Часть 8 Повешенный

Понедельник, 11 сентября 1916 года

Неделя после дня с Шарлоттой выдалась… невыносимой. Аластор чувствовал себя разбитым, сердце было растерзано, а ум – в полном смятении. Часами он лежал на кровати, слушая пластинки и уставившись в деревянный потолок, тщетно пытаясь найти хоть какое-то логичное объяснение случившемуся. Как ни странно, поиски оказались безрезультатны; единственное, что ему удалось обнаружить – это короеды, усердно точившие его потрепанный потолок.

♫ Генри Бёрр — *Last Night Was the End of the World* (1913) ♫

Last night the stars were all aglow

(Прошлой ночью все звёзды сияли)

Last night I loved, I loved you so

(Прошлой ночью я любил, так сильно любил тебя)

My heart was glad for you were near

(Моё сердце радовалось, что ты рядом)

I held your hand and called you dear, my dear

(Я держал тебя за руку и называл дорогой, моей дорогой)

And then the stars grew dim and cold

(А потом звёзды померкли и остыли)

The moon grew pale, my heart grew old

(Луна побледнела, моё сердце состарилось)

My dream is o’er, to live no more

(Моя мечта сбылась, я больше не живу)

Last night was the end of the world

(Прошлой ночью наступил конец света)

Последние ноты песни растворились в тишине, и в ушах Аластора вновь отчетливо прозвучали слова Шарлотты, сливаясь со стуком ее каблучков. Несмотря на то, что сказала она, он не мог не винить себя. Как ни крутил события, под каким углом ни смотрел – неизменно приходил к выводу: виноват он. Аластор не мог простить ее, потому что прощать было нечего – единственным непростительным был он сам. Даже если понять до конца, «почему» он причинил ей столько боли, ему не удавалось. «Может, она просто не была готова?» Первая версия, пришедшая в голову, не выдерживала критики. Ведь она не просто не сопротивлялась – отвечала с такой же яростью, если не сильнее. Сама Шарлотта сказала, что хотела этого, и у него не было оснований ей не верить. «Или он был так плох в поцелуях?» Ну, то есть… Боже, оглядываясь назад, Аластор был уверен, что скорее ужасен, чем прекрасен, но не настолько же, чтобы женщина в ужасе убежала! Более того, будь это так, Шарлотта не наклонилась бы к нему сама – оттолкнула бы сразу, и они не целовались бы… ну, столько, сколько целовались. Яростный отказ ранил Аластора до глубины души, но не заставил меньше заботиться о ней. Шарлотта по-прежнему оставалась ему близка, очень близка. Его терзала тревога: как она? Справляется ли лучше, чем он? Он отчаянно хотел прояснить воздух между ними – если она сама не против. И потому каждый день становился борьбой. Битвой с самим собой, чтобы не сорваться к ее дому, не увидеть, не заговорить. Разум, однако, подсказывал: навещать Шарлотту сейчас – худшая из идей. Учитывая его главный страх (и, вероятно, ключ к ее поведению) – непреднамеренное нарушение границ – вторгаться в ее пространство так скоро казалось верхом бестактности. Мало того – Аластор сомневался, что сумеет сохранить самообладание и не устроит сцену прямо у ее порога. Жалко? Знает. Но опасения обоснованы: раз за разом он доказывал, что в эмоциях думает чем угодно, только не головой. Последнее, что ей нужно – сочные сплетни по всему Аптауну о безумном отвергнутом возлюбленном доктора Магнэ. Нет уж, этого Аластор не допустит. Навязчивость в таких обстоятельствах могла обернуться катастрофой, последствия которой он не хотел испытывать на себе. Однако оставались вещи, которые требовалось выяснить. И когда первая, самая острая волна горя схлынула, Аластор вновь погрузился в водоворот расследования – отличное средство отвлечься от… прочих проблем. Прошло немало времени с их с Мимзи вылазки в Хьюстон. Хотя Тома он так и не встретил, в каком-то смысле ему было жаль этого человека, несмотря на его связи и поступки. Аластор все еще хранил в себе крупицу веры: никто, особенно в столь юном возрасте, не заслуживает смерти столь жестокой и ужасной. Неудивительно, что когда мысли не занимала Шарлотта и мучительный разбор ее поступков, его ум целиком поглощал поиск неуловимого убийцы. «Странного» убийцы, да. Но отнюдь не беспрецедентного. Метод поразительно напоминал почерк Джека Потрошителя – того самого, что все еще на свободе и, Аластор не сомневался, войдет в историю как самое громкое нераскрытое дело. Визитная карточка обоих – извлечение органов. Причины, конечно, неизвестны, но в случае Джека психиатры предполагали глубокую ненависть к женщинам – раз уж он вырезал матки и почки. Некоторые видели мотив в извращенном толковании Библии. В те времена почки считались вместилищем совести, эмоций, самой души – подобные представления жили во многих культурах. Вспомнить хотя бы судьбу Прометея, обреченного на вечные муки с вырываемой орлом печенью за дерзость перед Зевсом. «Их» убийца, подобно Джеку, лишал жертв органов со схожей символикой – сердец, костного мозга и, конечно, печени. Но, в отличие от лондонского маньяка, человек, за которым охотился Аластор, не выбирал жертв по какому-то явному признаку; никакой связи между его матерью и Томом Тренчем он проследить не мог. Исключало ли это религиозный мотив? Аластор так не считал, особенно учитывая высокую вероятность использования органов в каком-то ритуале. Хотя это была не единственная версия. Вся эта мистическая подоплека могла быть лишь дымовой завесой, чтобы увести следствие в сторону, пока убийца работал на преступный синдикат, ставя неэтичные медицинские опыты, или же был банальным каннибалом с пристрастием к человечине. Как ни ужасно это звучало. Будь у них свидетели, хоть один, определить мотив было бы проще – но свидетелей не было. Единственная зацепка – Клементина, крайне подозрительная особа, единственная нить, связывавшая дела его матери и Тома. После того как вскрылись подробности гибели Тренча, ее искренний (как она утверждала) интерес к столь заурядному человеку казался еще менее правдоподобным. Разумеется, она его использовала. Но для чего? Личные ли это были цели, или она была лишь пешкой в чужой игре? Возможно, она была роковой женщиной, тесно связанной с убийцей, его верной сообщницей и отвлекающим маневром. Если она играла такую роль, неудивительно, что найти ее не удавалось – по крайней мере, не прибегая к противозаконным мерам, а они с Мимзи договорились: это – крайний вариант. Пока же оставалось одно место, где еще можно было искать зацепки. То, чего Аластор боялся и потому откладывал изо всех сил. Его собственное прошлое.

***

Если бы Аластор мог просто щёлкнуть пальцами и вызвать из небытия все ужасы той ночи, когда жестоко убили его мать – поверьте, он бы сделал это не раздумывая. Хотя травматическая амнезия была не его виной, а лишь защитой напуганного детского сознания, он не мог избавиться от чувства вины. Он подвёл её. Не сумел защитить. Не смог сделать даже самого простого – помочь следствию, когда это было так необходимо. Полностью беспомощный. Совершенно бесполезный. Поэтому, раз собственная память была для него закрытой дверью, ему приходилось искать другие пути в прошлое. Пути, которые, возможно, хранил дом, где прошли его подростковые годы. Протестантский приют для сирот. Аластору не раз твердили, что он должен быть благодарен судьбе за крышу над головой и добрых людей, приютивших его, в отличие от множества других беспризорников, особенно учитывая, что он даже не был протестантом. Справедливости ради, он не спорил – утверждение было верным по сути. Но годы на Констанс-стрит стали для него адом. Не из-за воспитателей – те были святыми – а из-за других детей. Аластор пришёл туда с разбитой душой, и если бы не Энтони, постоянные издевательства и травля, вероятно, довели бы его до самого страшного греха. Возвращаться туда, даже ненадолго и уже взрослым, не было ни малейшего желания. Однако его документы, всё ещё пылящиеся в архивах приюта, могли хранить крупицы информации, важной для него. Аластор не знал, что именно искать. На этом этапе любая зацепка, малейший намёк были бы бесценны. С тяжёлым вздохом он постучал в знакомую дверь. — «Dio mio», кого это к нам принесло! Не обманывают ли мои старые глаза, или это мой дорогой «patatino?» Как же ты вымахал! — Здравствуйте, синьора Николетта, — улыбнулся Аластор пожилой женщине в старомодном чепце. Он с теплотой вспоминал всех работников приюта, но никто не был ему так дорог, как эта хрупкая сицилийка. Она стала бабушкой для Энтони, а значит – и для него. С тех пор, как они подружились, она взяла Аластора под своё крыло. Прятаться под лестницей больше не было нужды – на её кухне всегда ждало тёплое местечко. И, как подобает любой «nonna», она не уставала пичкать его брускеттами, канноли и бискотти. Ему больше не приходилось жадно набрасываться на еду, опасаясь, что её отнимут. Он больше не ложился спать голодным. Всё – благодаря её бесконечной доброте. — Что привело тебя обратно, маленький проказник? «Mamma mia», спасибо небесам, я как раз испекла кассату! Пошли, пошли! Ах, ты такой худой, мне нужно тебя хоть на кусочек соблазнить! — Спасибо, синьора, — рассмеялся Аластор, глядя, как тучная старушка торопливо засеменила на кухню, движимая непреодолимым бабушкиным инстинтом. — Ваша кассата – это рай, и я по ней ужасно скучал, но… я пришёл с просьбой. — Конечно же! — воскликнула она, сложив пухлые ручки на груди. — Что тебе нужно, дорогой? — Понимаю, что прошу о многом… — Аластор сделал паузу, собираясь с духом. — Можно ли мне взглянуть на архивы? Лучистая улыбка, почти не сходившая с лица «nonna», померкла. — Аластор, мой «patatino», ты же знаешь, я не могу. Файлы конфиденциальны. Если директриса узнает… — Синьора, прошу вас. Вы же понимаете, я не стал бы беспокоить, если бы это не было жизненно важно. Старушка закусила губу, забегала по коридору короткими шажками, погруженная в тяжёлые раздумья. Аластор почувствовал, как сжимается ком в горле. Какая наглость – явиться сюда после стольких лет молчания, без единого письма, даже на Рождество. Если она откажет – он не посмеет упрекнуть ее. Она не обязана идти на такой риск, особенно после всего, что для него сделала. Боже, он был ничтожен. Вечно только брал, брал и брал… — Ладно. — Ее голос был тише шепота. — Но, пожалуйста, поторопись, «patatino». У тебя полчаса, пока никто не видит. Аластор выдохнул с таким облегчением, что едва не закружилась голова. Он открыл рот, чтобы излить благодарность, но она лишь приложила палец к губам и жестом велела следовать за собой на чердак, в царство архивов. Синьоре Николетте не нужны были слова. Она все увидела в его глазах. Этого ей хватило. Такой уж она была – святой. Первое, что обрушилось на Аластора в архиве – спёртый, пыльный воздух, пахнущий временем и забвением. Каждый его шаг оставлял чёткий след на полу, покрытом толстым слоем пыли. Мысль, что сюда кто-то заглядывает, казалась нелепой – при условии, конечно, что он будет тише мыши. Сами папки представляли собой хаотичное нагромождение. Ирония судьбы заставила Аластора усмехнуться. Сколько лет они вдалбливали сиротам важность порядка и послушания – а сами? Осмотрев груды бумаг, он начал открывать папки наугад – ни хронологии, ни алфавита. Стало ясно: найти свое дело будет непросто. Времени на раздумья не оставалось. Взгляд скользил по бесконечным Джонам и Джейн, Уильямам и Энн, Эдвардам и Доротеям, и вдруг… «Шарлотта Магнэ?» Аластор замер, уставившись на имя, выведенное изысканным курсивом на пожелтевшем листе. Вот ирония. Как бы он ни пытался вытеснить мысли о ней из головы, они находили его даже здесь. С неуверенностью он провел пальцем по буквам. Любопытство, острое и почти бестактное, заколотилось в груди. У него в руках была история Шарлотты. Возможно, ответы на мучившие его вопросы лежали здесь. Но вскрыть досье значило грубо вторгнуться в ее тайну – если бы она хотела, чтобы он знал, она рассказала бы сама. С другой стороны, он никогда не спрашивал, боясь ранить. Но бумаги не чувствуют боли. Значит, и вреда не будет? Так? Не без угрызений совести Аластор перелистнул страницы. Сам факт, что она была сиротой, поразил его; с ее аристократической осанкой и врожденным благородством манер он бы никогда не догадался – такие вещи не выучишь, по крайней мере, не до такой степени. Они казались кровными. Прошлое Шарлотты, согласно документам, оставалось загадкой. Совсем маленькой ее подбросили к дверям приюта. С ней был лишь комплект изящных украшений (намек на знатное происхождение?) и клочок бумаги с именем и датой рождения: 29 сентября 1886 года. Записей о ее жизни в приюте было мало – страницы отсутствовали, и Аластор мысленно выругался за царивший здесь бардак. Последняя запись гласила об удочерении в 1896 году, когда ей исполнилось десять. Мужчина, взявший ее под опеку, был состоятельным, так что, казалось, Шарлотте повезло. Или он рассчитывал, что ее таинственное происхождение когда-нибудь принесет дивиденды? Аластор хмыкнул и закрыл папку. Теоретизировать было бесполезно. Он уже переступил черту, заглянув в ее прошлое без спроса. К тому же время утекало, а главная цель так и не была достигнута. Через несколько минут напряженных поисков его пальцы наконец наткнулись на нужную папку. «Аластор Лоран». Она задрожала в его руках. Он заколебался – так же, как перед досье Шарлотты. Потому что, как ни парадоксально, хотя всё в этих бумагах касалось его самого, Аластор чувствовал себя посторонним. Вором, крадущимся в собственном прошлом. Он открыл обложку. И – откуда ни возьмись – порыв сквозняка вырвал один из листов и швырнул его на пыльный пол. Аластор поднял его. И едва взгляд упал на бумагу, глаза наполнились слезами. Фотография. Его родители. Прекрасная пара, столь непохожая внешне, но объединенная взглядом, полным такой любви, что от нее перехватывало дыхание. День, запечатленный на снимке, был, наверное, самым счастливым в их жизни. Отец, высокий и статный, нежно, с гордостью держал за руку мать. И она была ослепительна: снежно-белое платье и фата создавали потрясающий контраст с ее темной кожей и пышными черными кудрями. С благоговением Аластор провел пальцем по изображению, торопливо смахивая слезы, прежде чем они упали на драгоценную бумагу. Он увидел их. Увидел «её». После стольких лет бесплодных попыток вспомнить – он, наконец, увидел лицо своей любимой матери. Такое ощущение завершенности, такая полнота после долгих лет пустоты… Он не мог описать, что почувствовал. Счастье. Тоску. Горечь. Тепло. Любовь. Столько любви. С отцом Аластор никогда не был знаком, и его судьба оставалась тайной. В детстве он робко спрашивал мать о нем, но на ее лице появлялось выражение такой глубокой, пронзительной печали, что он быстро понял – лучше не тревожить. В приюте о его судьбе также не было данных – лишь сухая пометка: «сведений нет, считается умершим». Это не удивило Аластора (будь он жив, разве не вернулся бы?). Но увидеть это предположение черным по белому – больно кольнуло сердце. Даже взрослым мужчиной, где-то в глубине души он все еще надеялся… Может, просто потерялся? Но, судя по всему, найти его было невозможно. Аластор бросил еще один взгляд на фото – и вдруг его осенило. Последняя зацепка, найденная с Мимзи, указывала, что кукла была сделана из волос его матери. Но на фото ее локоны были густыми, вьющимися, а не прямыми. Значит, волосы на кукле принадлежали кому-то другому и были принесены убийцей на место преступления. Но «чьи?» Времени на размышления не было. Аластор поспешно сунул фотографию во внутренний карман пиджака. И да, он понимал, как это выглядит. Аластор Лоран – бессовестный вор, крадущий цветы, а теперь прикарманивающий и чужие фотографии. В свою защиту он мог лишь сказать: какая польза от того, что она лежит здесь, в пыли? Для него это – бесценная реликвия. Для архива – всего лишь формальность. Как он и предполагал, в его досье не нашлось ничего, что пролило бы свет на затуманенное амнезией прошлое. Но была одна странная деталь: короткий список людей, которые хотели его усыновить, но по каким-то причинам не смогли. Из двух имен он узнал только одно – и невольно усмехнулся. Хотя Джо Хаск был для него как отец, Аластор никогда не мог представить, что этот ворчливый старик всерьез рассматривал возможность стать его законным опекуном. И, судя по записям, он был весьма настойчив – если бы не финансовые трудности и его «не слишком обаятельный» характер, не пришедшийся по вкусу воспитателям, Аластор, вероятно, жил бы с ним. Второе имя – Рози Кэхилл – ему ничего не говорило. Согласно досье, эта женщина знала его через мать. Удивление Аластора не знало границ. Насколько он помнил, у них почти не было друзей семьи, если вообще были. С другой стороны, он не мог исключить, что просто забыл ее из-за амнезии. Сама мысль о встрече с человеком, знавшим его семью, была ошеломляющей; особенно учитывая, что именно отсутствие таких контактов сделало расследование тогда бесплодным. Если мисс Рози действительно была подругой мамы, она могла знать то, чего не мог знать ребенок. Возможно, она могла рассказать ему что-то, что помогло бы исправить ошибки прошлого. Торопливо Аластор вытащил блокнот и переписал адрес. Сердце билось в такт надежде. Он захлопнул папку и поспешил к выходу.

***

Французский рынок гудел привычной какофонией: покупатели сновали между прилавками, выкрики торговцев сливались в гулкий хор, торг за картошку или морковь мог длиться вечность. Обычно Аластор ловил бы эти обрывки разговоров – честное слово, самые нелепые истории подслушивались мимоходом. Но сейчас, застыв перед вывеской «Эмпориум Рози», его мысли вихрились в совершенно ином русле. Лавка сияла, словно вправленный бриллиант в потёртую оправу рынка. Изысканные платья и костюмы за стёклами витрин создавали резкий, почти болезненный контраст с лохмотьями зазывал, оравших во всю глотку в надежде на скупого покупателя. «Эмпориуму» кричать не требовалось. Его творения манили шёпотом роскоши каждого, кто бросал мимолётный взгляд – Аластор не был исключением. Цены взлетали в заоблачные выси, далеко за пределы его студенческого бюджета, но он не мог оторвать восхищённого взгляда. Гениальное мастерство сияло в каждом стежке, каждой детали. Особенно пленила брошь – золотая оленья голова, чьи ветвистые рога были оплетены гроздьями крошечных красноватых цветов. «Где-то он их видел...» Мысль вертелась на языке, но упрямо не выходила. — Чем могу быть полезна, дорогой? Аластор вздрогнул. Дверь «Эмпориума» распахнулась, и в проёме возникла высокая женщина средних лет. Пепельно-русые волосы были убраны в пышный пучок, почти скрытый экстравагантной шляпой с перьями. Её осанка была безупречной, почти царственной, а взгляд – проницательным и чуть пугающим. Она возвышалась над ним, и… да, Аластор сглотнул. Совсем чуть-чуть. — Э-эм… Меня зовут Аластор Лоран, и я хотел бы… — Ребёнок Лоранов?! — Глаза женщины расширились, рука на дверной ручке дрогнула. Аластор попытался начать объяснение, но она уже махнула рукой, воскликнув с той самой интонацией, которую он, кажется, слышал слишком часто сегодня: — О, «как» ты вырос! Настоящий красавец! Заходи, заходи, не стой на пороге! Длинная рука ловко обвила его плечи, и прежде чем он успел опомниться, Аластор уже сидел в бархатном кресле посреди лавки, а перед ним дымилась чашка ароматного чая. Не прошло и пяти минут с начала знакомства, а мисс Рози уже успела его оглушить, растрогать и вымотать до последней капли. Как эта яркая, неукротимая женщина могла быть подругой его замкнутой, тихой матери – было загадкой. Хотя… возможно, ответ был ближе, чем он думал. — Что привело тебя, Аластор? Присматриваешь платье? Или безделушку для дамы сердца? Для тебя – особая цена, в память о старых временах! Ха-ха! Аластор чуть поморщился. Неужели он выглядел столь уж нищебродом? Возможно, как говорится, ты – то, что ешь, и мисс Рози безошибочно учуяла в нём картофельную диету бедного, но гордого студента. Отчасти она была права. Не о картошке, но о том, что его взгляд то и дело цеплялся за изящные безделушки. У Шарлотты скоро день рождения. Да, они давно не общались… но вдруг подарок стал бы мостиком? Тогда… — А… а насколько особая? — вырвалось у него, и он тут же тряхнул головой, отгоняя глупую надежду. «Соберись, Аластор! Ты здесь не из-за разбитого сердца, а ради разбитой жизни», — сурово напомнил он себе. — Нет, я пришёл… именно из-за тех самых старых времён. Хотел задать вам несколько вопросов. О моей матери. Если… если вам не сложно. — О, конечно, милый! Спрашивай! Я вся во внимании! — Она присела напротив, отставив чашку. Аластор закрыл глаза, собрал волю в кулак, глубоко вдохнул. — Как вы познакомились с мамой, мисс Рози? Всё это, — он обвёл взглядом роскошь интерьера, — так… не похоже на круг общения, который я представлял у нашей семьи. Не то чтобы плохо! Просто… контраст. — Богато? Не оправдывайся, понимаю. — Она махнула рукой. — Наше знакомство началось с… молока! — Молока? — Аластор непроизвольно наклонил голову. — Именно! В те годы твоя мама, Мэри, продавала самое свежее молоко на всём рынке. А я, знаешь ли, к чаю отношусь свято! Это было давно… наверное, ещё до твоего появления на свет. Бедняжка – даже на приличные башмаки не всегда хватало, но держалась с таким достоинством! Это меня и подкупило. Стали перекидываться словечком, потом побольше… и вот, стали подругами. — Если вы знали её так давно, почему я вас не помню? — спросил он, ловя на себе её пронзительный взгляд. — Думаю, Мэри стеснялась разницы в нашем положении и редко звала меня к себе домой. Я навещала её лишь после того, как ей запретили торговать – якобы за отсутствие лицензии, совершеннейший абсурд! Но к тому времени она уже… сильно изменилась. — В каком смысле? — Аластор наклонился вперед. — С годами Мэри становилась всё более… отстранённой. Меланхоличной. Та живая девчонка, которую я знала, исчезла. Осталась лишь тень. Прости за прямоту, Аластор. Звучит жестоко. Было больно слышать, особенно так откровенно, но мисс Рози лишь озвучила то, что он всегда чувствовал. Аластор едва ли помнил мать по-настоящему радостной. Она была тихой, словно скованной невидимыми цепями. При нем старалась держаться, но даже ребенком он видел фальшь и чувствовал вину от собственного бессилия. — Всё в порядке. Я… знаю, — тихо сказал он. — Это одна из причин, почему я тогда отказалась от идеи взять тебя… как бы ужасно это ни звучало. Думаю, поэтому ты и нашёл меня? — Аластор кивнул. — Ты был вылитая она в те годы. Такой же… отстранённый. Я пыталась подойти, поговорить, но ты либо цепенел от страха, либо убегал. Не знаю, помнишь ли. — Н-нет, не помню. Простите, мисс Рози. — Это мне извиняться. Я хотела помочь, правда. Но… — она вздохнула, — у меня просто не хватило бы терпения справиться с такой глубокой детской травмой. Я бы не выдержала. И заведующая приютом была того же мнения. Но я всё равно чувствовала… обязанность. Я знала, твоя мать не хотела бы, чтобы ты остался совсем без шанса. Я сделала, что могла. Надеюсь, ты не в обиде. — Конечно, нет. Но… поддержка? Что вы имеете в виду? — Внезапное осознание ударило его. — Подождите… это были «вы?» Мой образовательный фонд? Все эти годы Аластор ломал голову, откуда взялись деньги, позволившие ему сразу после приюта поступить в университет. Благотворительность? Слишком щедро. Теперь всё вставало на свои места. — Да, милый. Надеюсь, вложил их с умом. — Я учусь на инженера в Тулейне. Но… мисс Рози, я для вас – почти чужой. Это слишком щедро. Я не смогу отплатить. — Отплаты и не жду. Просто не хотела, чтобы сын моей… подруги повторил её судьбу. Она бы этого не хотела. — Её голос дрогнул. Она отхлебнула чаю. — Так что, забудь об этом, ладно? — Спасибо вам, — Аластор произнес искренне. Его рука непроизвольно полезла в карман, который вдруг стал невыносимо тяжёлым. Там лежало кольцо с яблочно-красным рубином, холодное на ощупь. Он планировал просить Энтони навести справки через его сомнительные каналы. Но перед ним сидела знаток украшений и подруга матери… Могла ли она знать больше? — Мисс Рози, можно ещё один вопрос? Последний, обещаю. — О? — Она приподняла изящно очерченную бровь, не отрываясь от чашки. — Можете ли вы что-нибудь сказать об этом кольце? Аластор протянул кольцо. Её глаза внезапно расширились. Она взяла его, повертела в лучах света, щурясь. — Любопытно… Очень любопытно. Я не видела его много лет, — прошептала она, и голос её звучал иначе – тише, без привычной бравады. — Значит, я не ошибся? — Аластор едва сдерживал волнение. — Вы узнаёте его? Оно вам знакомо? Вы знаете, кому принадлежало? — Не торопись! По одному, милый, а то задохнешься! — Она сделала вид, что поправляет шляпку, но Аластор заметил лёгкую дрожь в руке. — Вы знаете хозяйку? — Он заставил себя выдохнуть. — Я… да. Хотя последний раз видела Вэгги … ой, давно это было. Лет десять назад. Может, больше. — Вэгги? Необычное имя. — «Аластор» – тоже не Джон и не Уильям, милый, — парировала она, и тень улыбки мелькнула на её губах. Он пожал плечами. Справедливо. — Кажется, она была из Сальвадора. Бедняжка. Никогда не видела её без этого кольца. Будто часть её самой. — Как вы с ней познакомились? — Она была портнихой, шила костюмы для Французского оперного театра. Я много лет сотрудничала с ними как дизайнер и консультант. Наши пути пересекались. Очень талантливая девочка! Таких рук мир мало видел, разве что мои собственные! — Бравурная нотка вернулась в её голос, но быстро стихла. — Похоже, вы её неплохо знали. Вы не помните её полное имя? — настаивал Аластор, чувствуя, как зацепка ускользает. Она задумалась, нервно переплетая пальцы. — Нет… Не припоминаю. Прости, дорогой. Мы не были близки. Она была тихоней, мало рассказывала о себе. Я лишь слышала, что она уехала из Нового Орлеана – уже после того, как… как всё случилось. — Жаль… — Разочарование сжало горло. Ещё один тупик. — Адреса у вас тоже нет? — Увы, нет. — Ничего! Вы и так невероятно помогли. — Аластор заставил себя улыбнуться. Хоть какая-то ниточка. Коллеги по театру, наверняка, знали её лучше. Это стоило проверить. — Ну что, теперь я всё же смогу соблазнить тебя на безделушку? — перебила его размышления хозяйка, вставая. — Я заметила, твой взгляд прилип к той броши. — Она подошла к витрине, ловко сняла золотую оленью голову с манекена. Поднесла её к свету. — Шедевр, не правда ли? — Дизайн… завораживающий, — признал Аластор, не в силах отвести взгляд от причудливо переплетённых цветов на рогах. — Это отсылка к мифу об Актеоне и Артемиде. Аластор знал историю. Охотник Актеон, спутник богини, осмелился увидеть её нагой. В гневе Артемида наслала на него проклятие: заговорит – обратится в оленя. Он не сдержался, окликнул товарищей, превратился в зверя и был растерзан собственными псами. Жертва. За любопытство. За любовь. — Эти красные цветы, — Рози коснулась миниатюрных соцветий, — амаранты. Но в народе их зовут «любовь-кровоточащая». Артемида – не только богиня охоты, но и внезапной смерти. Цветок этот бессмертен, не теряет цвета, даже увянув. Как и любовь – может жить после гибели. Но бессмертие не всегда благо: оно может нести страдание. Обречённость. — Любовь-кровоточащая, — прошептал Аластор, и слово обожгло ему губы. — Я беру её. Он ещё раз взглянул на брошь, теперь лежащую в бархатной коробочке. Её зловещая история не отпугнула – напротив, притягивала. Аластор не верил в обречённость. Каждое «безнадёжно» лишь подстегивало его доказать: судьба – в его руках. Он устал быть пассивной жертвой обстоятельств. Пришло время мечтать. Выбирать. Действовать. «Ничто не безнадёжно». Выход есть всегда. Возможно, его поиск займёт дни, недели, годы. Но он «есть». Аластор сжал коробочку в ладони. Брошь идеально подойдёт к бутылочно-зелёному платью Шарлотты – тому самому, в котором она была в лесу… «в тот день». Его разбитое сердце больше не желало ждать чуда в тишине. Чудеса не приходят сами. Без его усилий. Аластору «нужно» было поговорить с ней.

***

Но, как всегда, легче было сказать, чем сделать. Все преграды, о которых Аластор размышлял прежде, никуда не исчезли. Явиться к ней домой — немыслимая наглость. Встретить на работе — отпадало, даже несмотря на предстоящий визит в «Чэрити»: последствия той давней, трехмесячной давности драмы снова напоминали о себе ноющей болью. Будь он героем романа Джейн Остин, он бы, наверное, излил душу в длинном, витиеватом письме. Но Аластор не был мистером Дарси, а Шарлотта — уж точно не Лиззи Беннет. Аластор тяжело вздохнул, в отчаянии озирая шумный рынок, будто ответ мог скрываться меж прилавков с картошкой. Если бы существовал способ связаться с человеком напрямую, сию минуту, не глядя в глаза… …постойте… Он «существовал!» Он резко обернулся – и увидел спасение: телефонную будку! Уверенный, что у Шарлотты из Верхнего города наверняка есть телефон, Аластор лихорадочно пролистал пожелтевший справочник. И – о чудо! – нашел ее. Сердце колотилось, когда он снял трубку, бросил монету и попросил оператора соединить. Несколько вечных секунд щелчков и треска – и вот он услышал гудки в трубке. — Алл… Он не успел вымолвить и слога – в трубке щёлкнуло. Мёртвая тишина. Отличное начало. Просто замечательно… Но Аластор не был из тех, кто сдаётся после первого же щелчка. Он извинился перед оператором, пробормотав что-то о плохой связи, и попросил соединить снова, мысленно молясь, чтобы на этот раз она не бросила трубку. — …ло? — Голос был тихим, настороженным, но связь держалась. Он вдохнул полной грудью. — Могу… могу я говорить? — Говори, — ответила она тоном, от которого кровь стыла в жилах. Холоднее январского ветра. Аластор вздрогнул, пальцы невольно сжали трубку. «Повесить? Сбежать?» Но другого шанса могло и не быть. Он мысленно проклял ту внезапную волну надежды, что привела его сюда. Заговорил, запинаясь: — Я просто… хотел узнать, как ты. Как ты себя чувствуешь. — Хорошо. Тишина. Густая, тяжёлая. Лишь отдалённый рёв мотора нарушал её. Аластор молчал, ожидая, надеясь на большее. Напрасно. — Я… я рад. Шарлотта, прости, но… нам нужно поговорить. По-настоящему. — Нам не стоит. Аластор, то, что было между нами… — Голос её сорвался. — Это была… приятная ошибка. Этому фарсу пора конец. Пока не стало слишком поздно. — Слишком поздно для «чего?» Шарлотта, я не понимаю! Что может произойти, что ты— — Не дави на меня, — перебила она, и в голосе впервые прозвучала усталость, а не только холод. — Пожалуйста. Она была как озеро, скованное первым, самым крепким льдом – холодная, неприступная поверхность. Но лёд этот был тонок: он слышал лёгкую дрожь в её голосе, ощущал её неспособность говорить долго. Значит, под ним – живая вода. Значит, шанс пробиться к ней был. Осторожно, шаг за шагом, чтобы не провалиться. Но ему нужен был ответ. Сейчас. — Тогда скажи мне, в чём моя вина! Что я сделал не так? Чем обидел тебя? Поверь, это последнее, чего я хотел бы— — Аластор, — её голос внезапно смягчился, обрёл те самые, родные интонации, что шептали ему когда-то в темноте. — Ты ничего не сделал не так. Ты… ты самый добрый человек из всех, кого я знала. У тебя чистая душа. Ты хороший. А я… я не такая. Если мы продолжим – я причиню тебе боль. Сильную боль. Поэтому, прошу— — Ты «уже» причиняешь мне боль! — вырвалось у Аластора, сокрушая все плотины сдержанности. Он не знал, что ждёт впереди, и ему было наплевать. Ничто не было предопределено. Её отказ – такой резкий, необъяснимый, полный – был самой сильной болью, какую он мог представить. Встретить её было лучшим, что случилось с ним за долгие годы. Как дышать без неё? — Пожалуйста, не отталкивай меня. Что бы ни происходило с тобой… позволь мне быть рядом. — Ты даже не знаешь меня, Аластор. — Но я «знаю!» — воскликнул он с непоколебимой уверенностью. — Я знаю женщину, прекрасную снаружи и внутри. Умную, сильную и невероятно добрую. Женщину, которая сама потерялась, но находит силы помогать искать путь другим. Я дорожу этой женщиной больше жизни. Пожалуйста, Шарлотта. Какой бы ни была её другая сторона – дай мне узнать её. «Всю» её. Она фыркнула – короткий, ироничный звук, смешанный с горечью. — Эта «другая сторона» – лишь твоя мечта, Аластор. Идиллический образ. И как бы ни льстило… останься в своей сказке. И никогда не просыпайся. Иначе реальность разобьёт тебя вдребезги. — А если моя сказка уже стала кошмаром? — горько парировал он. — Тогда самое страшное ещё впереди. Если ты не отпустишь. — Ты говоришь загадками, Шарлотта! Я не понимаю— — Именно поэтому я ушла, — прозвучало твёрдо, как удар молотка. Аластор зажмурился, стиснув зубы до боли. — Ты не понимаешь. Не «можешь» понять. И никогда не поймёшь. — Дай мне шанс! — вскричал он. — Не суди заранее. Я не откажусь от настоящего ради призрачного будущего. За что ты меня наказываешь? В чём моя вина? — Я не наказываю тебя— — Тогда зачем подарила счастье, чтобы вырвать его с корнем?! Тишина. Глухая, всепоглощающая. Если бы не слабый шум линии, Аластор решил бы, что связь прервалась. Он не видел её лица, но ясно представлял: сведённые брови, опущенные ресницы, горькая складка у губ. Она где-то далеко, в лабиринте собственных мыслей. — Чего ты боишься, Шарлотта? — прошептал он, вкладывая в вопрос всю свою боль и надежду. — Судьбы, — одно-единственное слово прозвучало из далёкой трубки, как приговор. — Но ты сама её творишь. Своим выбором. Мгновение тишины – он почти слышал, как в её голове роятся мысли, сталкиваются доводы. — Я не могу. Просто… не могу. — Долгая пауза. Голос стал тише, безжизненнее. — Не усложняй. Не звони больше. Не испытывай мою решимость. Потому что я… — Почему ты должна себя сдерживать?! — Потому что я дала обещание. Мир вокруг померк. Яркие краски Французского рынка поблёкли, слились в серую массу. Аластор ощущал каждый тяжёлый, прерывистый вдох. Сердце бешено колотилось о рёбра. Когда он опустил взгляд, земля под ногами качнулась. Он закрыл глаза, считая до трёх, пытаясь совладать с накатившей тошнотой и головокружением. Но был вопрос. Страшный вопрос, о котором он раньше и не думал, но который теперь впился в сознание когтями. Его «нужно» было задать. Страшно было услышать ответ, но страшнее – не знать. — У тебя… — голос его предательски дрогнул, — …есть кто-то, Шарлотта? — В моей жизни нет другого мужчины, — ответила она резко, на вдохе, и в голосе её снова задрожали струны. — Никогда не было. — Пауза, наполненная невысказанным. — Я знаю, ты хочешь добра… но оставь меня. Просто… держись подальше. Умоляю. Я пытаюсь… разобраться во всём— — Мы можем разобраться «вместе!» — вырвалось у него отчаянно, почти молитвенно. — Нет, Аластор. Когда ты рядом… я теряю голову. Мне нужно время. Одна. Как ни ранила мысль о возврате к прежней пустоте… он должен был отступить. Дать ей это пространство. Это было единственно возможное. Разумное. Потому что она была права. Он «не» знал её. Не знал её прошлого, её демонов, её обещаний. Он строил догадки, глядя на её броню уверенности и холодности. Возможно, ошибался. Возможно, она была так же потеряна, как и он. Ей нужно было время. И он обязан был это уважать. Найти в себе терпение. Найти искру надежды и бережно её хранить. — Я… понимаю. В трубке прозвучал сдавленный выдох – облегчения? Сожаления? И когда лёгкий ветерок коснулся его щеки, ему почудилось – это её тёплое дыхание, донесённое проводами через весь город. Его пальцы невольно потянулись к щеке, разочарованно опустившись, поняв обман чувств. — Шарлотта… когда разберёшься… мы сможем увидеться? Тогда? — Да, — голос её дрогнул, став совсем тонким. — Пожалуйста… береги себя, Аластор. — Я… я буду ждать. Солнце всё так же слепило, освещая бездну, куда рухнул его дух. Но с невероятным усилием Аластор начал карабкаться вверх. В трубке загудели длинные гудки, но в его голове, впервые за эту бесконечную неделю, воцарилось странное, хрупкое спокойствие. Её слова – и забота в них – окутали его измученную душу, как бальзам. Он остался один посреди шумного рынка. Но та стальная броня фатума, что сковывала его надежды, дала первый, едва слышный треск. Под напором упрямого копья веры. Он осмелился мечтать. Он осмелился надеяться. И в этот миг – надежда торжествовала.