позже вспоминал со стыдом. Особенно его угнетало, что в памяти всплывали лишь обрывки сцен: Энтони, применяющий свою «магию» на разных людях — всех, кроме Хаска, и с переменным успехом. Удивительно, но некоторые из этих приёмов, казалось, действительно работали, что ставило Аластора в тупик. Он понимал, что так было и раньше. Возможно, за вечер ему довелось повстречать пару «кошек» — а может, и нет, и речь вовсе не шла о невинных животных. Вскоре он осознал, что шагает по закоулкам Нового Орлеана в компании Энтони, а прохладный ночной ветер понемногу возвращает его в чувство. Видимо, друзья справедливо решили, что он на пределе, — и, судя по всему, это было верное решение. Раньше он предпочитал бродить по центру города, любуясь звёздами, но теперь каждый взгляд вверх вызывал головокружение. Мир вокруг продолжал медленно вращаться, и каждый шаг таил риск внезапного падения. Однако радость от того, что Тони рядом, перевешивала всё остальное, и Аластор с готовностью согласился идти, взявшись за руки, — так путь домой казался проще. — Господи, смотри под ноги! Я купил эти ботинки в «Д. Х. Холмсе»! — воскликнул Энджел, резко дёрнув свободной рукой в сторону своих теперь уже запачканных туфель. — Чёрт, надо было оставить тебя там, чтобы ты захлебнулся в собственной рвоте. — Ты бы не смог! — Ещё как смог бы. Следи за шагами. Аластор покорно опустил взгляд, стараясь тщательно выверять каждое движение по неровному тротуару. Они шли в тишине — приятной, глубокой, той, что наступает после «часа ведьм», когда городской шум стихает, оставляя лишь шепот ночи. Лёгкий стук каблуков по брусчатке успокаивал обоих; учитывая, через что им приходилось проходить ежедневно, Энтони, вероятно, тоже нуждался в такой передышке. По правде говоря, заботиться должен был именно Аластор, а не наоборот. Всё-таки он старше. И всё же… — Спасибо, Тони. — Для этого и существуют братья. А не для того, чтобы вытаскивать пьяниц из кабаков. — Я не пьяница! — Ну да, иногда ты даже приятный человек. Только, ради всего святого, не разнеси мою квартиру. Аластор без раздумий принял его приглашение — в таком состоянии добраться до Пролива было бы невозможно. Оба мечтали лишь о том, чтобы поскорее рухнуть в постель, и скрипучий деревянный пол Энджела оказался не таким уж неудобным, как казалось сначала. У него уже был опыт в этом деле. В конце концов, когда-то они годами ютились в одной комнате, не имея денег даже на две отдельные кровати. И, зная, какие греховные дела творились на матрасе Энджела через ночь, Аластор даже близко не подходил к его спальне. Он усмехнулся, вспоминая те бесшабашные времена. Когда они оказались во Французском квартале (хотя сейчас он больше напоминал Итальянский), тишину внезапно разорвали громкие свистки за их спинами. Поначалу они делали вид, что не замечают похабных выкриков, но вскоре игнорировать стало невозможно. Его дорогая мама научила Аластора уважать всех, а тяготы, выпавшие на его долю после её ухода, заставили ненавидеть хулиганов с жгучей страстью. Он прекрасно осознавал свою уязвимость и в обычных обстоятельствах предпочёл бы отступить, стиснув зубы, как трус. Но сегодня алкоголь, пульсирующий в крови, придавал ему слепую отвагу, и Энджел это видел — чувствовал, как тот снова и снова дёргает его за рукав, подталкивая вперёд. Аластор лишь отмахнулся. К добру ли это — покажет лишь исход. — С чего ты взял, что можешь оскорблять незнакомых людей? — голос его звучал резко, но в глубине дрожала едва сдерживаемая ярость. — Мы просто удивляемся, как твоя мелкая сучонка так крепко держится. Разве нельзя поинтересоваться? — Самый наглый из них развёл руки в фальшивом недоумении, делая вид, будто не понимает причины их гнева. — Аластор, не надо… — Энджел сжал его пальцы так крепко, что кости затрещали. — О, так это твоя шлюха? — Мужик скривился в оскале. — Понятно. Ну извини, педик, не знал, что ты ревнуешь. — Забери свои слова назад, — Аластор вырвал руку и шагнул вперёд, оттолкнув Энджела. — Чё-ё? — Я сказал: забери свои слова. — На этот раз в голосе не было и тени сомнения. — Не понимаю, что даёт тебе право насмехаться над нами, но требую, чтобы ты прекратил. Сейчас же. — А я говорю… — Хриплый голос прозвучал прямо у самого уха, а грубые пальцы впились в воротник, — что ты, грязный безродный шакал, должен знать своё место: либо смирись, либо проваливай обратно в свою помойку. — Я пришёл отсюда. Так же, как моя мать. И те, кто был до неё. — И ты думаешь, это что-то меняет? — Мужик фыркнул, брызгая слюной. — Твоя мамаша была всего лишь племенной сукой, которую мы, люди, использовали, как и всех вас — отбросов в бумажных пакетах. Всё произошло мгновенно. Аластор даже не осознал, когда его кулак врезался в мерзкую рожу. Слюна брызнула в ответ, мужчина с остервенением вытер лицо, алая ярость залила его щёки. Ткань воротника с хрустом порвалась, но прежде чем Аластор успел порадоваться, что снова стоит на ногах, его швырнули на землю. Холод асфальта. Гул в ушах. Чья-то рука сдавила горло, перекрывая воздух. Каждый вдох превращался в пытку, слёзы выступили сами собой. Хуже всего было не это. Хуже было бессильно сглатывать, чувствуя, как пальцы сжимаются всё туже. А потом — удар. Стекло очков разлетелось, осколки впились в кожу. Мир на секунду погрузился во тьму. Он дёргался, отчаянно пытаясь вырваться, но их было слишком много. Лишь на мгновение ему хватило воздуха. Лишь настолько, чтобы услышать хруст собственных рёбер. Но затем — адреналин. Он рванулся вперёд, сбив одного с ног. Тот рухнул на тротуар, голова его с мокрым щелчком ударилась о камень. Во рту у Аластора заполыхал металлический привкус. Кровь. Аластор вытер её рукавом рубахи, с трудом поднимаясь на ноги. Тело горело, зрение плыло, и он даже не мог понять, сколько перед ним врагов. Двое? Трое? Больше? Неважно. Их было достаточно, чтобы добить его. Резкий свист стали — и по щеке разлилось тепло. Лезвие лишь слегка оцарапало кожу: предупреждение. Грязный приём, но чего ещё ждать от таких, как они? Надо было думать, прежде чем бросаться в эту кровавую кашу. Возможно, именно это понимание и держало его пока на ногах. Адреналин. Ярость. Боль, разъедающая изнутри. Алкоголь в крови лишь притуплял сознание, но не тело — каждый вдох давил на сломанные рёбра, каждый удар пульса отзывался огнём в груди. Он был на пределе. Выносливость кончилась, силы таяли, а лёгкие, сколько ни хватай ртом воздух, не наполнялись. Битва была проиграна ещё до первого удара. Надо было послушать Тони. Вслепую рванувшись вперёд, Аластор попытался нащупать врага, но его тут же сковали чужие руки. В лунном свете блеснуло серебро — окровавленное, холодное. Боль. Острая. Глубокая. Лезвие вошло между рёбер, затем в живот. Очки Скарлетт утонули в алом, заливаясь до рукояти. Аластор захрипел, изо рта хлынула кровь. Взгляд затуманился. Где-то вдави, сквозь звон в ушах и мерный стук капель о асфальт, прорвался крик брата. А потом — пустота.