Часть 7 Мир

Пятница, 25 августа 1916 года

Парк кипел жизнью, словно котёл на праздничном огне. Жители Кресент-Сити — от изысканных дам в кружевных перчатках до простых рабочих с загорелыми лицами — толпились у аттракционов, спасаясь от палящего луизианского солнца. Над набережной озера струился прохладный бриз, насыщенный ароматами жареного миндаля, карамелизированных яблок и дымящихся хот-догов. Дети, будто стайки пёстрых птиц, с визгом носились между ларьками, то и дело исчезая из виду — и тогда родители в тревоге вскидывали руки. Взрослые, смирившись с их неугомонностью, брели следом, суя в маленькие ладошки монетки — в надежде купить хотя бы минуту покоя. Где-то вдали, из ресторана Транкина и кафе-мороженого Брауна, лились медовые ноты джаза, вплетаясь в восторженные крики тех, кто в этот миг взлетал на вершину американских горок — чтобы через секунду рухнуть вниз с безудержным смехом. Аластор украдкой взглянул на Шарлотту, надеясь прочесть в её лице впечатления от выбранного места. Она стояла с закрытыми глазами, будто впитывая шум и запахи праздника каждой клеточкой тела. Её грудь неспешно вздымалась, а на губах играла тень улыбки — лёгкая, как дуновение ветерка с озера. — Парк развлечений? — Наконец она открыла глаза и посмотрела на него с мягкой, почти священной снисходительностью, будто он привёл её не на ярмарочную площадь, а в какой-то забытый храм. — Шанс стать кем-то другим. Хотя бы на день. Пройтись бок о бок с самыми живыми из живых. Только ты, я и орда неугомонных сорванцов, которые вот-вот расшибут коленки в погоне за восторгом. По-моему, идеально. Шарлотта фыркнула, но в уголках её губ дрогнуло нечто, похожее на одобрение. — Признаю, ты меня удивил. Но… спасибо. — Разве можно перевоплотиться в обычном месте? — О, это, дорогой мой, чистая правда, — Она грациозно развернулась, и подол её юбки взметнулся, словно крыло белой чайки. Аластору казалось (да, это звучало до банального поэтично, но иначе он не мог), что с каждой встречей она становилась всё ослепительнее. Сегодня она была одета в пастельные тона — непривычно светло, словно утренний туман над рекой. Белая юбка в тонкую полоску и голубая блузка с мягкими складками подчёркивали её хрупкость, а широкополая шляпа отбрасывала на лицо кружевную тень. С зонтиком в тон она скользила по аллеям парка, и Аластор ловил на себе завистливые взгляды прохожих. Гордость распирала его грудь: именно ему выпало идти рядом. Увидев её в таком наряде, Аластор невольно замер, затем глубоко вдохнул — словно сбрасывая с плеч невидимую тяжесть. Он и сам постарался выглядеть безупречно: даже непокорные волосы сегодня подчинились расчёске, хоть и не без боя. В ожидании он шагал кругами, сердце бешено колотилось — как у влюблённого мальчишки. А что, если ошибся? Что, если её чувства — лишь вежливость, а для неё эта встреча не больше чем прогулка? Если бы он сказал, что не считал это свиданием, то солгал бы. Боже, как хотелось провалиться сквозь землю. Но, увы, небо над головой было безжалостно ясным. К трём он уже корил себя сквозь зубы. Надо было послушать Энтони и выбрать что-то попроще. О чём он только думал? Но теперь он понимал: поступил правильно. Последняя попытка подражать Рудольфу Валентино обернулась провалом — тогда всё пошло наперекосяк. А сегодня… Сегодня он твёрдо решил: этот день должен запомниться Шарлотте. Тихий, тёплый, идеальный. — Боже, будто я не была здесь вечность, — прошептала она. — Не могу не согласиться, — сдержанно улыбнулся Аластор. — Сам не приходил сюда… лет восемь, наверное. — Как так? — Мама водила меня в свои выходные, — признался он, слегка запинаясь. — Я всегда умолял её зайти в Дом с привидениями, а она только смеялась и говорила, что я тут же выбегу с рёвом. — И? — Она была права. Каждый раз. Но мне всё равно нравилось. — Очень на тебя похоже, — рассмеялась Шарлотта. — А я даже не смотрела в сторону Дома с привидениями. Меня завораживали акробаты. То, как они бросали вызов гравитации, будто сама природа для них — не указ… Это казалось чудом. А моя дорогая обожала разглядывать их костюмы. — Та самая подруга, о которой ты рассказывала? Если, конечно, не слишком бесцеремонно… — Аластор тщательно подбирал слова. Последнее, чего он хотел, — задеть её или невольно всколыхнуть боль. Шарлотта помолчала лишь мгновение, прежде чем ответить: — Да. После болезни она слишком ослабла, чтобы гулять… Так что последний раз я была в Испанском Форте очень давно. Мне просто… не хотелось приходить сюда одной. — Теперь ты не одна, Шарлотта. Он осторожно взял её руку — хрупкую, холодную, но удивительно мягкую. От неожиданности она едва заметно вздрогнула. Видеть её такой — без надменной маски, без ироничных колкостей — было почти невыносимо. Вся её бравада рассыпалась, обнажив то, что она так упорно скрывала: испуганную, одинокую девочку, жаждущую тепла, но не осмеливающуюся в этом признаться. Медленно, будто боясь спугнуть, Аластор поднял руку к её лицу и аккуратно провёл пальцем по мокрой щеке. Она застыла, словно статуя. В её глазах появилось что-то новое — глубокая тоска, пустота, будто перед ней внезапно распахнулась неведомая истина. Он снова коснулся её кожи, на этот раз тыльной стороной ладони, и в её взгляде появилась осознанность. Шарлотта накрыла его ладонь своей, сжала, и опустила их соединённые руки. — Зови меня Чарли, Аластор. Давай станем другими. Хотя бы на миг. Хотя бы на день.

***

Аластор и Шарлотта неспешно прогуливались по парку, их пальцы были переплетены в тёплом, почти неосознанном жесте. Они уже успели опробовать все развлечения, что предлагал Испанский форт, включая скрипучие деревянные американские горки — огромную, опасно расшатавшуюся конструкцию, напрочь лишённую намёка на безопасность. Именно туда Шарлотта уговорила его забраться. Аластор до сих пор чувствовал, как по спине пробегает дрожь при воспоминании о ненадёжных ремнях, едва удерживавших их на месте, и вагонетках, что с грохотом мчались по дребезжащим рельсам. Возвращение на твёрдую землю стало для него настоящим блаженством. Шарлотта же смеялась — то ли от адреналина, то ли от его бледного вида. — Ты выглядел так, будто вот-вот примешь мученическую смерть, — ухмыльнулась она, поправляя выбившуюся прядь волос. — Это не страх, а проявление здравого смысла, — парировал он. — Твоя храбрость граничит с безумием. Она лишь фыркнула, но Аластору было не до шуток. После унизительного зрелища на горках ему отчаянно хотелось вернуть себе достоинство. И случай представился тут же. Среди пёстрых палаток с играми одна особенно привлекла его внимание: за скромную плату можно было сразиться с «великанами» и выиграть приз. Правда, великаны оказались всего лишь вращающимися деревянными мельницами с длинными лопастями, а оружием — хлипкое копьё. Но разве подобная мелочь остановит настоящего рыцаря? — Подожди здесь, — торжественно сказал он Шарлотте, указывая на безопасное расстояние. Та приподняла бровь: — Ты серьёзно собираешься… — Страх — удел слабых, — перебил он, принимая героическую позу. Шарлотта вздохнула и скрестила руки: — Ладно. Умри славной смертью. Аластор не удостоил это комментарием. Вместо этого он крепче сжал копьё, вскинул его и с боевым кличем ринулся в атаку. Лопасти, до этого лениво вращавшиеся, вдруг резко ускорились. Дерево заскрипело, воздух завибрировал, но Аластор не дрогнул. Он видел только цель — и взгляд Шарлотты: то ли восхищённый, то ли встревоженный. Этот взгляд придавал ему сил. Удар. Копьё вонзилось в лопасть — и тут же было вырвано из его рук. Деревянный рычаг без труда переломал древко, разметав щепки. Аластор попытался отступить, но нога предательски соскользнула, и он рухнул на землю, оглушённый и покрытый пылью. Тишина. Затем — шаги. — Механизм выключен, — раздался голос Шарлотты где-то сверху. Аластор приподнялся на локте, моргая. Шарлотта стояла над ним, одной рукой опираясь на мельницу, а в другой... держала плюшевого оленя? — Ты... выиграла его? — хрипло спросил он. — Угу. Пока ты сражался с ветряными мельницами, я просто кинула мячик в цель. Аластор закрыл лицо руками. — Я пал в бою. Прости, моя леди, я недостоин… И тогда она рассмеялась. Этот смех — лёгкий, звонкий, как первый весенний ветерок, — разлился вокруг, заставив его сердце сжаться. В нём не было ни насмешки, ни иронии. Только чистая, искренняя радость. Возможно, именно в этот момент он понял, что проиграл куда более важную битву. Шарлотта, при всей своей остроте языка и прямолинейности, была женщиной сдержанной. Её улыбки чаще напоминали усмешки, смех — короткий выдох через нос. Искренний, открытый смех, идущий от самого сердца, был в её жизни редкостью. Обычно он звучал приглушённо, с чуть заметной меланхолией, будто смеялась не она сама, а тень той девушки, которой могла бы стать. Но сейчас… Сейчас её смех звенел, как хрустальный колокольчик, наполняя воздух между ними чем-то тёплым и хрупким. Он вырывался наружу вместе с лёгкими подпрыгиваниями на месте, с сиянием в глазах, которое развеяло привычную усталость в её взгляде. Казалось, на миг с неё слетели все маски, оставив лишь чистую, ничем не омрачённую радость. Аластор лежал на песке, в пыли и мелких царапинах, с разбитым самолюбием — и улыбался. Да, он проиграл это глупое состязание. Но разве могла сравниться игрушечная победа с тем, что он только что увидел? Он не был проницательным человеком — и в этом честно признавался себе. Но даже с его талантом попадать в самые нелепые ситуации, он не был полным дураком. Разве что... избирательно бестолковым. Особенно когда пытался выглядеть героически. Он не был Казановой. Не был таинственным незнакомцем с томным взглядом. Не был тем самым «настоящим мужчиной» из дешёвых романов. Он был... просто Аластором. Неуклюжим, временами смехотворным, вечно попадающим в дурацкие положения. Но если именно это — его нелепые провалы, его комичные поражения — могли вызывать у неё такой искренний смех... Тогда он был готов терпеть любые унижения. Готов снова и снова валяться в пыли, лишь бы ещё раз услышать этот смех. Потому что в эти моменты он не чувствовал себя неудачником. Он чувствовал себя человеком, который подарил любимой женщине частичку счастья. — Мой храбрый герой, — фыркнула Шарлотта, крепче прижимая к груди плюшевого трофея. Её глаза всё ещё сияли весельем. — После такого подвига тебе точно нужно подкрепиться. Как насчёт тех ларьков? — Она кивнула в сторону ряда палаток, откуда доносились соблазнительные ароматы жареного мяса и сладкой ваты. В ответ раздалось предательское урчание, как раз в тот момент, когда Аластор собирался начать благородную речь. Шарлотта закатила глаза, но уголки её губ предательски дрогнули вверх.

***

Когда Аластор наконец добрался до ларька с едой, голод накрыл его с такой силой, что в глазах потемнело. Каждая секунда в этой очереди превращалась в пытку: дразнящий аромат жареного мяса, сладковатый дымок карамели и аппетитное шипение масла сводили его с ума — он чувствовал себя грешником, обречённым вечно созерцать недосягаемые яства. Но по-настоящему его поразила Шарлотта — обычно сдержанная и элегантная, она в этот день набрасывалась на угощения с почти детской жадностью. То и дело тянула его к новым ларькам: то хрустящие пончики в сахарной пудре, то карамельные яблоки (где она вообще их нашла в это время года?). Аластор, разумеется, без возражений оплачивал её капризы, хотя и начал украдкой проверять, сколько осталось денег. Но стоило увидеть, как она, забыв о привычной чопорности, размазывает по щеке облачко розовой сахарной ваты — и он был готов отдать последний цент. — Ты… не подавись, — пробормотал он, когда она закашлялась, прикрывая рот алым платочком. Впервые в жизни он был не единственным, кто выглядел нелепо с едой на лице. И в этом была своя особая прелесть. Шарлотта — всегда безукоризненная, чуть отстранённая — сейчас резвилась, как девочка на своей первой ярмарке. Смеялась, вытирала липкие пальцы о платок, её глаза сияли, а в движениях не осталось и тени усталости. Она выглядела... счастливой. По-настоящему. И Аластор поймал себя на мысли, что готов на всё, чтобы сохранить этот свет в её глазах — навсегда. Оглушительный бах! вырвал его из размышлений. Он вздрогнул, по привычке ожидая худшего, но оказалось, что это всего лишь фотограф — бойкий паренёк с тяжёлой камерой, предлагавший «запечатлеть лучшие моменты» Шарлотта уже тянула его за руку, глаза горели азартом. — Пойдём! — прошептала она, и он, не сопротивляясь, позволил ей увлечь себя. Фотограф, освободившись от предыдущей пары, взглянул на них с прищуром и начал командовать, как встать. Аластор нервничал — последний раз он позировал для снимка, наверное, ещё в детстве, на коленях у матери. Зато Шарлотта, похоже, чувствовала себя в своей стихии. Прежде чем он успел опомниться, её рука уверенно обвила его талию, притянув ближе. — О-о-о, вот это я понимаю! — присвистнул фотограф. Аластор растерянно посмотрел на неё, но в ответ увидел только дерзкий огонёк в её глазах. Вызов. И он его принял. Его пальцы скользнули чуть ниже её талии, прижимая её ближе. Откуда взялась эта внезапная смелость — он и сам не знал. Но в груди шевельнулось что-то новое: тёплое, волнующее, почти пугающее. — Мне нравится эта твоя сторона, — прошептала Шарлотта, и её голос, низкий и чуть насмешливый, вызвал мурашки по его коже. Она повернулась к объективу и вспыхнула ослепительной улыбкой, прижав к себе плюшевого оленя — того самого, которого спасла от «кровожадных» ветряных мельниц вместо него. Полчаса спустя фотография оказалась у Аластора. Она словно излучала радость — чистую, концентрированную, без примеси. На снимке они выглядели как молодожёны: растрёпанные, живые, сияющие. Даже в чёрно-белых тонах был виден её румянец, а в его взгляде — неподдельное восхищение дамой рядом. Позже он вставит фото в рамку и повесит на стену — чтобы каждый раз, возвращаясь домой усталым, видеть этот миг счастья. Словно они и правда — самая счастливая пара по эту сторону Миссисипи. Поблагодарив фотографа, он вернулся к Шарлотте. Она сидела на скамейке, потягивая воду из бутылки и наслаждаясь прохладой в тени деревьев. Уставшая, но довольная, она жестом пригласила его рядом. Он сел, передал один из отпечатков — их пальцы соприкоснулись. На мгновение. Но этого оказалось достаточно. В этом лёгком прикосновении — в её холодной коже, едва коснувшейся его — было что-то такое, от чего Аластор не хотел отстраняться. Не хотел отпускать. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Его рука сама собой нашла её ладонь, покоящуюся в складках батистовой юбки. Он осторожно поднял её кисть, кончиками пальцев исследуя каждый изгиб. Кожа — тонкая, почти прозрачная, с голубыми венами — была нежнее шёлка. Изящная, созданная скорее для алтаря, чем для повседневной жизни. Когда он раздвинул её пальцы, его собственные легли в них, будто на своё законное место. Он опустил их соединённые руки и встретил её взгляд. Близко — так, что её дыхание касалось его щеки. Её грудь вздымалась, глаза затягивали в себя, как в омут. Мир замер. Даже птицы, казалось, стихли. Он наклонился ближе, коснулся её лица… И вдруг — что-то белое. Маленькое. Липкое. Чёрт возьми. Конечно, удача никогда не была его союзницей, но чтобы именно в этот момент? Какой-то нахальный голубь решил, что его голова — идеальный плацдарм для атаки. Аластор выругался сквозь зубы и потянулся вытереть пятно. — Кажется, у тебя случился небольшой инцидент, — фыркнула Шарлотта, наблюдая за его гримасой. Будь он на её месте — наверное, тоже бы смеялся. Если бы только не жалко было собственные волосы. — Иди сюда, я помогу. — Спасибо, Чарли, — выдохнул он обречённо. И в следующий миг она, не моргнув, вылила на него всю бутылку воды. — ЭТО ЕЩЁ ЗАЧЕМ?! — взревел он. — А ты хотел подхватить криптококкоз? Или гистоплазмоз? Умереть из-за голубя — не самый романтичный финал, милок. — Я... предпочёл бы уйти менее трагично, чем жил, — пробормотал он, пока вода струилась с его головы на скамейку. — Было бы мило, — усмехнулась она и взъерошила его мокрые волосы. — Знаешь, так даже лучше. Тебе ничего не нужно менять, Аластор. Он улыбнулся. Её слова согрели изнутри, как глоток горячего чая в промозглый вечер. Он цеплялся за каждый её комплимент — ведь годами ему не хватало даже крошки признания. Возможно, именно эта нехватка и превратила его в человека, разбирающего каждое слово по атомам в поисках подвоха. Но с Шарлоттой всё было иначе. Он не верил, что такая женщина могла искренне находить в нём что-то хорошее. Но её слова — тёплые, твёрдые, как луч солнца сквозь тучи — постепенно растопили недоверие. С её поддержкой он чувствовал, что действительно способен на всё. Вдруг Шарлотта вскочила со скамьи, словно пружина, и с детским восторгом указала на пёстрый шатёр у края парка. — Смотри, цирк! Мы обязательно должны сходить! — Значит, ты уже отдохнула, Чарли? — рассмеялся Аластор, вставая и нарочно встряхнув головой. Капли дождём брызнули в её сторону. Она вздрогнула и округлила глаза — как благородная кошка, попавшая под внезапный дождь. Месть была восхитительной.

***

Войдя в шатёр, Аластор погрузился в кромешную тьму. Сердце сжалось от тревоги, в ушах зашумела кровь. Неуверенно ступая по неровному грунту, он крепче прижал к себе Шарлотту — будто боялся, что тьма поглотит её. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь приглушённым шорохом: казалось, реквизит расставлялся сам собой. Едва они нашли свои места и опустились на жёсткие скамьи, как шатёр взорвался: оглушительный рёв труб, грохот барабанов — и в следующее мгновение ослепительный свет хлестнул по глазам, как нож. — Дамы и господа! Вот момент, которого вы ждали! Мир закружился в калейдоскопе пурпура, индиго и золота. Вихрь сверкающих оттенков затопил всё вокруг. Аластор лихорадочно впитывал эту роскошь, но чем дольше смотрел, тем сильнее ощущал — это лишь хрупкая иллюзия, готовая в любой миг рассыпаться в прах. Аплодисменты сливались с музыкой, превращаясь в единый оглушительный гул — гул восторга, гул безумия. — Расслабьтесь и наслаждайтесь величайшим шоу Луизианы! Под куполом парила воздушная акробатка — лёгкая, как ветер. Казалось, гравитация для неё — пустой звук. Её костюм был усыпан стразами, сверкал так ярко, что казался звёздным небом среди хаоса прожекторов. Она опустилась на мат с кошачьей грацией и тут же исчезла в вихре танцующих тел, извивавшихся в ритме, что заставлял кровь бежать быстрее. И вдруг — они расступились. На сцену вышел мужчина в ярком фраке, уверенно крутя трость. Один звонкий удар по полу — и шатёр замер. — А теперь встретьте наших уродцев! Мир перевернулся. Свет потускнел. Золото померкло. Смех толпы исказился, обернувшись гротескным хохотом. Лица зрителей исказились — будто это они и были монстрами. Аластор почувствовал, как проваливается по ту сторону зеркала, туда, где красота гниёт, а уродство — норма. Он сглотнул и беспомощно сжал руку Шарлотты. Но та не шелохнулась. Смотрела на сцену широко раскрытыми глазами — восторженно, зачарованно. А Аластора прошиб холодный пот. Они выходили один за другим. Девушка с вывернутыми коленями, ползущая, будто никогда не знала, что значит стоять. «Человек-слон», чья кожа напоминала потрескавшуюся древесную кору. Альбинос, чья кожа обгорала даже под светом луны. Они не выбирали быть уродцами. Мир сделал их аттракционом. Аластор оглянулся — и с ужасом понял: никто не разделял его отвращения. Публика либо заворожённо следила, как Шарлотта, либо притворялась — прикрывая глаза, но жадно заглядывая сквозь пальцы. Восторг, замаскированный под шок. Голодный интерес, затянутый в приличие. Очарованные мраком. Те, кого природа обрекла на вечные муки, — и, возможно, даже не осознавшие этого, ибо ничего, кроме боли, не знали. Они смеялись и хлопали, пока девушки с лишними ногами и мужчины без рук ковыляли по сцене. Их любили. За их уродства. Но почему тогда, столкнувшись с малейшим отличием на улице, эти же люди отворачиваются с отвращением? Унижают, презирают, требуют исчезнуть? На сцене экзотичность — диковинка. В жизни — приговор. Аластора затошнило. Это было не то место, где он хотел быть. Не то место, где должен быть кто-либо. Он выбежал прочь, не оглядываясь. Прочь от монстров — на трибунах. Он рухнул на скамью, пытаясь отдышаться. Вечерний ветер остужал кожу, но не гасил пламя внутри. — О, Аластор! Убегать посреди представления — как невежливо. Особенно такого… уникального. Он не ответил. Её голос звучал, будто сквозь воду. — Жаль, что мы не остались до конца. Может, даже заглянули бы за кулисы — увидеть их поближе! Шарлотта или не заметила его состояния, или ей было всё равно. Голова гудела, каждое слово било, как молот. — Думаю, это было бы неправильно, — его голос прозвучал глухо. — О-о-о? Или ты испугался, Аластор? — её хищная улыбка растянулась ещё шире. — Того, как природа уродует? — Не природа. Люди. Это человеческая натура уродлива. Он сорвался. Он знал, сколь ужасен был путь, пройденный Шарлоттой, — и потому не винил её. Но он был другим. Он не мог мириться с чужой болью. — Именно поэтому редкие случаи, когда гнилая душа скрыта в уродливом теле, так… завораживают. — Внешность не отражает душу! — О, я знаю. Но даже в телах монстров ты видишь людей, не так ли? А люди — порочны. Прекрасные роковые женщины, добрые квазимодо — все одинаковы. — Я не об этом! Никто не должен жить так. Быть униженным, осмеянным. Они — не экспонаты. Они живые. Страдающие. Мы должны помогать им, а не... Слова иссякли. Горло сжалось, глаза заслал горячий туман. Он судорожно хватал воздух. Почувствовал прикосновение — и отшатнулся, дрожа. — Всё хорошо, Ал. Всё хорошо… Шарлотта говорила едва слышно, но её голос был тёплым. Аластору стало стыдно за свою слабость — но только на миг. Она протянула руку — неуверенно, колеблясь — и почти коснулась его. Губы приоткрылись, будто она собиралась что-то сказать… но слова не родились. В её глазах были одни лишь вопросы — без ответов. Тишина между ними стала густой, почти ощутимой. И тогда, осторожно, будто боясь спугнуть хрупкий покой, Шарлотта опустила ладонь на его голову. Её пальцы вплелись в волосы — нежно, почти исцеляюще. Он не сопротивлялся. Огонь в груди начал стихать. Гул в ушах утих. Мысли замедлились. Он лежал у неё на коленях — и впервые за долгие годы чувствовал себя в безопасности. Он закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Время исчезло. Сколько прошло — минуты? Часы? Весь мир вокруг замер, утонул в бархатной тьме, пока звёзды молча смотрели сверху. Аластору не хотелось, чтобы это заканчивалось. Этот покой — редкость, почти забытое чувство. И он цеплялся за него, как утопающий за соломинку. — Аластор? — её голос разорвал тишину. Мягко, как шёлк. — М-м? — Пойдём со мной.

***

Выбор места Шарлотты был, мягко говоря, озадачивающим. Аластор пообещал доверяться ей, но когда после долгой прогулки по улочкам Кресент-Сити они остановились перед «Паласом» на Бэйсин-стрит, он едва сдержал недоумённый вздох. Из-за резных дубовых дверей доносились приглушённые, игривые переливы регтайма, словно дразнящие прохожих обещанием веселья и забытья. «Из всех возможных мест…» Это было «последнее» заведение, куда он бы зашёл по своей воле. Не только из-за недавних событий, но и потому, что его любимый клуб в городе вряд ли ассоциировался с такими людьми, как Шарлотта. Откуда она вообще узнала об этом месте? Зачем привела его сюда? — Ты позволил мне на один день быть кем-то другим, — тихо сказала она, уловив его растерянный взгляд. — А теперь позволь мне помочь тебе вспомнить, кто ты есть. Аластор медленно оглядел знакомые стены. Воздух был густым от запаха табака, дешёвого виски и человеческого тепла. Этот мир был ему знаком. Когда-то он и Тони, ещё мальчишки, пробирались сюда, нацепив пиджаки с чужого плеча. Хозяин выгонял их с метлой, грозясь «отлупить как сидоровых коз», но они возвращались. «Палас» стал их прибежищем — здесь они смеялись до слёз, а в плохие дни глушили горечь крепким виски. Потом пришла взрослая жизнь. Обязанности взяли верх, несмотря на протесты Тони. (Впрочем, если быть честным, именно он тогда платил большую часть аренды их общей квартиры.) Визиты в клуб стали редкостью. А потом появилась она. Мимзи. Певица из «Паласа». Даже когда он уже учился в Тулейне и не имел времени на развлечения, её настойчивое «Ты же придёшь, да?» раз за разом заставляло его возвращаться. Он поднял глаза на сцену — и, конечно, она была там. В лучах софитов Мимзи сияла, словно редкий алмаз, отполированный временем. Её голос — то бархатный, то звенящий — лился мощно и легко, а каждый жест, каждый взгляд притягивал взгляды, как магнит. Неудивительно, что зал был полон: её талант и харизма гипнотизировали, заставляя зрителей забыть обо всём на свете. Аластор обернулся к Шарлотте, поймав её самодовольную ухмылку. Она явно наслаждалась его реакцией — а может, даже испытывала облегчение после своего рискованного и довольно странного поступка. Он всё ещё не чувствовал себя в норме (как бы он мог?), но весёлая атмосфера клуба действовала на него, как бальзам. Воспоминания, в которые он окунулся, на этот раз были приятными; а теперь, создавая новые — уже со Шарлоттой, — он ощущал что-то… особенное. Не успел он опомниться, как она схватила его за руку и потащила на танцпол. Аластор всё ещё не был уверен в себе и не в настроении, но отказать ей не смог бы, даже если бы она дала ему выбор. Как он мог, когда она горела таким энтузиазмом? Хотя разум Аластора уже сдался под напором её энергии, его дрожащие ноги явно знали лучше и отказывались сотрудничать. Он спотыкался, шатался, наступая не только на свои ноги, но и на её изящные туфельки. Большую часть времени Шарлотте удавалось уворачиваться, грациозно прыгая в сторону, но его неловкость сегодня была поистине непревзойдённой. Он взглянул на неё с извинением: в обычное время он танцевал куда лучше. Просто сегодня… явно не его день. Поражённый собственной неуклюжестью, он отпустил её руку и сделал шаг назад. — Расслабься, Аластор! — её голос перекрыл задорные ноты регтайма, выстукиваемые пианино в сопровождении духовых. Она крутанулась, выполнив безупречное тройное па, и снова оказалась перед ним. Аластор вскрикнул, когда она снова схватила его и потащила в центр зала. Но на этот раз её подход был… иным. Все девушки, с которыми он танцевал прежде — будь то искусные танцовщицы или неумехи, — следовали его ведению. Это было негласное правило, которое никто не нарушал. А потом появилась Шарлотта. Наглая, дерзкая Шарлотта, которая дёрнула его, заставив закружиться, а затем ловко перехватила ритм. Она двигалась с такой лёгкостью, будто вести в танце — её вторая натура. Аластор, ошеломлённый, позволил ей управлять — и в этом было что-то удивительно… волнующее. — Где ты научилась так свинговать? — Дорогой, девушка — это не только опера и фешенебельные рестораны. Поверь, у меня ещё много талантов, которые тебе предстоит раскрыть, — она дёрнула его за галстук-бабочку, притянув так близко, что он почувствовал её дыхание. Озорно сверкнув глазами, она стремительно отпрянула. «Ах, вот как мы играем?» Уверенно Аластор шагнул вперёд, обхватив её руку за спиной. Шарлотта удивлённо взглянула на него, но тут же подстроилась, когда он снова взял верх. Они синхронно двинулись в тройном шаге, и она инстинктивно сделала лишний поворот, её юбка взметнулась, как крыло бабочки. Аластор притянул её к себе, ощутив тепло её тела. Сердце Шарлотты бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Капля пота скатилась по её щеке, но её шаги оставались лёгкими, а движения — неистовыми. Она кружилась, бросая ему вызов — «поспевать за ней» И он бросился в этот вихрь. Их танец становился дерзким, грациозным, стремительным. Всё вокруг исчезло — остались только ритм и движение. Но когда Аластор скользнул взглядом по сцене, где Мимзи по-прежнему царила в лучах всеобщего внимания. Ее слава не меркла, но в тот миг, когда их глаза встретились — всего на секунду, — он уловил в ее взгляде тень боли. Он знал ее: она никогда не позволяла личным чувствам нарушить выступление. И сейчас, словно в отчаянной попытке заглушить их, она вложила всю бурю эмоций в песню, которая мощно звучала под сводами Паласа. Аластор прикусил губу. Внезапная волна вины накрыла его, хотя… разве он сделал что-то дурное? Ну, пришел с Шарлоттой в клуб Мимзи — и что? Она не владела этим местом, да и ничего предосудительного между ними не было! И все же оставаться здесь больше не хотелось. Он взял Шарлотту за руки, покружил ее еще несколько раз, уводя все дальше от танцпола. Она удивленно приподняла бровь, но без слов позволила ему вывести себя через боковую дверь. Улица встретила их прохладным ветерком. Тротуар Бэсин-стрит не помешал им продолжить танец — они то отдалялись, то снова сходились, будто связанные невидимыми нитями. Аластор обхватил ее стройную талию и легко поднял в воздух, словно она и вправду была невесомой. И в этот момент хлынул дождь. Шарлотта рассмеялась, спрыгнув на землю. Мелкие капли сверкали в ее волосах, пока она кружилась, подпрыгивала через лужи, вздымая юбку, словно бабочка, пойманная в серебристую сеть дождя. Аластор напевал в такт музыке, еще доносившейся из-за стен Паласа, но теперь приглушенной, словно отзвук другого мира. Холодные капли на разгоряченной коже, ночной бриз, смешивающийся с их дыханием, — все это слилось в одно блаженное мгновение. Постепенно их движения замедлились. Аластор притянул Шарлотту к себе, и они закачались в такт тихой мелодии, которую играла для них сама ночь. Она прижалась к его груди, а он обнял ее крепче, ощущая, как хрупкое тело Шарлотты отзывается на каждое его движение. Она была загадкой, которую он не мог разгадать. Шарлотта пугала его — своей безрассудностью, своей игрой с опасностью, — и в то же время казалась такой беззащитной. Она обжигала и исцеляла, смеялась над правилами, но с ним была искренней, как никто другой. Его разум отказывался понимать ее, но сердце… сердце принимало без условий. Оно любило. Глубоко, безумно, с наивной страстью первой любви. Шарлотта подняла на него глаза — в них читались нежность и тоска, и этого мимолетного мгновения ему уже было мало. Сколько бы он ни держал ее в объятиях, как бы ни прижимал к себе, этого казалось недостаточно. Он хотел большего. Хотел согревать ее, защищать, раствориться в ней… Было ли это слишком? Возможно. Но сейчас, на этом пустынном бульваре, где фонари мерцали сквозь пелену дождя, все его сомнения рухнули. Страх отвержения, боязнь неизвестности — все растворилось в одном порыве. Он прикрыл ее раскрасневшееся лицо дрожащими ладонями и поцеловал. Неумело, страстно, отчаянно. Ее губы были влажными и горьковатыми, как миндаль, но для него этот вкус стал слаще меда. Аластор запустил пальцы в ее волосы, углубляя поцелуй, и услышал ее тихий вздох. Шарлотта внезапно отстранилась. Сердце Аластора сжалось. Он переступил границу? Испортил все? Он уже собрался извиниться, но она резко потянула его к себе — и ответила с такой яростью, что весь мир вокруг перестал существовать. Ее холодные, миниатюрные руки обвили шею Аластора, удерживая его на месте, а пальцы скользнули по его губам, будто пытаясь утолить давний голод. В отличие от него, Шарлотта не была потеряна — она наслаждалась каждым мгновением, поглощала его с жадностью женщины, изголодавшейся по ласке. По жажде любить и быть любимой. И вдруг — замерла. — Шарлотта? — Аластор нахмурился, осторожно сжимая ее плечи. — Что случилось? Я… прости, не знаю, что на меня нашло… Она резко отстранилась. В ее глазах стоял туман, а пальцы дрожали, прикасаясь к обожженным губам. — Не извиняйся. Потому что я… я тоже хочу тебя. Боже, как же я хочу. Но это… этого не должно быть. Я не имею права. Не прощай меня. Пожалуйста, никогда не прощай, Аластор. Его сердце оборвалось, когда ее силуэт растворился в темноте, и только стук каблуков по мостовой еще долго эхом отдавался в пустоте. Мысли метались, обрывочные, невысказанные, но ни одну он не мог удержать. Еще минуту назад он был счастлив — а теперь в груди зияла черная пустота. Одиночество. Снова — острое, невыносимое, всепоглощающее. По камням застучали капли. Дождь? Или это он сам раскаивается в молчании?