Часть 6 Маг

Ее тело опустилось на матрас, погружаясь в его мягкость, как лепесток, коснувшийся зеркальной глади озера. Золотистые волны ее волос рассыпались по простыням, словно солнечные блики на шелке. Тонкий, сладкий аромат ванили, смешавшийся с теплом ее кожи, опьянял сильнее любого наркотика. Горячее, прерывистое дыхание касалось его тела, как летний ветерок, обжигающий и ласковый одновременно. Разум помутнел, мысли растворились — осталась только она. Ее запах, проникающий в кровь. Ее тепло, прожигающее до костей. Ее вкус, который сводил с ума. Аластор отстранился, завороженно всматриваясь в то, что открылось его взору. Ее грудь мерно вздымалась, каждая линия тела трепетала в предвкушении. Капли пота, словно роса на мраморе, сверкали на ее коже, еще скрытой полураспахнутым корсетом. Она изгибалась под его взглядом, будто готовая вот-вот рассыпаться от прикосновения. Не земная женщина — видение, призрак, невыносимо прекрасный для смертного. Его пальцы скользили по ее талии, изучая каждый изгиб, как художник, запоминающий очертания будущего шедевра. И когда она вздрогнула, он поднял глаза к ее лицу. О, это лицо. Что бушевало в нем при этом виде? Ни назвать, ни описать. Чувства накатывали, как прилив, смывая все на своем пути: жгучая страсть, щемящая нежность, горечь, что обжигала горло. И что-то еще… что-то опасное, колючее, словно лезвие, прикрытое шелком. Ее глаза — глубокие, темные, бездонные — держали его в плену. Но то, что он увидел в них, заставило сердце сжаться. Ни тени привычной уверенности, ни намека на ту дерзкую «роковую женщину», что сводила его с ума. Только чистота. Детская, почти пугающая невинность. И жажда — безудержная, первобытная. Может быть, даже страх, дрожащий где-то в глубине. Но одного в ее взгляде не было вовсе. Сомнения. И тогда Аластор проснулся. Яркие сны преследовали его всю жизнь, становясь то проклятием, то благословением. И теперь, в очередной раз очнувшись от видений, Аластор не мог решить — к чему отнести вчерашний сон. Каждый раз, когда картинки всплывали в памяти, щёки его пылали, будто опалённые тысячей солнц. А то, что образы засели в голове, как навязчивая мелодия, лишь подливали масла в огонь. В те годы Аластор ещё оставался девственником. Никакого опыта с женщинами у него не было — если не считать того злополучного случая с Мимзи. Какое-то время это его грызло: казалось, он упускает что-то важное. Но, размышляя трезво, он понимал — на это были причины. Ему уже стукнуло двадцать, а большинство сверстников к этому возрасту успели обзавестись... ну, опытом, да и парой-тройкой возлюбленных в послужном списке. Наличие брата, который слыл знатоком в вопросах плотских утех, тоже не упрощало ситуацию. Не то чтобы Аластор завидовал — это было бы глупо. Скорее, он испытывал к нему жалость. Но любопытство глодало: каково это — заниматься любовью? Каково — отдаться кому-то без остатка, пусть даже на миг, раствориться в другом человеке? Его интересовал не просто физический аспект; будь это так, он удовлетворил бы любопытство во время ночной прогулки по Сторивиллю. Но он не представлял себя рядом со случайной девушкой... или, если уж начистоту, с мужчиной. Может, из-за вечной занятости, а может, из-за нежелания тратить время на пустые связи — но подходящего человека Аластор так и не встретил. Пока не появилась «Шарлотта» — та, что заполнила и его дни, и его ночи. Неудивительно, что теперь он изо всех сил пытался отвлечься, цепляясь за любую возможность сосредоточиться на работе. Хотя бы на этих чертовых чертежах. Да, как ни странно, у него «была» работа — пусть и не самая обычная. Впрочем, с его безумным боссом «обычного» и быть не могло. Когда-то этот человек преподавал на его факультете, пока не был изгнан за один из своих безумных экспериментов прямо в стенах университета. Английский лорд по происхождению, он обладал неиссякаемым состоянием, которое с радостью тратил на механические диковины: летательные аппараты «безопаснее самолётов» (по его словам), лазерные лучи, фабрики по производству яиц — чего только не было в его списке безумств. После изгнания он, впечатлённый талантом Аластора, предложил ему место в своём «деле». До сих пор Аластор не понимал, стоило ли считать это комплиментом или оскорблением, учитывая источник. Но деньги были нужны, а платил лорд щедро. И потому Аластор согласился. График работы Аластора всегда был гибким — главное, уложиться в сроки. Поэтому, не чувствуя себя прикованным ни к офису, ни к своему чердаку, он часто выбирался поработать на свежем воздухе, особенно в такие знойные летние дни, как этот. Увидев, что до поезда в Хьюстон с Мимзи ещё несколько часов, он собрал альбомы и чертёжные принадлежности и направился в Колизей-парк, раскинувшийся неподалёку от нового вокзала Техасской и Тихоокеанской железной дороги на улице Аннунциации. Раскидистые ветви векового водяного дуба дарили желанную тень, а мягкая трава казалась куда удобнее любого офисного кресла. Аластор устроился поудобнее и погрузился в работу. Сначала всё шло как надо: страницы быстро заполнялись сложными схемами механизмов, увешанных переключателями, проводами и кнопками (одни — функциональные, другие — исключительно для эстетики и чтобы позабавить Сэра Пентиуса). Но постепенно его мысли начали уплывать, а карандаш будто обрёл собственную волю. Вместо безжизненных чертежей на бумаге проступали совсем иные образы. Шарлотта. Вот она улыбается ему со страницы, её распущенные волосы мягко ниспадают на спину. Вот она, увлечённая чтением, сидит на краю кровати в атласном ночном одеянии, совершенно не замечая его взгляда. А вот смотрит прямо на него — глаза, широкие и ясные, как у оленя, полные чистоты, доверия и… чего-то ещё, от чего в груди сжимается. Внезапно пальцы Аластора скользнули по шершавой бумаге, потеряв контакт. Он резко поднял голову, готовый встретить наглеца, посмевшего вырвать у него альбом. И замер. Перед ним действительно были оленьи глаза. Не в переносном смысле. В самом прямом. Шарлотта Магне. Во плоти. Из его лёгких вырвался визг, перед которым меркли бы даже самые пронзительные вопли луизианских школьниц. — Я и не знала, что ты такой талантливый художник, Аластор. У тебя феноменальное внимание к деталям. — Её голос звучал непринуждённо, но в уголках губ дрожала едва уловимая усмешка. — Хотя должна тебя разочаровать — боюсь, мой силуэт без одежды выглядит совсем иначе. — Я… я… прости, я не хотел… не знаю, что на меня нашло… — слова путались, язык будто одеревенел. — О, нет, всё в порядке! — Она рассмеялась, и этот звук, лёгкий и звонкий, заставил его сердце бешено колотиться. — Я польщена, что произвожу такое впечатление. И, пожалуйста, не забывай дышать. Аластор машинально втянул воздух, осознав, что действительно забыл, как это делается. Если бы его спросили о самом неловком моменте в жизни, он без колебаний выбрал бы этот — и это при том, что глупых ситуаций в его биографии хватало. Но сейчас он чувствовал себя не просто дураком, а каким-то перевозбуждённым подростком, пойманным на неприличных фантазиях. Даже если бы она увидела его собственные обнажённые наброски (которых, конечно же, не существовало), было бы менее унизительно. — Аластор, дыши. Медленно. Вот так. Лучше? — Её пальцы мягко легли на его плечо, но он даже не шелохнулся, всё ещё погружаясь в пучину паники. — Да… — прохрипел он, чувствуя, как жар стыда растекается по лицу. — Лучше. — Мне очень жаль, что я так бесцеремонно влезла и схватила твой альбом. — Она протянула ему блокнот, и в её взгляде мелькнуло что-то неожиданно тёплое. — Я, как никто другой, должна понимать, что нельзя листать чужие наброски без спроса. Приношу свои извинения. — Пауза. Затем, с лёгким намёком на игривость: — Если захочешь, я могла бы как-нибудь попозировать тебе. Настоящая модель всегда лучше воображения, не так ли? Она что, «смерти» его хочет? Лицо Аластора пылало так, будто он только что вышел из парильни, а сердце колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он не был художником — она же знала! Всё, что он умел, — это кое-как изображать схемы для работы. Зачем она так дразнит его? Эти её шутки определённо сокращали его жизнь — в этом он был уверен. Но каким-то чудом он сумел не потерять сознание. Ну, почти. — Я… я не… То есть ты потрясающая, и я бы с радостью, но это… — Аластор запнулся, словно наступил себе на язык. Осознав, что именно вырвалось у него, он застыл, пылая румянцем, и замахал руками с такой скоростью, что мог бы посоперничать с лучшими голландскими ветряными мельницами. — Это уже слишком! Я не могу так тебя рисовать! — Честно говоря, красавчик, ты «уже» это сделал, — она усмехнулась, и в уголках её губ заплясали игривые тени. — Меня волнует лишь точность изображения. Позирование художнику — процесс сугубо профессиональный, не корчи такие трагические гримасы. Меня и раньше рисовали. — Она наклонилась чуть ближе, и в её глазах вспыхнул озорной огонёк. — К тому же, это было бы справедливо. Листать альбом художника — всё равно что рыться в его потаённых желаниях. А я бы солгала, если бы сказала, что мне не интересны твои. Раз уж я удовлетворила капельку своего любопытства… почему бы не уступить и твоему, «дорогой?» «Дорогой». Впервые это ласковое слово сорвалось с её губ. Со временем Аластор привык ко всем её прозвищам — даже к проклятому «красавчику», — и они больше не заставляли его сердце бешено колотиться. Но это… самое простое, самое обыденное слово — «дорогой» — ударило по нему с неожиданной силой. В нём была «интимность», а её вечно-соблазнительный голос лишь усиливал эффект. Мужчины раскидывали «дорогих» направо и налево, женщины — реже, но тоже. Но только не Шарлотта. Аластор «знал». Чувствовал. Это слово она приберегала для особых случаев. Особых людей. И от этого он ощущал себя… «желанным». «Нужным». «Важным». Но дело было не только в этом. Прямолинейность всегда была одной из ключевых черт Шарлотты, но не в такой степени. Её откровенность раньше оставалась… односторонней. Она дразнила, но держала дистанцию. Сегодня же её слова звучали иначе — смелее, откровеннее, опаснее. И, как ни манил его этот новый поворот, где-то в глубине души Аластора зашевелилась тревога. «Женщинам в юбках нравятся смуглые, загадочные, самодовольные мужчины». Слова Энтони прозвучали в его сознании с болезненной чёткостью. И хотя он понимал всю глупость своих опасений, страх был реальным — а вдруг, став увереннее, Шарлотте наскучит его персона? Он даже не догадывался, что причина её перемен крылась в нём самом, а не в попытке изменить его или — как он подозревал — в каких-то скрытых мотивах. И потому Аластор пришёл к «гениальному» выводу: возможно, стоит последовать совету своего идиота-брата-бабника и раскрыть свою (откровенно говоря, «несуществующую») сторону Рудольфа Валентино. — Нет, так не пойдёт, — его голос приобрёл непривычную низкую ноту. — Как ты могла так безрассудно обнажить мои сокровенные мысли, предложив взамен лишь профессиональную услугу? Мои интересы тоже требуют… удовлетворения. «И используй эти свои глубокие-преглубокие глаза… и этот соблазнительный мягкий голос…» — …Дорогая, — добавил он, вкладывая в слово всю накопленную храбрость и надеясь, что звучит «хотя бы наполовину» так же соблазнительно, как она. Шарлотта замерла на мгновение, а затем… прорычала — низко, почти животно, — грациозно опускаясь рядом с ним на землю. — Неужели? Аластор почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Открой мне «свои» самые сокровенные желания, Шарлотта. «Самые тёмные». «Да, он это сказал». Без запинки. Без румянца. Без того, чтобы споткнуться, упасть лицом в грязь или случайно выпалить что-то вроде «благотворительность». Хотелось верить, Тони гордился бы им. Хотя, скорее всего, звучал он не столь «соблазнительно», сколь «мучительно нелепо». — Мои самые сокровенные желания неисполнимы… Они недоступны ни одному человеку. Голос Шарлотты звучал ровно, без прежнего чувственного оттенка. Аластор растерялся. Он не понимал, что вызвало эту внезапную перемену, и это смутило его ещё сильнее. Ощущение неловкости нарастало, а вместе с ним — беспомощность. Он не знал, что сказать, но прежде чем успел подобрать слова, Шарлотта продолжила: — Ты когда-нибудь хотел повернуть время вспять, Аластор? «Да»— мгновенно пронеслось у него в голове, но ответ застрял в горле. Он был очевиден. Искренен. Но… правилен ли? Воспоминания нахлынули, и Аластор снова задумался: а было ли что-то — «что угодно» — что он мог бы сделать, чтобы изменить произошедшее? И то, что так и не случилось… Он мечтал, чтобы мать увидела его первый работающий кристаллический приёмник. Порадовалась его поступлению в университет, стипендии. Плакала на его выпускном. Может, даже танцевала на свадьбе… Держала на руках его детей, если бы судьба когда-нибудь улыбнулась ему. «Какой иной могла бы быть его жизнь». Не было бы приюта. Не было бы побоев, страха перед прикосновениями. Не было бы шрамов — ни на коже, ни в душе. Но тогда он не встретил бы Энтони. Не стал бы тем, кто он есть. Довольствовался бы малым, не стремясь к большему. Был бы «другим человеком». — Нет, не хочу. Он произнёс это твёрдо, хотя в голосе прозвучала лёгкая усталость. — Как бы банально это ни звучало, прошлое сделало меня тем, кто я есть. И… в итоге я неплох. Кто знает, кем бы я стал, если бы жизнь была ко мне добрее? Копаться в прошлом — значит обрекать себя на боль. Будущее — вот всё, что у нас есть. Шарлотта печально улыбнулась. — Ты живёшь по тем принципам, что проповедуешь, Аластор? — Что ты имеешь в виду? Она не ответила, лишь тихо добавила: — Не у всех есть будущее, которого можно ждать. «Неопределённость — вот что делает его прекрасным», — подумал он, но промолчал. — Благословенны те, чья судьба не предопределена… — её взгляд скользнул «сквозь» Аластора, в пустоту, — …благословенны те, кто не проклят ежедневно ходить среди мёртвых. От этих слов по спине Аластора пробежал холодок. Вопросов было много, но он сдержался. Разговор и так зашёл слишком далеко, и он боялся, что любое неосторожное слово заставит Шарлотту вновь пережить то, что она так тщательно пыталась забыть. Она была врачом. Каждый день сталкивалась с жизнью и смертью. Да, медицина шагнула вперёд, но перед многими болезнями люди по-прежнему бессильны. Всего два месяца назад Нью-Йорк охватила эпидемия полиомиелита, унёсшая тысячи жизней. Казалось, волна схлынула, но кто мог поручиться, что она не вернётся? А вспышка чумы в 1914-м, опустошившая Новый Орлеан… Память о ней была ещё свежа. И это — не считая новой пандемии, которая, возможно, уже ждала своего часа. Люди жили в напряжении, в страхе. А в Европе бушевала война. Президент Вильсон изо всех сил старался удержать Штаты от вмешательства, но час расплаты приближался. Разграбленная Бельгия, потопленная «Лузитания»… Ужасы уже нельзя было игнорировать. Америка хотела остаться в стороне — ради мира, ради своих солдат. Но Европа «нуждалась» в них. И как они могли отказать? Если мы, обычные люди, ощущали на себе тяжесть тех дней, то каково же было медикам? Их испытания казались почти непостижимыми. Шарлотта, должно быть, была на грани — измождённая, опустошённая, выгоревшая до тла. Она жила в аду, и неудивительно, что ей казалось, будто её профессия обрекает её существовать среди теней, а не среди живых. И тогда Аластору пришла мысль. Короткая передышка — глоток воздуха, момент покоя — возможно, это вернёт ей силы. Может, даже пробудит в ней снова вкус к жизни. А если он сможет ей в этом помочь… — Кажется, я знаю лекарство, — твёрдо произнёс он, разрывая тишину. — Да? — Её голос звучал ровно, без тени эмоций, будто даже этот вопрос был лишь автоматической вежливостью. — В следующую пятницу, в три. Подожди меня, Шарлотта. Я хочу кое-что тебе показать. Уголки её губ дрогнули в слабой улыбке, и этого оказалось достаточно, чтобы в его груди потеплело. Она даже не знала, что он задумал. Неужели её одиночество зашло так далеко, что даже такая мелочь — обещание провести время вместе — могла растопить лёд в её глазах? С ним? Мимолётное чувство удовлетворения было грубо оборвано резким звоном колокола, отмеряющего время. Аластор взглянул на часы — семь вечера. Поезд отходил через пятнадцать минут. «Мимзи прикончит меня». — Прости, мне срочно нужно бежать! — бросил он Шарлотте, уже разворачиваясь к выходу. И он побежал — так, будто от этого зависела его жизнь. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

***

Пятница, 18 августа 1916 года

— Мимзи, постой! — простонал Аластор, едва поспевая за её стремительным шагом. — Я не успеваю! Откуда у тебя столько энергии с самого утра? Она обернулась, бросив на него насмешливый взгляд. — Хватит потягивать кофе и просто иди — тогда поспеешь. Да и девять утра — это не рано! — Это адски рано, когда за всю ночь не сомкнул глаз! — проворчал Аластор, потирая воспалённые веки. Мимзи резко остановилась, скрестила руки и обрушила на него такой ядовитый взгляд, что он почувствовал, будто его только что высекли. И, честно говоря, он это заслужил.

###

Железнодорожный маршрут из Нового Орлеана в Хьюстон славился живописными видами, но вот скоростью — увы, нет. И дело было не только в расстоянии. Главным препятствием на их пути раскинулось нечто величественное и непроходимое — Великое Атчафалайское болото. Без моста — а построить его через крупнейшее болото континентальных Штатов было бы безумно дорого — поезду приходилось петлять, растягивая путь на добрых девять часов вместо возможных шести. Аластор не был экспертом в железных дорогах, но даже он понимал: если бы удалось прорезать сердце этого топкого края, их путешествие стало бы куда комфортнее. И уж точно не пришлось бы выбирать спальный вагон. Потому что спать в этом «грохочущем, трясущемся ящике» было пыткой. Особенно для человека с лёгкой, но всё же морской болезнью. Ночь превратилась в кошмар. Аластор ворочался, менял позы, зарывался лицом в подушку — всё напрасно. Каждый стук колёс, каждый скрип вагона впивался в сознание, не давая ни на секунду забыться. В какой-то момент, уже в отчаянии, он поднялся и начал шарить по сумке в поисках «хоть чего-то», что могло бы помочь. Лекарство? Успокоительное? Да хоть яд — лишь бы прекратить это мучение. Остальные пассажиры спали, и Аластор старался двигаться как можно тише, не желая никого будить. Но, как обычно, его грациозность решила иначе. Сумка выскользнула у него из рук, и Аластор не только не сумел её поймать — нет, она с громким стуком обрушилась на колени дремлющей Мимзи. Та смягчила удар, не дав никому проснуться, но платой за этот невольный героизм стали синяки и ноющая боль в бёдрах. «Но, Аластор, такое случается», — сказали бы другие. Почему же тогда он чувствовал себя так «отвратительно», что помнил это даже спустя времени? И зачем терзать будущего себя — или несчастного читателя этих сумбурных записей — подробностями банального недоразумения? А потому, что за этим скрывалось нечто большее. И хотя Аластор мечтал остаться в памяти потомков кем угодно, только не неуклюжим, бестолковым идиотом, похоже, это и было его «неизбежным наследием» С присущей ему «изысканной» грацией он попытался поймать сумку в воздухе, но вместо этого шлёпнул ничего не подозревающую Мимзи. Та вздрогнула, широко раскрыв глаза, и уставилась на него. Аластор отчаянно хотел извиниться и спросить, не больно ли ей, но мысли путались, и он не мог решить, что важнее. Вместо «Прости!» или «Ты в порядке?!» из его рта вырвалось: — ТЫ ИЗВИНЯЕШЬСЯ? Мимзи замерла, затем несколько раз медленно моргнула и наконец ответила: — За твою компанию? «Безмерно». Осознав новый провал, Аластор уже открывал рот, чтобы оправдаться, но Мимзи резко зашикала на него. Он дёрнулся, ударился о каркас кровати и язвительно посмотрел на неё. В ответ она молниеносно приложила палец к губам, «ясно» дав понять: «Лежи и не шевелись до утра, если не хочешь разбудить всех». Покорный, хоть и униженный, Аластор сжался на полке, потирая ушибленный лоб. Так что ночь «выдалась» не из лёгких. К утру он напоминал скорее жертву жестокого похмелья: всклокоченные волосы, ещё более тёмные тени под глазами, и только чёрный нектар в термокружке удерживал его в вертикальном положении. Мимзи же, как ни в чём не бывало, выглядела безупречно. Лишь две детали выдавали вчерашний инцидент: неестественно яркие румяна, маскирующие след от шлепка, и небрежно распущенные волосы вместо привычных безукоризненных локонов. — О, «тайна» моего прекрасного настроения проста! — воскликнула она с фальшивой бодростью, возвращая Аластора к реальности. Однако её лицо оставалось ледяным. — Кто-то же должен уравновешивать нытьё одного невыносимого идиота, а других добровольцев что-то не видно. Ой. Но справедливо. После короткой поездки от Юнион-Стейшн по Кроуфорд-стрит — мимо величественного здания в стиле классического возрождения (прекрасного, конечно, хотя и бледнеющего в сравнении с новеньким T&P в их Кресент-Сити) — они наконец добрались до места. Ирония судьбы: Луизиана-стрит. Именно здесь, по словам Хаска, должен был жить Том Тренч. Улица встретила их рядом ярких, будто игрушечных бунгало, выстроившихся по обе стороны. Но ни одно из них не соответствовало описанию. Они прошлись туда-сюда, сверяясь с номерами, но безрезультатно. Аластор стиснул зубы. — Чёрт возьми… — прошипел он. Тащиться сюда, полагаясь на воспоминания старого пьяницы, чья память, вероятно, дырявее швейцарского сыра — не самая удачная их затея. Хотя тот клялся Мимзи, что такую нелепую случайность с именем уж точно не мог забыть. В этот момент Мимзи шагнула вперёд, обращаясь к прохожей: — Простите, вы не знаете, где живёт мистер Томас Тренч? Мы старые знакомые, хотели навестить без предупреждения. Женщина с кудрявой, овечьей шевелюрой и в нелепо плотном свитере (слишком уж жарком для техасского лета) задумалась. — Имя вроде знакомое… — Он переехал сюда лет десять назад из Нового Орлеана, — подсказала Мимзи. — Бывший полицейский. Невысокий, светлые волосы зализаны назад, лицо в шрамах от прыщей… — О! Полицейский! — женщина оживилась. — Надо было с этого начать. Да, я знаю, о ком вы… но боюсь, встретиться с ним у вас не получится. — Почему? — Мимзи и Аластор переглянулись. — Он переехал? — Если называть «переездом» уход в мир иной, то да. Они замерли. Том Тренч должен был быть ещё молодым. Как он мог умереть? — Как… что с ним случилось? — голос Аластора звучал неестественно ровно. Женщина вздохнула. — Мне жаль сообщать вам эту новость, хоть и с опозданием… Его убили. Тогда это было громкое дело — молодой полицейский, недавно перебравшийся в город, погиб… ужасно. От тела почти ничего не осталось — преступник устроил пожар. Больше я ничего не знаю, честное слово. Если бы могла рассказать подробнее, обязательно бы сделала. Я тогда была подростком. Если бы он не жил по соседству, наверное, уже забыла бы… времена были бурные. Она беспомощно развела руками. — Может, попробуете удачу в полицейском участке? Аластора пробрал холодный пот. В груди стало тяжело, будто навалилась невидимая гиря. А по тому, как Мимзи яростно грызла внутреннюю сторону щеки, он понял: те же мысли сейчас крутятся и у неё в голове. Хотя у них не было достаточно доказательств, чтобы утверждать наверняка, что убийца Тома Тренча действовал по той же схеме, что и преступник, которого они разыскивали, совпадение казалось зловещим. Каковы шансы, что человек, виновный в утрате ключевой улики по делу об убийстве, сам окажется жертвой — просто по злой иронии судьбы? Без какой-либо связи с расследованием, да ещё так скоро после отстранения от дела? Слишком маловероятно. Скорее всего, Тома убил тот же преступник. А это означало, что Тренч действительно знал что-то важное — настолько, что убийца отправился в другой штат, чтобы устранить его, несмотря на то, что тот уже не представлял угрозы. Постигла ли та же участь его спутницу? Аластор и Мимзи мчались к полицейскому участку на Кэролайн-стрит, нервы натянуты как струны. Обычное, ничем не примечательное здание управления полиции Хьюстона — особенно по сравнению с помпезным «Залом Взяток», к которому они привыкли, — вызывало у них тревогу, и не без причины. В Новом Орлеане они хотя бы могли сослаться на знакомство с местными детективами, но здесь были чужаками, без связей и рычагов влияния. Шансы, что им поверят на слово, будто они старые друзья убитого, стремились к нулю — какие же это друзья, если не виделись десять лет? А истинная причина их самодеятельного расследования и вовсе звучала… скажем так, неправдоподобно. Но другого выхода не было. Как и ожидалось, проблемы начались сразу. Во-первых, пятничный вечер — не лучшее время для визита. Дежурный офицер, раздражённый тем, что застрял здесь вместо баров или свидания, смотрел на них как на назойливых мух. Вежливые попытки Аластора объясниться ни к чему не привели, и тогда он пустил в ход откровенно бредовую версию. — Офицер, мы здесь по поручению полиции Нового Орлеана. Детектив Джо Хаском уполномочил нас изучить материалы дела Томаса Тренча. Это критически важно для расследования серии убийств, — Аластор сделал паузу для драматизма, — иначе… — Иначе вы упрётесь в тупик, дело заглохнет, и убийца останется на свободе, — полицейский махнул рукой, будто отмахиваясь от комара. — Дело уже холодное, но остальное — правда! Как вы можете быть так равнодушны к серийному убийце?! — голос Аластора дрожал от ярости. — Он может снова убить! — У вас есть доказательства, что это тот же преступник? — Нет… — То есть вы утверждаете, что он совершил несколько убийств, но не можете этого подтвердить? — Мы работаем с косвенными уликами! — Аластор почувствовал, как за спиной Мимзи сжимает кулаки от досады. — Тогда проваливайте, и не забивайте мне голову. Не мой участок — не мои проблемы. Видать, в Новом Орлеане совсем отчаялись, раз гоняют двух дитей разгребать старые дела в поисках какого-то третьесортного убийцу. Кровь ударила Аластору в виски. «Третьесортного убийцу?» Это был маньяк, сатанист, растерзавший его мать! Глаза застилала пелена, рука сама сжалась в кулак — ещё секунда, и он врежет этому ублюдку прямо в самодовольную рожу. Но в последний момент… — Как её зовут? Мимзи выступила вперёд, окутанная аурой уверенности, что витала вокруг неё, как дымка. Её осанка, взгляд, каждый жест — всё кричало о непоколебимом самообладании. Она пригвоздила мужчину к месту ледяным, аналитическим взором, и даже её небольшой рост не делал её менее устрашающей. По спине Аластора пробежал холодок — на этот раз, к счастью, её мишенью был не он. — Как зовут ту, с кем ты встречаешься? — полицейский сглотнул. Голос Мимзи звучал мягко, почти игриво, но в нём чувствовалась сталь. — Бренди? Банни?.. Кэти? — Что вы… на что вы намекаете? — Значит, Кэти, — отрезала она, и ни одна нота в её голосе не дрогнула. — Забавная ирония. Мы как раз ищем сведения об одном разжалованном негодяе, который сбежал с любовницей и вскоре встретил весьма… поучительный конец. А тут ты — словно его живое отражение! — Она повернулась к Аластору, губы её искривились в усмешке. — Может, понаблюдаем за этим экземпляром? Вдруг история повторится? — Палец её постукивал по губе в театральном раздумье. — блондинка? — Всё, что вы говорите — клевета! Оскорбление офицера — преступление! — О, так она и есть! — Мимзи рассмеялась, и в её смехе звенели острые, как бритва, нотки. — Ну конечно, же блондинка… Как же легко они сводят мужчин с ума. — Аластор покраснел, прекрасно понимая, что этот укол — и в его сторону. — А твоя жена в курсе? Хотя… Кого я обманываю? Конечно, бедняжку держат в неведении. Но, как женщина, я просто «обязана» её просветить, не находишь? — Только попробуй сказать Клаудии— Чёрт! — Он схватился за лицо, осознав свою ошибку. Попался, как школьник. Теперь ему конец. — Пожалуйста… не говорите ей. — Офицер сложил руки в мольбе. — Как… как вы догадались? — Расстёгнутый корсет твоей секретарши. Твои торопливо приглаженные волосы и следы помады на воротнике. Обручальное кольцо, брошенное перед фотографией с тёмноволосой женщиной. — Она склонила голову, и в её глазах вспыхнуло что-то хищное. — Дорогой, я певица и журналистка. Скандалы я чую кожей. А тут они просто витали в воздухе. Ну что, договоримся по-хорошему? Аластор остолбенел. Теперь, когда она разложила всё по полочкам, улики казались очевидными. Не нужно быть гением, чтобы их заметить. Но у Мимзи был нюх на правду, умение вытягивать признания, как нитки из клубка. Она не позволяла эмоциям брать верх, оставаясь холодной, как лезвие. И, как большинство женщин, была смертельно проницательна. Хоть они и были ровесниками, Аластору ещё было чему у неё поучиться. Дальнейшие уговоры не потребовались. Офицер, красный, как рак, провёл их в отдельный кабинет и дал доступ ко всем архивам. Они провели там часы, едва не опоздав на поезд, но то, что они нашли, стоило того. Смерть Томаса Тренча была жестокой. Новой жизнью в Техасе он наслаждался недолго — через три месяца после разжалования его настигла расплата. Хотя он и устроился на станцию, сблизиться с кем-либо не успел. Его последние дни остались почти незамеченными… Личность его любовницы по-прежнему оставалась окутана тайной, хотя кое-какие следы её существования всё же проступали в документах. Самым важным — и самым загадочным — было её имя. Оно звучало навязчиво знакомо, будто Аластор когда-то сталкивался с ним, но память упрямо отказывалась выдавать конкретные воспоминания. «Клементина Барнабит». Она быстро превратилась в главную подозреваемую в деле Томаса — исчезнувшую за два месяца до его смерти. Полиция, судя по всему, приложила все усилия, но найти её так и не удалось. Она словно испарилась, покинув город, да и, похоже, никогда не была местной. Для Аластора и Мимзи она тоже стала фигурой, заслуживающей пристального внимания — не как убийца (её профиль не совпадал с портретом преступника, лишившего жизни мать Аластора), а как ключевая свидетельница. Она должна была что-то знать. В противном случае ей пришлось бы обладать такой же феноменальной способностью избегать внимания, как у «непотопляемой» мисс Джессоп, чтобы её исчезновение оказалось всего лишь зловещим совпадением. А совпадения такого масштаба не случались просто так. Что касается самого преступления, одни детали идеально совпадали с их делом, словно недостающие фрагменты мозаики, а другие — отсутствовали. Прежде всего, не было и намёка на ритуал: ни следов магических кругов, ни ритуальной грязи, ни кукол — «ничего». Впрочем, учитывая, что место преступления было практически уничтожено огнём (а без Гуля, способного мгновенно погасить пламя, шансов что-то сохранить не оставалось), нельзя было исключать, что улики просто сгорели. Но именно отчёт коронера развеял последние сомнения: убийца Тома Тренча и убийца матери Аластора — один и тот же человек. Сердце, печень и костный мозг жертвы были извлечены с почти хирургической точностью.