Часть 5 Солнце

Мальчик сидел в своём привычном уголке под лестницей, словно стараясь стать невидимым. Здесь, в протестантском сиротском приюте, он был самым странным ребёнком — тихим, словно тень, никогда не плакал, не кричал, не устраивал истерик. Его неестественное спокойствие поначалу тревожило воспитателей: травмированные дети обычно метались по ночам, рыдали, выкрикивали во сне имена погибших родных. Но не он. Казалось, его душа окаменела, и лишь одно выдавало в нём живое существо — упорное, почти маниакальное желание остаться в одиночестве с карандашом и бумагой. Никто не знал, что скрывают страницы его альбома. Конечно, пытались — особенно в первые дни после того, как его привезли в это респектабельное заведение на углу Констанс и Седьмой. Суровые мужчины в морской форме хотели заполучить его рисунки, но мальчик отчаянно сопротивлялся. В эти моменты его охватывала ярость: он кусался, царапался, вырывал листы из чужих рук. Однажды он даже выхватил рисунок у полицейского и швырнул его в камин. Это настораживало, конечно. Особенно с учётом обстоятельств его появления здесь, отсутствия улик и тех ужасных подробностей, о которых шептались в коридорах. Но дело не стало громким, не лишило следователей сна, и в конце концов мальчика оставили в покое. Он и так пережил слишком много. Они не знали только одного: даже если бы им удалось увидеть его рисунки, это ничего бы не дало. Ту ночь — ту, что их так интересовала, — он не помнил. Да и многое из того, что было до неё, стёрлось из памяти. Его сознание, спасаясь, опустело. Лишь обрывки образов преследовали его: языки пламени, тёмные брызги на стенах, странные знаки, выведенные чьей-то дрожащей рукой. Он переносил их на бумагу в надежде, что, воплотив кошмары в линиях и штрихах, наконец сможет забыть. Как же тщетно это было. Он цеплялся за воспоминания, но они рассыпались, как песок сквозь пальцы. Единственное, что так отчаянно пытался удержать — лицо матери, — упорно ускользало, оставляя после себя лишь пустоту. Чем глубже он нырял в прошлое, тем сильнее сжималось его маленькое сердце, будто сдавленное невидимой рукой. Страницы его альбома пестрели тревожными набросками: бесформенные силуэты, размытые тени и бесконечные портреты женщины… без лица. Дни сливались в монотонную череду боли. Каждый раз — тот же темный угол под лестницей, те же насмешки, те же удары. Ребята постарше находили особое удовольствие в его хрупкости, в его молчании. Он не сопротивлялся. Какая разница? Любая попытка дать отпор лишь удлиняла список страданий. Он не был героем — он был выжившим. Так что он смирился. Через несколько недель его тело начало сжиматься рефлекторно при любом резком движении в его сторону, даже если это был просто жест доброты. Он стал тенью, тихой и покорной, вечно голодной. Не потому, что в приюте не хватало еды — просто старшие отбирали его порции, зная, что он не посмеет пикнуть. А что он мог сделать? Но однажды всё изменилось. Он лежал на полу, прижав к груди разорванные страницы альбома, когда в коридоре раздался резкий крик. Нападавшие отпрянули, их лица исказились страхом. Перед ними стоял мальчик — младше его, но выше, с неестественно бледной кожей и глазами, словно собранными из осколков разных цветов. Говорили, что его прокляли собственные родители, что он принес в дом несчастье… Но сейчас, сквозь пелену слез, он разглядел в этих глазах не проклятие, а нечто неожиданное. Доброту. — Ты в порядке? Эти мразоты только тем и заняты, что терроризируют тех, кто слабее. — Незнакомец протянул руку, и в его ладони лежало яблоко — ярко-красное, будто капля крови на фоне серости приюта. — Меня зовут Тони. — Его губы растянулись в улыбке. — Хочешь дружить? Мальчик кивнул, сжимая подарок в дрожащих пальцах. — Аластор, — прошептал он в ответ. И впервые за долгое время что-то внутри него… ожило.

***

Воскресенье, 25 июня 1916 года.

— Аластор? Всё, что случилось после того, как он потерял сознание с ножом, глубоко засевшим между рёбер, вспоминалось смутно. Возможно, те «благородные джентльмены» испугались последствий — ведь даже удар, нанесённый «такому ничтожеству», как он, мог обернуться для них обвинением в убийстве. Как бы то ни было, именно это дало Энтони шанс дотащить его до Благотворительного фонда — места, которому Аластор теперь был обязан жизнью. Сознание возвращалось обрывками: вспышки боли, ослепительный больничный свет, холодный пот на коже. И голос. — Не смей умирать на моих глазах, Аластор. Не сейчас. Женский. Тихий, но твёрдый. Позже он узнал, что был на волосок от смерти — потерял слишком много крови, а лезвие прошло в считанных сантиметрах от сердца. Но, как и в прошлые разы, судьба оказалась к нему благосклонна: жизненно важные органы не были затронуты, а дежурный врач в тот день обладал поистине искусными руками. Худшее удалось предотвратить, а остальное — сломанные рёбра, ушибы, измотанное тело — требовало лишь времени и терпения. Правда, некоторые последствия остались с ним надолго. Кто бы мог подумать, что в свои двадцать с небольшим он начнёт чувствовать перемену погоды, словно старик? Но, учитывая обстоятельства, Аластор предпочитал не жаловаться. По крайней мере, не слишком громко. — Аластор! Голос Энтони ворвался в сознание, резкий и высокий, словно ножом по нервам. Аластор застонал, медленно приоткрывая глаза. Всё ещё не привыкший к свету, он лишь смутно различал знакомый силуэт, склонившийся над ним. Прежде чем зрение успело адаптироваться, Энтони уже обхватил его в объятиях, сжимая так, будто боялся, что Аластор рассыплется в прах. За восемь лет дружбы он давно должен был привыкнуть к тому, что Тони не признаёт личных границ, но сейчас, когда каждое движение отзывалось ноющей болью, терпеть это было особенно тяжело. — Энтони… — голос Аластора звучал хрипло. — Не дави на меня, пожалуйста… — Я так переживал! — всхлипывал Энтони, сжимая его в объятиях ещё сильнее. — Ты не приходил в себя целых тридцать часов! Боялся, что ты вообще не очнёшься, идиот! — Энтони, если ты не ослабишь хватку, я рискую умереть по-настоящему… — Ты и так был на волосок от смерти! — отстранился Энтони, но тут же схватил его за руку, как будто боясь, что Аластор исчезнет. — Почему ты не можешь просто игнорировать этих мерзавцев, как все нормальные люди? Особенно когда прекрасно знаешь, что в драке ты больше похож на боксёрскую грушу, чем на боксёра? — Если ты не перестанешь, мои швы разойдутся, и я истеку кровью на глазах у всего госпиталя. Как по команде, Энтони отпрыгнул в сторону. Аластор глубоко вдохнул, наслаждаясь тем, как воздух свободно наполняет лёгкие — без помощи «заботливого» братца, выжимавшего из него последние капли жизни. Проснуться в незнакомом месте — ощущение странное. Аластор медленно осмотрел пустые стены и скромную обстановку больничной палаты. Комната была крошечной, больше похожей на каморку, если бы не одна важная деталь: она предназначалась для одного пациента. Учитывая, насколько переполнен и недоукомплектован госпиталь Чарити, такая привилегия была редкой. Он нахмурился, гадая, чем заслужил подобные условия. Взгляд упал на букет у кровати — подсолнухи, эглантины и шалфей. Тёплое сочетание напоминало о летнем дне, о женщине в широкополой шляпе, несущей корзинку с душистой выпечкой… — Где ты раздобыл эти цветы? — Подарили после выступления. Красиво, правда? Мистер Эбле теперь считает меня своим талисманом… Аластор закатил глаза. — Спасибо, Тони, но я бы предпочёл не знать подробностей ни о твоих стриптиз-номерах, ни о прочих «рабочих активностях». «Мимзи бы это понравилось», — мелькнуло у него в голове, пока он разглядывал букет. Как только окрепнет, надо будет найти её и поговорить. Сейчас он был слишком слаб, но верил в свою живучесть — хорошие гены и быстрая регенерация ещё ни разу не подводили. Впрочем, помириться он хотел не только из-за угрызений совести. У неё осталась его записная книжка. «Очень нужная» записная книжка. Восстановить все данные было бы мучительно долго, а он сомневался, что она просто так её вернёт. Не знал почему — но сомневался. Видимо, он действительно плохо разбирался в людях. — Жаль. Но, полагаю, слышать о торте — одно, а увидеть или попробовать — совсем другое. — Энтони игриво подмигнул, но Аластор сделал вид, что не заметил. — Кстати, зачем спросил про цветы? Хочешь подарить их Доктору Секси в благодарность за спасение? Если да, то это скучновато. Придумай что-нибудь пооригинальнее. — Доктору… «Кому?» — Аластор поморщился. — Ладно, неважно. Мой кошелёк уже содрогается, но, наверное, ты прав — стоит проявить благодарность иначе. Хотя цветы мужчине… Может, бутылку хорошего виски? — Мужчине? — Энтони фыркнул, скрестив руки на груди. — Насколько я помню, у Доктора Секси определённо была грудь. И весьма впечатляющая, если уж на то пошло. Хотя… — он задумался, игриво приподняв бровь, — кто знает? Корсет творит чудеса. — Женщина-врач? Хирург? Аластор не просто удивился — он был ошеломлён. Конечно, он слышал о тех редких, бросающих вызов условностям дамах вроде Элизабет Блэквелл или Мэри Эдвардс Уокер. Но встретить такую здесь, в Луизиане? Да ещё и в «Чарити Хоспитал?» И уж тем более не ожидал он оказаться её пациентом. Эта мысль разожгла в нём любопытство, заставив журналистский инстинкт встрепенуться. Почему он ничего о ней не слышал? Он не следил за медицинскими новостями, но женщина с таким характером — образованная, идущая против течения — явно должна была привлекать внимание. От неё так и веяло суфражистским духом, а Аластор, как вы, наверное, уже догадались, был «всем сердцем» за. «Может, почти быть убитым — не так уж и плохо», — мелькнуло у него в голове. «Если это позволит познакомиться с такой… интересной персоной». — Знаешь, Аластор, когда ты рассказывал нам о даме своего сердца, я сомневался… — Энтони лениво развалился в кресле, ухмыляясь. — Но теперь должен признать — твой вкус мне нравится. Мне импонирует её доминантная аура. Он провёл языком по зубам, будто пробуя на вкус собственные слова. — То есть, я привык, что меня разглядывают. Раздевают взглядом. Но эта женщина… — он замер на секунду, затем рассмеялся, — она разобрала меня на части. Как кусок мяса на анатомическом столе. Уверен, у неё весьма… своеобразные вкусы. — Я… не совсем понимаю,— Аластор нахмурился, но прежде чем Энтони успел продолжить, дверь открылась. И он увидел «её». Её наряд был настолько непривычен, что Аластор на мгновение усомнился — та ли это женщина? Хрупкие черты лица, изящное сложение — но вместо привычных кружев и рюшей на ней была строгая рубашка с высоким воротником, чёрный галстук-бабочка и коричневые твидовые брюки, поверх которых белел медицинский халат. Светлые волосы, обычно обрамлявшие лицо мягкими волнами, теперь были туго стянуты в безупречный пучок — ни единого выбившегося локона. Исчезла та скромная, почти девичья мягкость, которую она порой напускала на себя. Теперь от неё веяло холодноватой уверенностью — сильной, независимой, «не терпящей возражений». Аластору это «нравилось». Более того — казалось, ей и самой в этом образе было куда комфортнее, чем в пастельных платьях с оборками. — Шарлотта?— его голос прозвучал тише, чем он ожидал. — Что вы здесь делаете? Она чуть склонила голову, и в уголках её губ дрогнула тень улыбки. — В последнее время — возвращаю тебя с того света. Затем её взгляд скользнул к Энтони, и тон изменился — теперь в нём звучала лёгкая, но неоспоримая команда. — Мистер Энтони, не могли бы вы оставить меня наедине с пациентом? Тони усмехнулся и многозначительно толкнул брата локтем перед тем, как выйти из комнаты. Аластор уже чувствовал, как тот потом будет его дразнить — с той невозмутимой наглостью, которая сводила с ума ещё со времён их детства. «О боже…» — Теперь, когда ты наконец в сознании, — продолжила Шарлотта, поправляя стерильные перчатки, — я могу рассказать тебе о твоём состоянии. Не волнуйся, не буду вдаваться в кровавые подробности. Мы оба прекрасно знаем, как ты к ним относишься. Она самодовольно улыбнулась, и Аластор невольно вздрогнул, когда между ними вспыхнуло одно и то же воспоминание: тот злополучный день в Байу, неудачный медицинский эксперимент, который должен был провести «он», а в итоге она всё сделала сама. — Это настоящее чудо, что у тебя нет серьёзного сотрясения, учитывая, сколько раз тебя стукнули по голове, — её голос звучал почти восхищённо, будто она разбирала интересный клинический случай. — Пятое и шестое рёбра сломаны, но, к счастью, раздробленной грудной клетки удалось избежать. Самые тяжёлые травмы — здесь и здесь. — Её палец лёгким движением обозначил область сердца и живота. — Проникающее ранение грудной клетки. Мне удалось дренировать жидкость и наложить швы, но тебе нужно избегать любых нагрузок в ближайшие несколько месяцев. Хотя… — Она слегка наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то почти озорное. — Полное восстановление займёт около двух недель. — Две недели?! — Аластор чуть не сорвался с койки, но резкая боль заставила его тут же осесть. Он стиснул зубы, переждал спазм и уже спокойнее добавил: — То есть… спасибо вам, мисс… доктор Магне. Кажется, я обязан вам жизнью. — Не стоит благодарности. Это моя работа, в конце концов. — Она скрестила руки на груди, и тень недовольства скользнула по её лицу. — Хотя должна признать, тебе невероятно повезло, что дежурной оказалась именно я, а не кто-то из остальных «врачей» этой больницы. Большинство идиотов, работающих здесь, отправили бы тебя прямиком к Создателю — пожать руку святому Петру. Она криво усмехнулась и раздражённо провела рукой по волосам, словно отгоняя неприятные мысли. — Я могу выписать тебя раньше, если всё будет заживать как надо, но не жди, что это случится раньше чем через неделю. — Её взгляд стал твёрдым. — Я не хочу зашивать тебя повторно, так что постарайся не разойтись по швам. — Тогда не пускайте сюда Энтони, — фыркнул Аластор. — Он сейчас — мой главный фактор риска. Шарлотта замерла на секунду, будто подбирая слова. — Твой… брат, определённо,… «своеобразный», — наконец выдавила она, брезгливо поджав губы. Аластор понимающе хмыкнул. Похоже, Тони успел ей «очень» не понравиться. Что, впрочем, было неудивительно — даже для него брат порой казался невыносимым. Особенно в последние годы, когда его поведение стало откровенно нарциссическим. Всё это прикрытие комплексов показной уверенностью… Иногда это бесило даже его. — Знаю, знаю, — вздохнул Аластор. — Но уверяю вас, за всей этой грубостью и вульгарностью скрывается доброе сердце. И я… ценю его. — Он намеренно сделал паузу, затем добавил с лёгкой ухмылкой: — Но только не передавайте ему этого. Лучше уж буду над ним смеяться, чем дам ему повод издеваться надо мной до конца дней. Шарлотта рассмеялась — звонко, почти неожиданно. — При всём уважении, Аластор, но думаю, у него уже достаточно материала для этого. — Шарлотта, вы ранили моё сердце!— воскликнул он, играя обиду, хотя в шутке сквозила тень правды. Да, она слегка задела Аластора. Совсем чуть-чуть. — Но если отбросить лирику… — Он сменил тон, став серьёзнее. — Я бесконечно благодарен вам. И хотел бы как-то отплатить за всё, что вы для меня сделали. Может, устроим небольшую встречу? — Лёгкая ухмылка тронула его губы. — После того, как выпустите меня из этого уютного заточения, разумеется. Шарлотта подняла палец, словно собиралась что-то возразить, но её прервал приступ кашля — резкого, глухого, заставляющего согнуться пополам. Аластор не был врачом, но даже ему стало ясно: звучало это «не просто плохо — тревожно». И хотя абсурдность ситуации не ускользнула от него (ведь это «его» положили в больницу), беспокойство оказалось сильнее логики. — Я польщена, — наконец выдохнула она, вытирая губы платком, — но не могу принять такое предложение Глаза её блеснули привычной иронией. — Я вполне довольна ролью «неподлой» врачихи. Спасибо на добром слове. Аластор сделал «самое драматичное» грустное лицо, какое только мог изобразить — нарочито театральное, но с искренней ноткой разочарования. — Однако сходить куда-нибудь просто так? — Шарлотта улыбнулась, и в её взгляде мелькнуло что-то тёплое. — С удовольствием. Как только выпишу тебя из этой… самой комфортной палаты во всём «Милосердии». Аластор усмехнулся. Теперь, когда он знал, кто именно устроил ему такие условия, загадка «почти курортного» содержания была решена. Мысль о том, что Шарлотта «лично» позаботилась о его удобствах, согревала сильнее больничных одеял. «Она» это сделала. «Для него». Такие мелочи заставляли надеяться: может быть, он для неё — не просто пациент. Может, где-то в глубине её строгого профессионального фасада скрывается хотя бы крупица той нежности, что давно поселилась в его собственном сердце. Потому что для него она была той самой. Облегчённый её ответом, Аластор закрыл глаза и позволил себе погрузиться в сон — впервые за долгое время без привычного беспокойства. Даже вечное радиомолчание на его станции больше не грызло так остро. Даже возможные «соседи» (если этих мрачных типов можно было так назвать), которые, вероятно, уже наняли хулиганов, чтобы наконец избавиться от его болтовни в эфире… Ничто не имело значения. Теперь у него были мечты, ради которых стоило просыпаться.

***

Суббота, 8 июля 1916 года

Аластор оказался не таким уж быстро заживающим пациентом, как себе представлял. Прошло две недели, прежде чем его наконец выписали. Хотя дел скопилось множество, он обязан был сдержать данное себе обещание — как бы ни была страшна и неприятна эта ответственность. В конце концов, виноват был он сам, и теперь предстояло проглотить горькую пилюлю. Горькую пилюлю извинений. Не спрашивайте, сколько времени он потратил на репетицию монолога для Мимзи. Учитывая, что в больнице делать было особо нечего, вероятно, часы. А может, и дни. Аластор убеждал себя, что готов ко всему, что подготовился, будто к самому сложному экзамену в жизни. Но, как всегда в таких случаях, это была лишь иллюзия. Никто не обладает даром предвидения; когда в дело вступает другой человек, невозможно предугадать, как повернётся разговор. Всё, что остаётся — готовиться к худшему, надеясь на лучшее. Даже если худшее окажется куда неожиданнее, чем можно было предположить. И вот он стоял у входа в «Палас», сжимая в потной ладони трость — ту самую, вычурную, с рукоятью в форме яблока из драгоценного камня и тонкой гравировкой по стволу. Шарлотта любезно одолжила её ему, и теперь он чувствовал себя нелепо: слишком уж она не в его стиле. В другой руке — огромный букет: пурпурные гиацинты и душистый горошек, подобранные с болезненной тщательностью. Он знал, что нарушает её вечер, появляясь прямо перед сменой. Но это казалось меньшим из зол: вторым вариантом было нагрянуть к ней домой, а это уже выглядело бы откровенным вторжением. Здесь же её было проще — она могла просто выгнать его, и тем хуже для него: толпа на Бэзин-стрит уже бросала любопытные взгляды на мужчину с тростью и цветами, выглядевшего одновременно жалко и странно. — Мимзи! Её маленькая фигурка мелькнула в потоке прохожих. Она шла, осторожно глядя под ноги, чтобы острые носы её туфелек-лодочек не зацепились за неровности брусчатки. Нахмуренная, она казалась полностью поглощённой этим занятием — будто это было сложнейшей задачей на свете. Или, может, её мысли витали где-то далеко? А может, это лишь ему так казалось? — Аластор? Какого чёрта ты здесь делаешь? У тебя же должен сейчас быть эфир! Мимзи резко развернулась в его сторону, забыв о неровностях под ногами. Её брови сдвинулись, а в глазах мелькнуло что-то между раздражением и беспокойством. — О-о… — Его глаза растерянно расширились. — Ты права! Чёрт, я совсем забыл! — Забыл? — Она прищурилась, изучая его лицо. — Ты ни разу не пропускал свою передачу. Что-то случилось? — Взгляд её скользнул вниз, к пёстрому букету в его руках. — Или ты, наконец, пересмотрел приоритеты и отправился на свидание? — Губы её дрогнули в поддразнивающей ухмылке, но в глазах не было привычного огонька. — Свидание? О, нет! — Аластор порывисто протянул цветы. — Они для тебя! Мимзи замерла, её пальцы нерешительно сомкнулись вокруг стеблей. — Я хотел извиниться, — продолжил он, голос звучал мягче, чем обычно. — За те слова… Тогда. Это было грубо и несправедливо. Я не имел в виду ничего из сказанного и молю Небеса, чтобы ты нашла в себе силы простить меня. Потому что… — Он запнулся, будто впервые задумался о чём-то всерьёз. — Я не представляю будущего, где ты не была бы рядом. Как лучшая подруга, о которой только можно мечтать. Мимзи прижала цветы к груди, и тонкий аромат смешался с запахом городской пыли. — Всё в порядке, — прошептала она. — Не стану врать: мне было больно. Но я знаю, ты не хотел меня ранить. По крайней мере… большую часть сказанного. Аластор выдохнул, словно сбросил груз с плеч. Она уткнулась носом в лепестки, и её следующий голос прозвучал приглушённо: — Мне тоже нужно извиниться. Я слишком поспешно осудила мисс Магне. Ты был прав, разозлившись на меня за неуважение к ней. Мне следовало доверять твоей оценке… Мне жаль. Аластор растерялся от её признания, но в то же время почувствовал странное облегчение, будто тяжёлый камень наконец свалился с души. — Значит, она тебе не противна? — Противна. Но я уважаю твой выбор. — Её пальцы скользнули по хрупким лепесткам, движение было нежным, почти печальным. Затем она резко подняла голову, и в её глазах вновь вспыхнул знакомый Аластору огонёк — озорной, бесцеремонный, живой. — Только вот ты сильно затянул! — Знаю, что надо было прийти раньше, и клянусь, я больше всего на свете этого хотел! Но, в своё оправдание, я угодил в... колючую ситуацию и последние две недели был не в состоянии даже двигаться как следует. — Ты угодил во ЧТО?! — Мимзи округлила глаза. Её взгляд скользнул по его фигуре, и вдруг она ахнула, заметив трость. Букет выпал у неё из рук, рассыпавшись по тропинке, а ладони в ужасе прижались ко рту. Она рванулась к нему, но в последний момент замерла, словно наткнулась на невидимую преграду. Аластору было одновременно трогательно и забавно видеть, как даже в порыве волнения она помнила о его отвращении к неожиданным прикосновениям. После его одобряющего кивка она без раздумий схватила его за рукав и потащила к ближайшей скамейке, грубо усадив на сиденье. — Как... что, чёрт возьми, с тобой случилось? — Возможно, я слегка переоценил свои силы после пары рюмок, и алкогольная храбрость убедила меня, что я в состоянии проучить пару уличных громил. — Боже правый, Аластор! — Они были откровенно невежливы! — И ты решил, что это хороший повод лезть в драку? — она сжала кулаки у груди, будто пытаясь сдержать дрожь. — Тони заявил, что я вообще не думал, и, пожалуй, он прав, — Аластор пожал плечами, изображая безразличие. — Но не переживай, мне повезло: в «Милосердии» дежурила Шар... весьма опытный врач, — поправился он, решив пока не раскрывать карты насчёт своей дамы, — так что пара ножевых ранений не стала фатальной проблемой. — Аластор, ты мог умереть! — Но не умер. Тишина повисла между ними, тяжёлая, но не неловкая. Аластор похлопал её по спине, стараясь утешить, пока она разглядывала помятые цветы в своих ладонях. Он понимал её тревогу — и она была небезосновательна. Но какие бы слова он ни подбирал, она всё равно бы волновалась. Как он мог винить её за это? За её преданность? За её бесхитростную заботу? Ему хотелось бы вернуться к той простой, размеренной жизни, что была до его странствий. До встречи с Шарлоттой. Но сейчас, сидя рядом с Мимзи на скамейке, под шумный гул субботнего вечера, Аластор осознавал: ничего уже не будет как прежде, и ещё не раз он заставит её переживать. Аластор ненавидел себя за это. Потому что знал: окажись он перед тем же выбором снова — он бы не колеблясь поступил точно так же. И снова причинил бы ей боль. Он сожалел о многом — о том, что уже совершил, и о том, что ещё совершит. Ему хотелось, чтобы она знала: он ценил её. Был бесконечно благодарен за всё. Но сейчас, изливая эти мысли на бумагу, он понимал, насколько пустыми и блёклыми казались слова. Эмоции, пожиравшие его изнутри, не поддавались описанию. И Тони, как бы груб он ни был, оказался прав, посоветовав обратиться к языку куда более точному, чем человеческая речь. Аластор не разбирался в символике растений, поэтому с облегчением принял помощь мистера Эбла, когда зашёл в его уютный, пропитанный ароматами цветочный магазин. Однако он и не подозревал, насколько нерешителен и невежествен окажется в этом вопросе. Раздражённый его незнанием, флорист сунул ему в руки увесистый фолиант с изображениями сотен, если не тысяч, цветов, каждый из которых сопровождался подробным описанием свойств и значений. Книга оказалась увлекательной и невероятно полезной. Вскоре Аластор нашёл то, что искал — пурпурные гиацинты и душистый горошек. Но его внимание неожиданно привлекло другое изображение. На одной из страниц красовался изящный тёмно-фиолетовый цветок, знакомый до боли. Он видел его в изобилии в доме Шарлотты. Под рисунком значилось: «Atropa belladonna», вид паслёна, с которым Аластор был хорошо знаком, хотя и старался вытеснить эти воспоминания в самые тёмные уголки сознания. Эти мелкие цветы, а позже — чёрные блестящие ягоды, украшали дом его детства. Его мать находила для них множество применений. Чаще всего — в лечебных целях: чтобы облегчить боль страждущих или унять расстройство желудка. Но втайне она твердила, что белладонна — важнейший инструмент в её магических практиках. Пусть она и не заставляла её летать, как в сказках о ведьмах, но, по её словам, открывала «третий глаз» и позволяла вызывать духов. Аластору же строго-настрого запрещалось даже прикасаться к её запасам. Ведь каждую часть этого растения пропитывал смертельный яд — отсюда и название «красавка», и её мрачная слава, олицетворяющая обман, скрытую угрозу и неизбежный конец. Как ни абсурдно, но, прочитав эти строки и мгновенно связав их с величественным особняком доктора Магне на Притания-стрит, Аластор почувствовал ледяную тревогу. Его мать была простой женщиной, вынужденной прибегать к народной медицине и суевериям — у неё не было доступа к современным знаниям. Но Шарлотта? Она — учёный, человек разума. Ни её профессия, ни её образ жизни не сочетались с подобными пережитками прошлого. «Может, она исследует его свойства? Ищет способ использовать яд во благо?» — попытался успокоить себя Аластор. Звучало логично. Но тревога не уходила. — Спасибо за цветы, Аластор. Мимзи нарушила молчание и протянула ему небольшой предмет, бережно завёрнутый в тёмную ткань. — Моя записная книжка! Аластор с удивлением раскрыл её и быстро пролистал страницы. Многие из них, ранее заполненные его торопливыми, угловатыми пометками, теперь были исписаны аккуратным округлым почерком. «Её почерком». Мало того, что Мимзи сохранила записи (как он вообще мог в ней сомневаться!), она ещё и продолжила его исследования «самостоятельно». Насколько же ей должно было быть «скучно» в его отсутствие, бедняжка… — Я не решалась вернуть её тебе сразу, — призналась она, слегка нервно касаясь кончиков пальцев. — Но и не хотела становиться помехой. Поэтому просто… продолжила с того места, где ты остановился. Надеялась, что скоро ты заберёшь её и не будешь против моего вмешательства. Аластор уставился на неё, широко раскрыв глаза и поджав губы. «Мимзи, ты что, шутишь? Моя глупость не простирается настолько, чтобы злиться на помощь, в которой отчаянно нуждаюсь!» Вместо ответа он лишь резко кивнул, побуждая её продолжать. — Я копнула глубже насчёт кольца, но, боюсь, это тупик. — Она вздохнула. — Ни в библиотеках Нью-Орлеана, ни в разговорах с местными практикующими я не нашла ничего нового. Они либо действительно не узнали символы, либо просто не захотели говорить. Так что законные варианты исчерпаны. Подполье, возможно, знает больше, но я не рискнула выходить на них без тебя. — И правильно, — резко ответил Аластор. — Это слишком опасно. — Знаю. Но боюсь, рано или поздно нам придётся рассмотреть и этот вариант. Она помолчала, затем перевела взгляд на его записи. — Однако у меня есть другая зацепка. Ты помнишь ту… куклу? — Куклу? — Ну, назвать её куклой — слишком громко. Эта… «штука» из тёмных волос, с едва намеченными очертаниями человека. Как будто её слепил ребёнок с очень нездоровой фантазией. Аластор содрогнулся. «Да, он её помнил». Даже в беглых зарисовках она выглядела так, будто сошла со страниц кошмара, до которого не додумались бы ни Мэри Шелли, ни Эдгар По. — Ты видел её своими глазами? — спросила Мимзи. Он задумался. — Теперь, когда ты говоришь об этом… нет. Странно. Если её сфотографировали, она должна быть среди вещдоков. Я всё пересматривал — точно заметил бы. — Я тоже так думала. Но её там нет. — Как это нет? — Аластор резко замолчал, осознав нечто куда более важное. — Погоди. Как ты вообще получила доступ к материалам дела? Мимзи улыбнулась. — Детектив Хаск любезно разрешил мне их изучить. Аластор медленно поднял брови. — Он «годами» заставлял меня «умолять», прежде чем разрешал взглянуть! — Ну… есть один верный способ подобраться к ворчливому старому алкоголику. — Бутылка хорошего самодельного арака прямиком из Святой Земли? — Именно. Аластор с силой шлёпнул себя по лбу. «Конечно». Такой простой ход — и он до этого не додумался, а Мимзи «запросто». Прекрасный пример того, насколько он «идиот». И, как бы ни было неприятно это признавать, насколько отчаянно ему нужны рядом люди, у которых «хотя бы одна лишняя извилина». — Мимзи, ты невозможна, — пробормотал он. — Что ещё ты узнала? — Куклу «украли». Примерно через месяц после убийства — прямо из участка. Аластор закатил глаза. — Иногда я удивляюсь, как эта страна ещё не скатилась в полнейшую анархию. Чем в тот момент занимался дежурный? Спал? — Это лишь мои догадки, но не в смысле «я-так-устал-дайте-мне-отдохнуть». Аластор с явным недоумением посмотрел на неё. — Мужчина только завёл роман на стороне, а дама, как известно, навещала его на станции. Нетрудно догадаться, почему они были так… заняты, что не заметили вора. На всякий случай уточню: скорее всего, они… — ДА, Я ПОНЯЛ! — Аластор выпалил, густо покраснев. — Что с ним стало? Наверное, его понизили в должности? — Именно так. Он смылся в Хьюстон со своей хорошенькой блондинкой-любовницей, и это последнее, что детектив Хаск о нём слышал. По крайней мере, это всё, что он мне рассказал, прежде чем вежливо предложил «отваливать». — Очень на него похоже. Куда больше, чем все эти сплетни. — Ну, Аластор, — Мимзи уперла руки в бока, — учитывая, сколько времени он проводит в барах, странно было бы, если б он не знал парочку сочных слушков. — Ты не знаешь, где искать этого изменщика? Может, он мельком видел вора в разгаре… ну… самого «процесса»… — Аластор снова покраснел. — Нам нужно его допросить. — Если честно, он подозрителен, и та девушка тоже. То, что он коп, а она женщина, не значит, что их стоит вычёркивать из списка подозреваемых. — Дорогая Мимзи, мне кажется, у тебя предвзятость против блондинок, — поддразнил он. — Учитывая, что я сама блондинка, это было бы весьма печально, — пожала плечами Мимзи. — Но одно ясно: их обоих нужно допросить. — Думаешь то же, что и я? — Абсолютно. Мы едем в Хьюстон.