Часть 9 Шут

Пятница, 29 сентября 1916 года

Дым сигарет висел в «Паласе» густым сизым облаком, смешиваясь с гулом голосов и хрипловатыми нотами джаза из граммофона. Аластор уткнулся лбом в прохладную стойку бара, пытаясь заглушить внутреннюю какофонию. Его покой нарушил знакомый хлопок по спине, от которого он чуть не глотнул ледяной виски. — Чёрт возьми, Ал! — раздался голос Энтони, громче музыки. — Почему каждый раз, когда мы встречаемся, ты выглядишь так, будто только что увидел рожу моего сутенёра после того, как я просадил недельный заработок на бог знает что? Улыбнись хоть чуть-чуть, а? — Он снова хлопнул Аластора, на сей раз ладонью по плечу. — Ты же знаешь, что никогда полностью не одет без неё! А голым тебя, Господи помилуй, видеть я точно не хочу! Но радости в Аласторе не было. Чему радоваться? Две недели мертвой тишины от Шарлотты. Тупик в расследовании: золотое кольцо с его зловещей символикой оставалось немым, а владелица – призраком. Даже если бы он её нашел, кто станет болтать о черной магии? Сначала нужно было расшифровать эти проклятые знаки. И, как предрекала Мимзи, легальные источники иссякли. Чтобы докопаться до запретного, нужно было спуститься в подполье. Мысль вызывала отвращение, сулила опасности. Но игнорировать этот шаг – топтаться на месте. Последний выход. Как ни оттягивал, Аластор понял: в одиночку не справится. Нужна помощь. И, к его глубокому сожалению, помочь мог только один человек. Вовлекать Энтони – последнее, чего хотел Аластор. Его «работа» и без того балансировала на лезвии. Подставлять его под угрозу сатанинских дел? Мысль вызывала тошноту. Но притворяться, что можно обойтись – самообман. Снова он, Аластор, был беспомощен. Снова вынужден был подвергать опасности близкого человека. Так что да, настроение у него было «исключительно» праздничное. — Я бы тоже предпочёл не видеть тебя голым, но, увы, эти образы уже выжжены на моей сетчатке навечно, — буркнул Аластор в стойку. Тони расхохотался так, что чуть не уронил свой коктейль. — Слушай, Тони, мне нужна твоя помощь. — Только если ты «наконец-то» начнёшь звать меня «Энджел», ублюдок, — надул губы Тони, складывая руки на груди как обиженный ребёнок. Аластор закатил глаза до потолка. — Ни в аду, ни в раю я не стану звать тебя твоим «рабочим» именем. Тем более самым идиотским из твоей богатой коллекции. — Это что, твой способ просить о помощи? Оскорблять меня? Без «Энджела» – никакого доброго самаритянина тебе, милый, — Тони встал, делая вид, что уходит. Аластор вцепился ему в рукав пиджака, отчаянно потянув обратно. В такие моменты он пересматривал всю свою жизнь, начиная с решения назвать этого невыносимого идиота братом. Он был дорог, чертовски дорог, но, Боже, как же он умел выводить из себя! И в такие секунды Аластор его буквально «терпеть не мог». Энтони был врожденно неспособен чувствовать настроение и быть серьезным, когда это критично. Понимая безвыходность, Аластор сдался. Мелкая плата за то, что он собирался попросить. — Ради всего святого, Энт— то есть, «Энджел». Ладно. Будь по-твоему. — Тони послал ему сладкий воздушный поцелуй. Аластор почувствовал, как по позвоночнику пробежали мурашки отвращения. «Нет. Нет-нет-нет. Брр». — Что тебе угодно, мой дорогой братец? — Энтони развалился на стуле, закинув длинные ноги на стойку. Бармен бросил на него усталый взгляд. «Энджел» был своим, и его выходки здесь давно сносили как неизбежное зло. Ругать – бесполезно. Выгонять каждый раз – хлопотно. — Ты бы не мог поинтересоваться в своих… кругах… насчёт возможного значения этого кольца? — Аластор осторожно вытащил из кармана бархатный мешочек. — И не надо, — Тони лениво затянулся сигаретой, выпуская дым колечком. — Я и так его знаю. — Ты «знаешь?!» — Аластор с грохотом хлопнул ладонями по стойке. Вот это поворот! Надо было спросить раньше! Не стоило сомневаться! Конечно, Тони в курсе – он же ходит по всем темным углам, и— — Конечно. Ты, чёртов балбес, неужели ты «уже» собрался делать предложение Доктору Секси?! Это слишком рано! Слишком быстро! Я не готов к твоей семейной жизни! — заорал он, театрально раскинув руки и приковывая к себе взгляды половины зала. — Что за… Доктор Се— О, Господи, только не называй её так! — Аластор провёл рукой по лицу. Столько лет, а он «всё ещё» велся на его дурацкие розыгрыши. Иногда они его забавляли. Даже казались трогательными – его кривой способ снять напряжение. Они препирались, тыкали друг друга в больное, но в итоге всегда смеялись вместе. Но сегодня был не тот день. И тема была не та. Юмор Тони не сработал. Тема Шарлотты была открытой раной, слишком свежей. Винить его Аластор не мог – Тони не знал. — Мы… у нас всё не очень. Я бы предпочёл не обсуждать это. — О. Прости, — мгновенно сменил тон Тони. — Только не говори, что снова её подстрелил? — Нет. Наоборот. Я… поцеловал её. Но, пожалуйста, давай— Громоподобный хохот оглушил Аластора. Честно говоря, чего он ожидал? Такта? Сочувствия? Да кому он лгал. Хотя… попытка была. Это Аластор ценил. — Прости, Ал, — выдавил Энтони, всё ещё давясь смехом, — но, чёрт возьми, ты позоришь нашу фамилию— — У нас «разные» фамилии! И вообще, фу. — Тише. Ты позоришь нас и наших предков. Мой брат? Целуется так паршиво, что пантера сбежала? «Мамма миа», это гениально. Просто шедевр. — Что, чёрт возьми, за «пантера»? — нахмурился Аластор, чем вызвал новый приступ хохота. — Тебе ещё «многому» предстоит научиться, мой юный падаван, — Тони вытер слезу. — Но, серьёзно, мне правда жаль, Ал. Ты ведь на неё запал как сумасшедший. Не кисни. Рыб в море ещё дофига! — Но только одну я мечтаю поймать, — вздохнул Аластор, подпирая голову рукой. — Ты мечтаешь… О, нет, ты опять занудничаешь. Разве не слишком рано для пьянки? — Я думаю, слишком рано быть «трезвым». — О нет, мистер, тебе сегодня больше ни капли, — Тони объявил, допив остатки его виски залпом. Бармену он выразительно показал пальцем: «конец». Жаль, хотя напиваться Аластор и не планировал – дела звали. — Ты и без того тряпка, даже по своим меркам, — продолжил он. — И вообще, кто ты и что ты сделал с моим братом? И, кстати, что за прикид? Где твоя фирменная бабочка? — Я плохо выгляжу? — Наоборот, выглядишь чертовски сексуально, но… по-моему, я впервые вижу тебя без бабочки со времен вступительных экзаменов. Ты что, опять на курсы записался? Потому что, судя по синякам под глазами, ты явно недостаточно страдаешь. — Нет, я не— — О, так ты уже забыл Доктор Секси и снова на охоте? Так держать, тигр! Кто счастливица? — Это, пожалуй, я, — раздался лёгкий, насмешливый голос. — «Мимзи!» — Аластор и Тони хором обернулись. Их неутомимая флаппер подошла к стойке с привычной стремительностью. На ней был её фирменный стиль с умной деталью – по подолу юбки и манжетам рубашки сверкало тонкое радужное кружево. Никаких украшений, кроме неизменной атласной ленты, стягивающей каре. Ловко пристроилась на соседний стул. — Привет. Мог бы предупредить, что нарядишься. Я бы тоже принарядилась! — Не ври, дорогая, — покачал головой Аластор, уголки губ дрогнули в улыбке. — Ты всегда выглядишь безупречно. Мимзи пожала плечами с ухмылкой, заказав лимонад. В отличие от них двоих, она была голосом разума и редко притрагивалась к алкоголю до вечера. Часто – и вовсе обходилась без. Она была той самой подругой, что собирала пьяных приятелей по углам и оттаскивала домой. Если Аластор просыпался после отключки в своей постели (или на диване у Тони, или в её каморке за кулисами Оперы) с банкой солёных огурцов и стаканом содовой на тумбочке – это была её работа. Аластор был ей безмерно благодарен. Его брат, впрочем, считал её занудой… хотя сам первым звал её на выручку, когда заносил слишком далеко. — Ал, только не говори, что вы с Мимзи встречаетесь, — Тони наклонился, прикрыв рот рукой. — Эта девушка такая… пруд пруди… — Нет, мы не встречаемся с Мимзи! — взвизгнул Аластор. Тони шлёпнул себя ладонью по лбу. — Ну конечно. Озвучь это на весь зал, «Мистер Тактичность». — Почему мне кажется, что я нянькаю парочку недорослей, — вздохнула Мимзи. — Нет, Энджел, не парься, у нас с Алом ничего такого. Мы просто идём в оперу и должны выглядеть прилично. — По-моему, это звучит подозрительно романтично. — Мы туда «по делу», Энт— «Энджел!» — взвыл Аластор. — Почему ты всё превращаешь в— — Потому что, милый, это «моя» работа, — обернулся Тони, и его взгляд стал профессионально-оценивающим. — А вот и клиент. Симпатяга пялится на меня из-за угла. Работа зовёт! А вы, «не-парочка», как-нибудь без меня разберётесь. Аластор проследил за его взглядом – и правда, у дальнего угла стоял смуглый молодой человек с необычно большими, внимательными глазами. На фоне подвыпившей публики «Паласа» он выглядел как выходец из другого времени: безупречно элегантный в бутылочно-зелёном костюме, с фуляровым платком в нагрудном кармане и цилиндром в руке – стиль, застывший лет на двадцать назад. Единственный, кто так одевался – его босс, Сэр Пентиус. Иностранец? Кто бы ни был – явно при деньгах, а это для Тони всегда удача. Заметив их внимание, незнакомец смущённо отвел взгляд. — Я обожаю твоего брата, но Боже, как же он действует мне на нервы, — простонала Мимзи, когда «Энджел» растворился в толпе. — Присоединяюсь к хору, — Аластор закатил глаза. — Прости за него. — Ничего. Я знала, на что подписалась, когда ты нас познакомил. К тому же, он прав. Я и правда не видела тебя без бабочки с— — С вступительных экзаменов. Да, он напомнил. Я… неузнаваем? — Аластор неловко поправил воротник рубашки. — Я, пожалуй, не самый объективный судья твоей привлекательности, — невозмутимо ответила Мимзи, потягивая лимонад. Аластор несколько раз моргнул, переваривая сказанное. Когда смысл её слов наконец достиг сознания, он поперхнулся воздухом, а уши залились жаром. Как ни в чём не бывало, она встала, отряхнула юбку, поправила ленту в волосах. — Пойдём, Ал. Наши подозреваемые-швеи ждут допроса.

***

Мимзи была находчивой — в этом Аластор не сомневался ни секунды. Однако порой её связи и умение просачиваться в самые охраняемые уголки города вызывали у него тихий трепет. Сам Аластор бывал во Французском оперном театре не раз, но всегда по другую сторону рампы – в дешевых креслах галерки, завороженно следя за игрой актеров и виртуозностью певцов. Значительная часть его радиопередач была посвящена культуре, и он с усердием рецензировал почти каждую премьеру в театрах Нового Орлеана. Но это величественное здание, белый колосс на перекрестке Бурбон и Тулуза, занимало в его душе особую нишу. Признаться, доступность билетов на самый верх тоже сыграла свою роль в этой привязанности. Однако заглянуть «за кулисы» – за предел, куда простому зрителю хода нет – ему еще не доводилось. И хотя цель их визита была мрачноватой, Аластор не мог подавить щемящего волнения. Сейчас он увидит, как рождается магия: армия артистов и мастеров, чьими усилиями создаются те самые потрясающие постановки, вызывающие гром оваций. Первое, что оглушило Аластора – это масштаб закулисья. Спустившись по узкой лестнице за неприметной дверью у сцены, они очутились в настоящем лабиринте. Тесные коридоры были заставлены реквизитом и футлярами с инструментами так, что едва можно было протиснуться. Сквозь стены пробивались приглушенные звуки репетируемой увертюры: гул контрабасов, пронзительные взвизги скрипок. Представление должно было начаться скоро, но царила удивительная, почти сонливая неторопливость. Каждая дверь вела в отдельное царство. За одной – балетный класс: танцовщицы в трико, невзирая на скорый выход, отрабатывали па с ледяной концентрацией. Интенсивно. Точно. Гипнотизирующе. Полюбоваться им помешала Мимзи – она потянула Аластора за рукав, торопя дальше. Неохотно он отвел взгляд, и следующая дверь захлопнула его в мире ослепительной роскоши. Просторное помещение было похоже на тропический лес, сотканный из тканей. Повсюду – вешалки с костюмами всех эпох, цветов и фасонов. Между ними метались юные помощницы, подбирая наряды артистам. Рядом, в креслах перед огромными зеркалами, отдыхали солисты, пока гримеры с хирургической точностью наносили макияж, поправляли парики, закрепляли шпильки. Царил чарующий, слаженный хаос. Аластор невольно замер, вдыхая воздух, пропитанный творчеством, потом и сценической пудрой. Они нашли девушку в маленькой комнатке, затерявшейся за основным цехом и окруженной манекенами в ярких тканях. Невысокая рыжеволосая швея, с кончиком языка, высунутым от сосредоточенности, корпела над швейной машинкой, подшивая пышное платье в духе Марии-Антуанетты. Она была так погружена в работу, что не заметила их прихода. Мимзи осторожно приблизилась. — Простите, — тихо начала она, — меня зовут Мимзи Ханниган, и… — ААААХ! — взвизгнула девушка, подпрыгнув на стуле. Она схватила тяжелые портновские ножницы и, щурясь, уставилась на них. Потом лицо ее расплылось в облегченной улыбке: — А, просто гости! Я уж подумала, директор. Вы меня так напугали! Аластор и Мимзи переглянулись в полном недоумении. Ну, это было… оригинально. Чувствуя себя почти так же растерянно, как и сама девушка, Аластор мысленно поблагодарил судьбу, что его собственный босс не внушал ему такого парализующего страха. Его начальника хотелось чем-нибудь ткнуть лишь эпизодически и строго метафорически. Мимзи оправилась быстрее. — Нет, мы не директор, не волнуйтесь, мисс…? — Ниффти! Я Ниффти. Очень приятно! — она широко улыбнулась, но взгляд ее скользнул по ним с внезапной, едва уловимой настороженностью. — Давненько я не заводила новых друзей! — Э-э… можно сказать и так, — слегка сбитая с толку ее прыгучей энергией, ответила Мимзи. — Мисс Ниффти, можно задать вам несколько вопросов о вашей бывшей знакомой? Я слышала, вы давно в цехе и, возможно, знали ее. — Конечно! Для друзей — что угодно! — Ниффти снова уселась за машинку и жестом пригласила их присесть на свободные табуретки. — Что вы можете рассказать о женщине по имени Вэгги? — О! Мы с Вэгги были не разлей вода, когда только начинали! Лучшие подружки! — глаза Ниффти заблестели. — И когда это было? — мягко уточнила Мимзи. — Хм… — Ниффти постучала указательным пальцем по губам. — Лет семнадцать назад, наверное? Нам тогда по пятнадцать стукнуло. Аластор уставился на швею, забыв о приличиях. Ей на вид не дашь больше двадцати, а при удачном свете – и вовсе шестнадцать. И вот она утверждает, что ей за тридцать? Он перевел взгляд на Мимзи и увидел в ее глазах то же немое изумление. В чем секрет? В ее миниатюрности? В неиссякаемой энергии? Или в этом ореоле вечного ребенка, который ее окружал? — Если вы были так близки, мисс Ниффти, значит, хорошо ее знали? — продолжил расспросы Аластор, стараясь сохранять нейтральный тон. — Ой, да! Хотя… подружились мы не сразу. Вэгги не робкого десятка, боевая, но… одиночка по натуре. Не из тех, кто доверяется легко. — Ниффти нахмурилась, ее веселье вдруг потускнело. — Но… почему вы спрашиваете? Вэгги опять что-то натворила? — Что значит – «опять?» — вопрос вырвался у Аластора и Мимзи одновременно. Словно по щелчку, Ниффти преобразилась. Веселая болтушка исчезла. Тело напряглось, сжалось. Поток слов сменился тяжелым, густым молчанием. Губы сжались в тонкую белую ниточку, как у ребенка, пойманного с фазой для печенья. Хотя это была не та реакция, на которую они рассчитывали, сам факт перемены говорил красноречивее слов. Они попали в цель. — Мисс Ниффти, — осторожно начала Мимзи, — у Вэгги были… неприятности с законом в прошлом? Губы Ниффти сжались еще крепче. Она уставилась в стол, не двигаясь. — Возможно, она… была склонна к агрессии? — вступил Аластор. Глаза Ниффти чуть расширились, но тело оставалось статуей. — Или… — Аластор сделал паузу, чувствуя, как нарастает напряжение. — Может, она увлекалась… запретными практиками? Черной магией? Ниффти резко дернулась, словно ее ударило током. Она отпрянула назад, глаза округлились от искреннего, почти детского ужаса: — Что? Нет! Конечно, нет! — выпалила она, крестясь. — Какая чепуха! Преданная католичка никогда бы на такое не пошла! А я-то думала, вы обвиняете ее в чем-то… серьезном. — Мы ни в чем конкретно не обвиняем, мисс Ниффти, — голос Мимзи стал тверже, профессиональнее. — Но, к сожалению, ваша подруга оказалась связана с делом об убийстве. Мы прорабатываем круг подозреваемых, ищем свидетелей, проверяем все возможные версии. — У-убийство? — Стул Ниффти с противным скрипом отъехал по полу. Ее руки, слегка дрожа, вцепились в подлокотники, костяшки пальцев побелели. — Вэгги? Нет… не может быть… Она бы не… Даже ради Дела! — Ради Дела? Швея закусила губу до белизны. — Я не должна вам этого рассказывать, но… — голос её понизился до шёпота, глаза метнулись к двери. — Она была … «суфражисткой». Из боевых. Очень активной во всех этих кампаниях, демонстрациях. И, знаете ли, иногда всё это принимало… довольно жестокий оборот. Но Вэгги и мухи бы не обидела! Честное слово! Аластор и Мимзи переглянулись, брови у обоих поползли вверх. — Ладно, муху она бы обидела, — поспешно поправилась Ниффти, — но, скорее всего, ограничилась бы тем, что оторвала бы ей крылья, а не прикончила! — Она энергично махнула рукой, как будто отгоняя надоедливое насекомое. Аластор замер, впечатленный столь специфическим примером гуманности. — То есть, я хочу сказать, — Ниффти сглотнула, — да, она когда-то взорвала приличное количество почтовых ящиков и, может быть, а может и нет, пару раз ткнула полицейских шпилькой для волос… но убить живого человека? Ни за что! Никогда! Хотя портрет, который Ниффти рисовала своей подруге, балансировал между чудаковатой эксцентричкой и откровенной психопаткой, Аластор прекрасно понимал подтекст. Для многих уже сам факт принадлежности к суфражисткам был достаточным основанием, чтобы объявить женщину безумицей, достойной смирительной рубашки и лишения всякой женственности. Ведь как «леди» может творить такое? Как можно осыпать бранью политиков, поджигать церкви и имущество, бить стёкла, сходиться в уличных схватках — и при этом претендовать на звание «прекрасного пола?» В их борьбе не было ни изящества, ни эфемерной красоты, ожидаемой от женщин, и именно это делало их в глазах общества отвратительными и опасными. Гораздо проще было списать всё на «дурное влияние», угрожающее устоям. Но разве это «дурное влияние» — жаждать равных прав? Вопреки расхожим мифам, женщины начали подниматься против политического гнёта не с насилия. Сначала они пытались «говорить», доносить свои требования до власть имущих, но те раз за разом глушили их голоса. И тогда суфражистки оказались перед выбором: смириться с поражением или заговорить на единственном языке, понятном старикам в дорогих костюмах, — языке силы. Этим мужчинам никогда не приходилось подчиняться чужим решениям о своей судьбе. Не приходилось бояться вечерней улицы или зависеть от милости других лишь из-за пола или цвета кожи. Они понимали только свои политические интриги и войны. И вот — война была объявлена. Битва за битвой – и этим «лидерам» пришлось уступить. Аластор глубоко уважал этих бесстрашных женщин. И хотя описание мисс Вэгги заставляло его насторожиться, разум уже заносил её в список «подозрительных», где-то в глубине души он испытывал к ней почтение. У неё явно был крепкий моральный стержень и обострённое чувство справедливости. Но могла ли эта женщина, несмотря на склонность к насилию, совершить или пособничать в том чудовищном преступлении, что он расследовал? Вопрос висел в воздухе. Во что именно она была втянута? — Ну, нападение на полицейского — это всё же уголовное преступление, — сухо констатировала Мимзи, заставив Аластора мысленно закатить глаза. «Спасибо, Капитан Очевидность». — Увы, да. Бедная Вэгги столько ночей коротала в участке! — вздохнула Ниффти. — Её семья, должно быть, очень переживала, — осторожно навела Мимзи. — Возможно… но семьи у неё, насколько я знала, не было. Только одна девушка, которую я сначала приняла бы за её сестру, если бы они не были такими разными. — В каком смысле? — Мимзи подалась вперёд, как гончая, учуявшая дичь. Глаза её загорелись, на губах заиграла едва уловимая, но торжествующая улыбка. Она выглядела так, будто сорвала куш, о котором Аластор пока даже не догадывался. — Ну, во-первых, она не выглядела как латиноамериканка — высокая, стройная, очень бледная, с волосами цвета спелой пшеницы. Да и характер! Прямая противоположность Вэгги! Общительная, живая, просто фонтан энергии. Всегда приходила встречать подругу с работы и не могла усидеть на месте, пока та не заканчивала. Я мало с ней общалась, но она была настоящим солнышком, и мне жаль, что мы не сблизились. — Вы помните её имя, мисс Ниффти? — спросил Аластор, стараясь вложить в голос лишь вежливый интерес, а не то напряжение, что сжало ему горло и заставило ногу под столом нервно дёргаться. — Не совсем… что-то на испанский манер. Сесилия? Каролина?.. — она отвернулась, зажмурилась, наморщив лоб в усилиях вспомнить. — Карлота! Хотя Вэгги обычно звала её Лотта. «Лотта, любовь печального Вертера» — строчка из Гёте пронзила сознание Аластора, отрезав его от шумного цеха на мгновение, показавшееся вечностью. Теперь он понимал догадку Мимзи: совпадение в виде таинственной блондинки, связанной с обеими нитями расследования, было слишком уж зловещим. Но доказательств не было. Золотые волосы – не уникальный признак, особенно в эпоху развивающейся косметики. Да и описанный Ниффти образ Карлоты – жизнерадостной, общительной – не совпадал с утонченной сдержанностью Клементины или Тома Тренча. Цвет волос – слабая улика. Слишком зыбкая. В конце концов, Мимзи сама была светловолосой. А Ниффти, при удачном освещении, могла сойти за рыжеватую блондинку. «Шарлотта» тоже была загадочной блондинкой. Сердце Аластора сжалось от внезапной, острой боли при воспоминании о её волосах – золотых прядях, что на солнце переливались, как тончайшие цепи, недоступные мастерству ювелира. В ушах прозвенел её чистый смех, по коже пробежал призрак того прохладного ветерка. Самый беззаботный и счастливый миг его жизни вернулся, чтобы преследовать его вновь. Он не мог так жить. Не мог больше слышать о чарующих светловолосых незнакомках. Не тогда, когда его душа изнывала по «одной-единственной». — Спасибо, мисс Ниффти, это было невероятно ценно, — Мимзи собиралась продолжить, но Аластор перебил, резко сменив курс: — …а что стало с мисс Вэгги потом? — Он почувствовал на себе недовольный взгляд Мимзи, но она, лишь слегка нахмурившись, откинулась на спинку стула, скрестив руки, уступив ему слово. — Похоже, вы больше не общаетесь? — Она ушла с работы много лет назад, и мы потеряли связь, — Ниффти ссутулилась, внезапно помрачнев. — Это было после её поездки с труппой в Сан-Франциско. Отобрали только лучших, чтобы чинить костюмы на месте. Я так завидовала! Но там она тяжело заболела и больше не смогла работать. Мне… было очень грустно. Надеюсь, сейчас у неё всё хорошо. — Судя по некоторым сведениям, она покинула Новый Орлеан, — добавил Аластор, пытаясь развеять внезапную печаль швеи. Видеть эту чудаковатую женщину подавленной было невыносимо; он не хотел оставлять её в таком состоянии. — Ну и славно. Может, она наконец осуществила мечту – уехала в деревню, живёт в тишине, с книжками и швейной машинкой. Как же это было бы чудесно, правда? — Ниффти вспыхнула улыбкой, но тут же надула губы, окинув взглядом горы ткани на столе. — Ой, простите, но у меня ещё целая гора работы! С радостью встречусь с вами за чашкой чая позже. Или водки! Или, может, опиума! На ваш вкус! — крикнула она, бодро махнув рукой на прощание. Аластор инстинктивно оглянулся, проверяя, не слышал ли кто её последнего предложения. Мимзи тихо фыркнула, наблюдая, как его выбила из колеи эта безумная фраза. Пусть Ниффти и была безумна как шляпник, информации она дала предостаточно. Теперь у них было гораздо более чёткое представление о мисс Вэгги. И – как бы он ни отмахивался от мысли – упоминание её светловолосой подруги «Лотты» открывало новый, тревожный след. Чтобы проверить его, нужно было найти саму Карлоту, что без адреса или контактов казалось задачей невероятной. Выйдя из-за кулис в зрительный зал, они окунулись в предспектакльную суету. Аластор достал карманные часы и удивился: до начала оставалось всего десять минут. Театр наполнялся публикой, как улей пчёлами. Пары в скромной хлопковой одежде спешили на галёрку, в то время как дамы и господа в шелках и фраках чинно обсуждали погоду или тонкости выдержки бордо. Аластор едва сдержал презрительную усмешку. И пусть, как любой представитель среднего класса, он завидовал их положению, жить в этой клетке из условностей и притворства он бы не смог. Поддерживать фасад безупречности, играть роль – какая пытка! Один неверный шаг, одна сплетня – и ты изгой. Ничто не ускользало от этих социальных стервятников. Лениво скользя взглядом по толпе, Аластор медленно пробирался к выходу. Внезапная усталость накрыла его волной; единственным желанием было добраться до кровати и погрузиться в сон, где его измученная душа могла найти покой. И тут в зал вошла «Она». Легкими, почти невесомыми шагами скользила она по паркету. Облачённая в платье из тюля и бархата цвета полночного неба, её чарующая фигура словно парила над посредственной толпой, одаривая её равнодушными взглядами. Серебряное кружево искрилось при каждом движении, как иней на зимней ветке. И о, как пал Аластор, увидев её там, по ту сторону зала – так близко и так недосягаемо. Он замер, словно крестьянин, поражённый величием собора, устремлённого к небесам. Заворожённый, он не мог отвести глаз. Её взгляд нашел его в толпе и засиял – тёплым, добрым, «знакомым» светом. — Твоя Лотта ждёт, мой дорогой Вертер, — тихо проговорила Мимзи, и в её хрупкой улыбке читалось и понимание, и предостережение. — Встретимся в «Паласе» через пару дней? Мне нужно кое-что проверить. — Мимзи… — начал он, но слова застряли в горле. — Не делай ничего глупого, — её шепот был полон неподдельной заботы. Аластор не сводил глаз с Шарлотты, с её улыбки, такой прекрасной и нежной, обращённой только к нему. Он сделал шаг ей навстречу, потом ещё один – неуверенный, но неудержимый. И с каждым движением он понимал всё яснее: данное Мимзи молчаливое обещание долго не продержится. Потому что его сердце, изголодавшееся по ней, уже знало: Аластор собирался совершить нечто безрассудное. И очень, очень скоро.

***

— Шарлотта. — Его голос прозвучал чуть хрипло, сдавленный внезапным комом в горле. — Привет, Аластор. — Её ответ был легким, как шелест шелка, а в глазах вспыхнули знакомые озорные искорки, встретив его лукавой улыбкой. Аластор замер. Он тосковал по этому взгляду, по этому звуку её голоса, желая лишь одного – чтобы время чудесным образом отмоталось назад, к тем простым, счастливым дням. Но её непринужденность, её «нормальность», после их мучительного разговора и недель молчания, оглушили его. Разум твердил, что первая встреча после всего не может быть легкой; он ожидал увидеть её… напряженной? Смущенной? Растерянной? Он не «хотел» этого, Боже упаси, но это казалось бы более естественным. Её спокойствие, эта самодовольная, почти царственная невозмутимость, были загадкой. И Аластор опасался, что под ней скрывается бездна тревоги. Он двинулся вперед с осторожностью сапера. — Я… невероятно рад тебя видеть. Но… что ты здесь делаешь? — спросил он, стараясь звучать естественно. — А что же делают в оперном театре, дорогой? — Она слегка склонила голову, и тень улыбки коснулась её губ. — Пришла смотреть спектакль. Я так ждала этой премьеры. — Легкий, как колокольчик, смешок сорвался с её губ, и она прикрыла их кончиками пальцев в тончайшей перчатке. Её взгляд зацепился за его лицо, и легкий румянец, вспыхнувший на его щеках при этом интимном обращении «дорогой», наверняка стал еще ярче под её пристальным вниманием. — Полагаю, твои причины присутствия здесь… иные? — Её вопрос повис в воздухе, легкий, но с острым кончиком. — Да… Нет! — поправился Аластор слишком поспешно. — Я тоже пришёл на премьеру. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел от этой мелкой, казалось бы, лжи. Он ненавидел начинать их встречу с обмана, особенно после долгой разлуки и недоговоренностей. Но в данных обстоятельствах правда казалась еще хуже. Не мог же он просто взять и рассказать ей о расследовании убийства матери. А объяснить присутствие здесь с Мимзи «по делам» – и вовсе катастрофа. «Пожалуйста, пусть я хоть немного похож на человека, который верит в то, что говорит», – мысленно взмолился он. — Конечно, ты здесь ради премьеры, — её усмешка была мягкой, но проницательной. — И так нарядно одет. Глупо было сомневаться. — Она сделала шаг ближе, и её рука на миг, почти невесомо, коснулась его волос. Аластор замер, боясь пошевелиться. — Вижу, ты прислушался к моему совету. Сердце в груди Аластора забилось с такой бешеной скоростью, что он испугался – вот-вот выпрыгнет. «О, что эта женщина делает со мной!» Каждая их встреча грозила остановкой сердца. Проходили недели, месяцы, а он оставался таким же беззащитным перед её умением сменить ледяную уверенность на эту трогательную, почти нежную мягкость. Её двойственность была самым сладким ядом, наркотиком, от которого он не мог и не хотел отказываться. Передозировка? Даже если последним, что он услышит, будет стук его же сердца, он бы не пожалел. Она стоила этого. Она стоила «всего». — Я… рад, что тебе нравится, — пробормотал он, машинально проводя рукой по волосам там, где коснулись её пальцы. Шарлотта плавно развернулась и направилась вглубь зала, отыскивая своё место. Он последовал за ней, как зачарованный. Когда же она жестом пригласила его занять место рядом, он замер на пороге роскошного полукружия. Аластор не покупал билет. И никогда в жизни не смотрел спектакль с высоты такой ложи. Это был мир, закрытый для таких, как он – не только из-за цены, но из-за самого воздуха, которым здесь дышали. — Уверяю тебя, Аластор, — её голос был спокоен, но в нем прозвучала сталь, — ты более чем желанный гость рядом со мной. Если, конечно, сам этого хочешь. Место свободно. — Спасибо, Шарлотта, это… очень любезно. Но… — он колебался, — разве люди не станут… говорить? — О, милый, — её смех был тихим, почти бесшумным, но в нем слышались нотки усталой иронии, — они говорят «всегда». Обо всем. Так давай дадим им пищу для действительно интересных сплетен? Прошу, — она отступила вглубь, жестом открывая ему путь. — Хотя, признаться, я удивлена твоим выбором пьесы. Не думала, что ты из тех, кого привлекают подобные истории. — Что ты имеешь в виду? — Аластор осторожно вошел, чувствуя себя незваным пришельцем в чужом королевстве. — Кровавая сага о мести, пожирающей саму себя… о бесконечной спирали боли. — Она опустилась в кресло, её взгляд скользнул по его лицу, полуприкрытые веки придавали ему загадочности. Шестеренки в голове Аластора заскрежетали, пытаясь нащупать название. Он «знал» премьеры этого сезона! Но какая именно сегодня? Что-то о мести… Трагичное… Простое название… — Я тоже так считаю, Шарлотта, — он выдавил улыбку, отчаянно перебирая в памяти афиши. — И всё же, вот я здесь, на премьере «Трагедии Мстителя». Тень удивления мелькнула в её глазах, сменившись тем же загадочным полуприщуром. — О, — её губы тронула едва заметная улыбка, — в таком случае, я, пожалуй, не мягче самого Виндич, дорогой. Прежде чем Аластор успел найти ответ – понять, был ли это упрек, предостережение или просто констатация факта – в оркестровой яме грянули первые аккорды, занавес тяжело пополз вверх, погружая зрительный зал в темноту и выхватывая из мрака освещенную сцену. Представление началось. Аластор опустился в кресло, ощущая пульсацию крови в висках громче музыки. Он был рядом с ней. Это было главное. А ложь о билете и её странная, колющая фраза о Виндич – все это могло подождать. Пока.

***

«Но лишь тонкая, зыбкая вуаль отделяет любовь от одержимости, Шарлотта. Как можно утверждать, что любишь, если твои поступки выжигают всё, что когда-то было тебе свято?» Луна, бледный страж, плыла за ними по небу, пока Аластор провожал Шарлотту домой сквозь спящий город. Час ведьм миновал, но тени Нового Орлеана сгущались в переулках, храня свои секреты и угрозы. Он знал эту темную изнанку города лучше многих и не мог допустить, чтобы хрупкая фигура Шарлотты растворилась в ней одна. Она приняла его рыцарство – любезно умолчав о том, сколь сомнительной была бы его защита, если бы опасность материализовалась. Оба помнили ту ночь в лесу, где роли спасителя и спасаемого переплелись. Но путь их был наполнен не тишиной, а отголосками спектакля. «Трагедия Мстителя» – не та пьеса, что отпускает зрителя легко. Её кровавый след въедается в сознание, как предупреждающий шрам. Поразительно перекликаясь с «Гамлетом» (чего и ждать от яковианской драмы), она делала шекспировские страсти детской забавой. К финалу не осталось ни одного неискалеченного персонажа; горше всех пал сам Виндич, чья жизнь сгорела в пламени мести. Его жену, Глориану, довёл до самоубийства жестокий герцог, попытавшийся овладеть ею насильно. Обезумевший от горя Виндич поклялся уничтожить обидчика и весь его род. Ценой стал он сам – его душа, его разум, его мучительная кончина. — Вся боль, вся горечь – плата за защиту того, что он любил, — прозвучал голос Шарлотты в ночи, чёткий и холодный. — Мораль не абсолютна, Аластор. Она – тень от факела в руке держащего. Любовь Виндича к Глориане пережила смерть. Он отдал всё – честь, рассудок, саму жизнь – чтобы отомстить за её поруганную невинность, почтить её память. Это высшее проявление преданности. — Он выкопал её, — Аластор говорил с отвращением, перечисляя кощунства. — Нарушил вечный покой. И если этого было мало – таскал её останки с собой. Наряжал разлагающуюся плоть, которую когда-то боготворил, в костюмы своего безумия! «Любовь» была не причиной, а последним щитом его рушащегося разума. Оправданием. — Это был единственный способ дать ей силу! — в голосе Шарлотты впервые прорвалась страсть. — Чтобы Глориана восторжествовала над насильником! Даже над самой смертью! — Он использовал её череп, — Аластор говорил тихо, но каждое слово било точно в цель, — чтобы поцеловать убийцу и заманить его в смертельные объятия. Без её согласия. Будь она жива, его «почести» стали бы для неё новым насилием, новой пыткой. Она не желала бы этого ада, развёрзшегося её именем! — Ты этого не знаешь, — отрезала она, лед вернулся в её интонации. — Нет. Но «он» должен был знать! Он знал её! Любил – не фантом, а живую женщину! Ангела чистоты. Если бы её сердце заполонила ярость, жажда мести – её душа пала бы. Она была бы проклята. Он же, потеряв себя, осквернил её тело и опозорил память, убедив себя в праведности пути! — Виндич был слаб, — признала Шарлотта, и в её голосе вдруг прозвучала усталость. — Единственный хранитель её эха в этом мире – и он ушёл, едва свершил мщение. Не осталось никого, кто помнил бы её истинную. — Может, он надеялся воссоединиться с ней «там?» — предположил Аластор. — Как награду за содеянное от её имени. — Пустая, эгоистичная надежда, — парировала она резко. — Он должен был вынести невыносимое – пустоту, боль, разъедающую душу. Выжить. Чтобы её свет не угас в этом мире. Без него она… исчезла. Стёрлась. — Но жизнь без любви… — Аластор остановился, глядя на её профиль в лунном свете. — Это жизнь? Или лишь медленное угасание? Шарлотта замерла, как изваяние. Они стояли у ворот её дома. Тусклый фонарь выхватывал из мрака бледные черты, оставляя остальное во власти теней. Ветер шевелил прядь её волос. Она смотрела на него так, будто видела призрак – её собственный. Брови дрогнули, маска совершенства дала трещину. Величественная аура, её доспехи, испарилась. Внезапно она казалась потерянной девочкой в страшном лесу, беззащитной перед волчьим взглядом мира. — Шарлотта… — Аластор шагнул ближе. — Ты права. Я ничего не знаю о тебе. Ни о твоих мыслях, ни о твоих демонах. Ты – лабиринт. То смеёшься надо мной, то становишься холоднее январского ветра. Угнаться за тобой – пытка. Но я приму её, если ты позволишь. Потому что я… забочусь. Искренне. Хочу быть рядом. Дай мне ключ. Впусти меня. Тебе не нужно нести это одной, ты… — Я никогда не одна, Аластор. — Голос её был тихим, но стальным. — Жизнь, которую я избрала… она требует одиночества. Как плата. — Но дарит ли она тебе счастье? — выдохнул он. Ночной ветер завыл в ушах, единственный звук в навалившейся тишине. Шарлотта изучала его – каждую черту, каждый мускул на его лице, каждый отблеск в глазах. Аластор закрыл веки, не в силах выдержать этот пронзительный, почти хирургический взгляд. Секунды тянулись, как часы. Наконец, её голос вернул его из бездны молчания. — Не все решения приносят благо, Аластор. Не все дарят радость или покой. — Она сделала шаг вперёд, выпрямляясь во весь рост, вновь обретая царственную осанку. Но в глазах горел странный огонь. — В тебе есть что-то… необъяснимое. Ты сводишь меня с ума. Вся моя выдержка, весь мой контроль – прах, когда ты рядом. Я больше не могу бороться. Я больше не буду решать за тебя. — Она приблизилась так, что он почувствовал тепло её дыхания. — Это точка невозврата. Шагни за неё – и пути назад не будет. Всё изменится. Навсегда. — Я пересёк её в ту секунду, как встретил тебя в лесу, — прошептал он. — С тех пор всё моё будущее – в твоих руках. Бери его. Серебристо-лиловый мотылёк трепетнул крылом, опускаясь на бархатные лепестки бегонии у входа – так же дрогнуло сердце Аластора, когда Шарлотта потянула его вниз. Её губы нашли его – не вопрошая, не сомневаясь. Страстно. Властно. Он закрыл глаза. Аромат горького миндаля её духов окутал его, смешавшись с прохладой ночи. Холодные пальцы скользнули под воротник его рубашки, вызвав электрическую дрожь по коже. Его руки, движимые слепым инстинктом, обвили её талию, прижимая к себе. За точкой невозврата не было места сомнениям, рефлексии, прошлому. Там бушевал только огонь – слепой, всепоглощающий, пожирающий их сомнения и страхи. Остался лишь вихрь ощущений: её губы, её тело, её дыхание. И неутолимое, жгучее желание, сметающее все преграды.