Часть 10 Влюблённые

Погруженный в ночную мантию, Аластор ощущал мир иными нервами. Пьянящий холодок темноты смешивался с ванильно-миндальным дыханием её кожи, кружа голову, растворяя реальность. Прикосновения её ледяных кончиков пальцев – словно электрические разряды, бегущие по позвоночнику, – были единственной якорем в этом уплывающем мире. Ощущение было чужим, пронизывающим до мурашек, но не отталкивающим; Аластор не вздрогнул. Все его оборонительные редуты рухнули под натиском её нежности. Его руки, сжимавшие её тонкую талию, сжались крепче – дерзко, он подумал. В ответ её пальцы скользнули по шее к затылку, не останавливаясь. Ловким движением ослабили галстук, откинули воротник рубашки, подставив кожу шеи осеннему ветерку. Найдя путь, они спустились ниже, к груди. Шероховатость кружева её перчатки щекотала кожу сквозь тонкую ткань. — Шарлотта Магнэ, — его выдох был стоном, смешанным с восхищением, — тебе совсем не стыдно? Её глаза, чернее самой глубокой ночи, поднялись к нему. Они были как беззвездное небо над горным ущельем – бездонные, манящие, таящие невидимую угрозу. Аластор утонул в них, словно неосторожный путник, зашедший в дремучий лес. Ни луча света, лишь далекие искры звезд, слишком тусклые, чтобы осветить хищника, затаившегося в чаще. В тишине звенело лишь его прерывистое дыхание. Он снова осмелился заглянуть в эти бездны, и в знакомых озорных искорках увидел нечто новое, незнакомое. Из-под полуопущенных век, сквозь трепещущие ресницы, горело темное желание – чистая, необузданная похоть. Сердце бешено колотилось, подкашивались колени. Аластор, дерзкий юнец, робкий ухажер, рухнул в её сети, как добыча, заманенная в логово львицы. Возврата не было. Спасения – тоже. И от этого в самой глубине души разлился чужой, но сладкий трепет. Резкий щелчок замка – ловкое движение её запястья. Удар каблука – и дверь отворилась. Аластор был втянут внутрь, в апартаменты, утопавшие в густой, возбуждающей тьме, пробуждающей фантазии, о которых он и не подозревал. Как щенка на поводке, Шарлотта вела его по неосвещенным коридорам, держа его галстук в крепкой, небрежной хватке. Завороженный, Аластор шел покорно, одновременно очарованный и напуганный странным новым миром. Он едва различил очертания её опочивальни: величественная кровать из темного дерева, алое шелковое покрывало. Она толкнула его на мягкую поверхность; Аластор инстинктивно протянул руки, чтобы притянуть её к себе, но она ловко ускользнула. Ошеломленный, он смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Она улыбнулась – кокетливо, властно – и жестом велела не двигаться. Он замер. Её взгляд приковал его, пока она медленно, с грацией хищницы, стягивала с плеч тюлевое платье. Ткань соскользнула, обнажив фарфоровую кожу декольте. Лунный свет, струящийся из окна, окутал соблазнительные линии её тела призрачным сиянием. Она знала, что он заворожен, охвачен внезапной жаждой исследовать каждую её линию трепетными прикосновениями, – но не позволяла, подвергая сладкой пытке ожидания. Её руки неторопливо скользнули вдоль черной оперной перчатки, стягивая её, ухватив лишь за кончик пальца. Вторую она сняла иначе – зубами, белыми и острыми, как клыки в ночи. И Аластор смотрел. Он не мог оторвать взгляд, потому что смотреть было единственным позволенным действием. Теперь её обнаженные руки нашли пояс, скреплявший платье у талии. Щелчок пряжки – и ткань, шелестя, упала на пол бесформенным облаком. Теперь лишь кружевное белье, черное и полупрозрачное, скрывало её тело от его жадного взора. С каждым легким движением бедер ткань шуршала, гипнотизируя. Вышивка из гипюра прикрывала самое сокровенное – дерзко, искусно. Он не видел ничего подобного – ни в реальности, ни в самых смелых грёзах. Это была дерзкая, вызывающая роскошь, непохожая на скромные белые сорочки из универмага D. H. Holmes. Даже самые откровенные наряды девушек Сторивилля меркли перед этим – Аластор знал, живя под одной крышей с одним из них. Не теряя контакта взгляда, её руки скользнули за спину. Послышался мягкий шелест шнуровки, расстегивающей атласный корсет. Затем пальцы вернулись к горловине, одним точным движением расстегнув серебряную застежку. Последние оковы пали. Корсет и панталоны мягко шлепнулись на ковер. Осталась лишь дымка тончайшей сорочки – эта проклятая ткань сводила его с ума желанием. — Шарлотта… — его голос был хриплым шепотом, прерывающимся от нехватки воздуха. — Прошу… Соблазнительница с ликом ангела улыбнулась, и чистая, необузданная сексуальная сила, исходившая от неё, сбила его с ног. В своей милости она вняла мольбе. Толкнув его глубже в шелковую пучину кровати, она устроилась у него на коленях, обвив бедрами его бока. Пальцы потянулись к дужкам его очков. Он почувствовал нежное прикосновение к вискам, закрыл глаза. Открыв их, увидел лишь её лицо, улыбающееся в сантиметрах от его, всё остальное – размытое пятно. — Это… обязательно? — тихо спросил он, недовольный утратой четкости. — Я хочу видеть тебя… всю… — Какие у тебя глаза… — её восхищенный шепот был теплым дыханием на его коже. Пальцы ласково коснулись его щеки. — Золотые озера… — Она приблизилась, её губы почти касались его уха, голос – низким мурлыканьем: — О, с тем, что тебя ждет, они лишь затуманятся… Поверь, мой дорогой, впереди – бесконечные ночи воспоминаний… Загипнотизированный её словами, Аластор содрогнулся, чувствуя, как в нем поднимается неведомая, всепоглощающая волна желания. Осмелев, он обнял её талию, притягивая к себе, ощущая тепло её тела сквозь тонкую ткань сорочки. Её пальцы неторопливо расстегивали пуговицы его рубашки; каждое прикосновение обжигало. Дрожа, Аластор потянулся к тонкому ремешку на её плече, стягивая сорочку. Обе вещи присоединились к груде одежды на полу. Теперь ничто не мешало ему поклоняться её наготе. Она была права, поймав его тогда в парке за непристойными мечтами: её обнаженное тело отличалось от его фантазий – но было прекраснее. Нежнее. Изгиб ребер едва угадывался под фарфоровой кожей. Грудь – полная, соблазнительно тяжелая – манила прикоснуться. Осторожно, почти благоговейно, Аластор обвел кончиками пальцев её очертания, задержавшись на белых шрамах, рассекавших не только эту нежную плоть, но и всю область груди. Для многих женщина со шрамами была бы ущербной. Для Аластора они вызвали лишь острую душевную боль. Зажившие рубцы были эхом прошлого – прошлого, наполнявшего его сердце тревогой, щемящей жалостью и сдавленной яростью к тому, кто осмелился причинить ей это. К тому, кто оставил широкие, заметные шрамы вдоль внутренней стороны её предплечий. «Как можно быть таким чудовищем?» Его руки задрожали. О, если бы он нашел эту тварь, он бы… — Посмотри на меня, Аластор, — её шепот был властным. Палец поднял его подбородок, заставляя встретиться взглядом с её полуприкрытыми глазами. Они горели сверху – могущественные, пылающие, полные невыразимой чувственности. Аластор подчинился. Потерянный для мира, он был пленником в её царстве, нарушителем границ. Заколдованный её тёмной магией, Аластор отринул всё – понятия добра и зла, стыд, рассудок. Сладкая соблазнительность перед ним была непреодолимой силой. С каждым прикосновением остатки его невинности растворялись, поглощаемые алчной страстью колдуньи, чья власть над его душой сжималась железной хваткой. Её палец коснулся его губ, блуждая бесцельно. Он обводил их контур, лёгкий как перышко. Аластор затаил дыхание, прищурился, когда она наклонилась, поглощая его в глубоком, голодном поцелуе. Это было иное, новое; в сладком шоке он растаял, когда язык Шарлотты скользнул в его приоткрытый рот. Стон вырвался из его груди. Его ответ был неловким, неуклюжим; но она лишь глубже погружалась в поцелуй, смакуя его тающую невинность. Её ритм был хаотичным: то поглощала его целиком, сбитая с толку нахлынувшими ощущениями, то отдавалась, смакуя его, словно глоток выдержанного пино нуар. Аластор был пленён. Призван сиреной утолять её страсть, он одновременно гнался за своими глубинными желаниями, пробудившимися после лет подавления. Когда она отстранилась, движимый чистым инстинктом, Аластор жадно набросился на её губы с яростью и аппетитом нетерпеливого ученика порока. Лишь спустившись по её лицу и шее, оставляя влажные следы поцелуев на её горячей коже, он дал ей передохнуть. Её нежная рука скользнула в его волосы, вцепившись в них в порыве беззащитной страсти. Аластор вскрикнул, вздрогнув от щипка боли, что извращённо возбудил его. «Неужели и ей это нравится?» – мелькнула мысль. Осторожно, Аластор впился зубами в её хрупкую кожу у ключицы. Удивлённая его дерзостью, она прошептала стон прямо в его ухо, сжимая волосы крепче. Аластор робко взглянул на её лицо, боясь причинить боль; но единственным отражением в её чертах было всепоглощающее наслаждение. Её жалобный звук дрожал, чувственно вибрируя; и в нём вспыхнула плотская гордость. «Это он», скромный, неискушённый Аластор, заставил надменную, устрашающую Шарлотту Магнэ задыхаться, пока они вместе ныряли в водоворот гедонистической страсти. Его поцелуи спускались ниже – то целомудренно-лёгкие, то влажно-жадные, всё смелее. Чем ближе к набухшим кончикам её грудей, тем чувствительнее она становилась: кожа покрывалась мурашками, стоны – прерывистее. С любопытством неофита он обвёл языком ареолу, внимательно следя за её реакцией. Обе её руки – одна на его плече, другая в волосах – восхитительно дрожали, судорожно сжимаясь, когда он коснулся соска. Её сладострастное возбуждение было заразительным; он смаковал каждое её содрогание. Его ладонь скользила по сердцевидному изгибу бедра, заворожённый её линиями. Жажда увидеть её целиком заставила его прервать ласки. — Ты учишься быстро, – он поднял взгляд, встретив её довольный, оценивающий взор. Капелька пота блестела между её бровей. Она улыбнулась искренне, одобрительно. Зрачки её всё ещё были расширены – два бездонных колодца чёрной воды. — Ты заслуживаешь награды, не так ли, дорогой? Смущённый, Аластор уставился в пустоту. Она потянула его вверх, отплачивая за каждый его поцелуй бархатными прикосновениями губ. В отличие от него, в ней не было хаоса или нетерпения; Шарлотта точно знала, что делает. Каждый нежный поцелуй был столь же страстным, сколь и методичным, попадая точно в те точки, что сводили Аластора с ума от желания. И он сходил с ума. Каждая минута подводила его к краю пропасти, но дна не было – бездна лишь манила глубже. Рука, лежавшая у него на плече, скользнула вниз по животу щекочущими кругами. Держать глаза открытыми становилось невыносимо; он был подавлен, захлёбываясь в водовороте новых ощущений. Аластор пытался сфокусироваться на ней: на том, как её губы касаются его торса, как её собственное лицо подрагивает каждые несколько секунд. Затем он заметил, как её «другая» рука затерялась в складках юбки. Он не видел «что» именно, но по ритмичному напряжению и расслаблению мышц её предплечья понял: то, что она делала, заставляло её выражение искажаться в туманном блаженстве. Охваченный внезапным любопытством, он протянул руку под атлас чёрной ткани, скользнув ладонью по её бедру. Кожа была невероятно мягкой, нежной; Аластор поглаживал её сверху вниз, восхищаясь хрупкостью. Набравшись смелости, двинулся выше… и его пальцы наткнулись на её руку, движущуюся в скрытом жаре. Он слегка поцарапал её ладонь, проскользнув мимо, сосредоточившись на слепом исследовании «её». Кончики пальцев скользнули по шелковистому пуху, поглаживая. Шарлотта тихо заурчала от удовольствия, но когда Аластор уверенно прижал пальцы к её лону, она вздрогнула от неожиданности. Её рука отстранилась, и он – ведомый жгучим любопытством – надавил «внутрь». Тихий, сдавленный вскрик сорвался с её губ. Она была жаркой и влажной, как оранжерея в полдень. Кончики его пальцев нежно коснулись нежных складок, осторожно исследуя. Всё её тело отзывалось даже на малейшее движение восхитительной дрожью – особенно ноги, невольно сжимавшие его бёдра и талию плотнее. Липкая теплота приглашала его войти глубже. Аластор принял приглашение. Шарлотта резко вздохнула, шипя сквозь зубы. — Я... я причиняю тебе боль? — вырвалось у Аластора, сердце бешено забилось в груди, мышцы напряглись в единый комок. «Не следовало... Ничего этого не следовало делать». Отчаянье сдавило горло. Почему он решил, что способен? Способен на что-либо? Господи, а если он ошибался и раньше, просто не замечал? Причинить ей боль — последнее, чего он хотел. Особенно зная ее прошлое. Что он наделал. Что он— Прости, я— — Нет, все в порядке. Аластор, посмотри на меня. Все в порядке, — ее голос прозвучал как якорь. Нежные пальцы обняли его лицо. Взгляд — твердый, но мягкий, успокаивающий. Он бессознательно прижался щекой к ее ладони. — Все в порядке. Ее губы коснулись его — мимолетно, целомудренно. Повинуясь, Аластор сосредоточился на ее темных глазах, хотя все внутри рвалось отвернуться. Стыд грыз его не только за оплошность, но и за то, как безнадежно он разрушил атмосферу. Однако Шарлотта словно не замечала, подстраиваясь под его (все еще сжатое пружиной) состояние. Калейдоскоп бабочкиных поцелуев рассыпался по его щекам, лбу, даже кончику носа. Щекотно! Непроизвольный высокий смешок вырвался из груди Аластора. — Шарлотта, что, черт возьми, ты делаешь? — он задыхался, в уголках глаз выступили крошечные капельки влаги. Она стерла их подушечкой указательного пальца. — Помогаю тебе адаптироваться, — ответила она теплой улыбкой. — Работает? Глубокий, на этот раз уже веселый вздох вырвался наружу, напряжение растворилось, уступив место покою. Аластор дружелюбно кивнул, в глазах мелькнула знакомая искорка. Она легонько ткнула его в нос. Аластор моргнул, а на лице Шарлотты вновь расцвела игривая усмешка. — Тогда продолжим, хорошо? Решительно она взяла его руку и вернула обратно в складки своей юбки. Аластор нервно глянул на нее, но в ответ получил лишь безмятежную улыбку. Неизменно уверенно, она повела его ладонь по внутренней стороне своего бедра, медленно, неумолимо, пока они снова не достигли цели. Ее маленькая рука все так же лежала поверх его, направляя. Возможно, извращенность ситуации возбуждала ее не меньше, чем его. В его прикосновениях было что-то запретное — словно кукловод водил рукой марионетки. Даже доставляя ей удовольствие, главенствовала она, а Аластор покорялся, и ее лицо, искаженное гримасой страсти, было единственной наградой, в которой он нуждался. Но, несмотря на собственное смущение и возбуждение, она не позволяла себе полностью погрузиться в вихрь желания. Нет — ее другая рука скользила по его груди, смело опускаясь вниз по животу, пока не наткнулась на преграду его брюк. Как бы ни нервничал Аластор, он не обладал ее выдержкой. Жгучее прикосновение вызывало мурашки по спине; покорный, утопающий в нахлынувшем удовольствии, он закрыл глаза. Разум, как и тело, сдались ей без остатка, беззащитные и безмолвные. Он думал, что достиг предела, вершины сладострастного удовлетворения. Как же он ошибался, когда вдруг почувствовал электрический разряд «там, внизу». Глаза распахнулись, тело Аластора мгновенно окаменело. Ни о чем, кроме ее ласки, он не мог думать или сосредоточиться. Медленная, нежная, она сводила с ума. Дыхание перехватило. Он вцепился в шелк простыней, отчаянно пытаясь найти выход накопившемуся напряжению. Мир вокруг померк, зрение заволокло густым туманом. Очертания мебели растворились в море приглушенной белизны. Голова сама собой откинулась назад, когда сильная рука вцепилась в его волосы. Острые зубы сверкнули на шее — боль! — капля крови скатилась вниз, а следом язык, успокаивающий жжение. Аластор вскрикнул, а затем закричал по-настоящему, когда зубы впились в кожу у самого горла. Он балансировал на лезвии ножа, где страх сливался с наслаждением, порождая фантазию, которую он никогда не осмелился бы признать. Восторг и ужас сплелись в единую, совершенную симфонию любви и похоти. Она была эгоисткой, использовавшей его для своего удовольствия, наслаждавшейся его беспомощностью. Она была нежной и заботливой, понимающей его наивность. Она была жесткой. Она была ласковой. Она была непредсказуемой, и эта опасность манила его, как пламя мотылька. — Шарлотта, я... ох, — слова давили комом в горле. — Я - я люблю тебя. Триумфальная улыбка озарила ее лицо, зловещая в лунном свете. Ее рука сжала его сильнее, и Аластор беспомощно застонал. Всю жизнь он пытался вписаться в мир притворной скромности — и раз за разом терпел крах. Аластор всегда был изгоем, и его попытки были обречены с самого начала. Ему твердили, что предложенный путь — единственный, когда рядом лежал другой. Путь без предрассудков, правил или границ. Пугающий, но дарящий свободу. Убежище от всего. Королевство, где правит не король, а королева, перевернувшая его мир с ног на голову. Их жизни были игрой в притворство, в которой Аластор больше не желал участвовать. «Новых женщин» Чарльза Даны Гибсона обожали все. Дамы мечтали походить на них — прекрасных, независимых, хрупких и обольстительных одновременно. Мужчины восхищались, следовали за ними, плененные их неотразимым шармом. Они были очаровательны, соблазнительны, невероятно притягательны. Но желанной была лишь иллюзия. Настоящие женщины, бросающие вызов мужской власти, считались опасностью и осуждались — тайно, между строк. Ведь в самой сути «Новой женщины» лежала ее власть держать мужчину в своих руках — идея, несовместимая с образом сильного, уверенного поклонника или мужа. За пределами фантазии для них не было места. Шарлотта была воплощением этого идеала. Ее сила притягивала тех, кто осмеливался бросить вызов, уверенных в собственном превосходстве. И они разбивались, сгорали, как мотыльки, рискнувшие подлететь слишком близко к огню, едва унося ноги. Глупая бравада, попытка укротить неукротимое. Бравады, которой у Аластора не было. Ему нечего было доказывать. Не было репутации для защиты. То, что пугало других, было источником его мужества. Ее грозная сущность не делала его мелким. Напротив: она была вдохновением, живым примером нонконформизма, в котором он так нуждался. Капля крови стекала по шее, обжигая кожу, оставляя след, словно раскаленная лава, но это было ничто по сравнению с пылающим чувством внизу. Жар нарастал с каждым резким движением ее руки. Он отчаянно ловил ртом воздух, не в силах совладать с дыханием. Аластор не мог больше терпеть. Контроль ускользал. Он не мог— — Шарлотта, пожалуйста, — сорвалось с его губ, мольба, полная отчаянной надежды. — Пожалуйста. Ее усмешка растянулась в торжествующую гримасу. Его отчаянные мольбы звучали в ее ушах сладчайшей музыкой. По тому, как Аластор извивался в ее объятиях, она знала – долго он не продержится. Она приняла его в себя, плавно приподнимая и опуская бедра, в то время как его руки, вцепившиеся в них, судорожно дрожали. Сладкая пытка неторопливого ритма испытывала его терпение на прочность, а искорка в ее глазах ясно говорила о наслаждении, которое доставляли ей его муки. Она ловила каждое мгновение, словно суккуб, питающийся плотью его страсти; но вскоре этого стало мало, чтобы утолить ее голод. Темп участился. Их дыхание сплелось воедино, воздух наполнился его стенаниями и ее приглушенными стонами, вырывавшимися из-под покусанных губ. Аластор смотрел на нее снизу вверх, его лицо пылало, все мышцы подрагивали от напряжения. В ответ она лишь сильнее впилась пальцами в его волосы, запрокидывая его голову. — Ты принадлежишь мне, – прошептала она ему на ухо, и голос ее звенел сталью и шелком. Ее ногти впились в кожу его плеч, и Аластор вскрикнул от смеси жгучей боли и невыносимого наслаждения. Грань, казавшаяся недосягаемой, была теперь так близко. Пораженный, сломленный, он сдался, закрыв глаза. Его пальцы впились в ее талию, оставляя багровые метки, когда волна накрыла его – острая, ослепительная, заставляя все тело содрогнуться в судорогах освобождения. Удар электричества пронзил сознание в миг кульминации, но за ним пришло долгожданное облегчение, расслабляя натянутые струны мышц. Аластор тяжело выдохнул, его руки, обессиленные, лишь слабо обвили ее. Это было чувство абсолютного, немыслимого блаженства. Разум очистился – но не пугающей пустотой, к которой он привык, а умиротворяющей тишиной. Удовольствие, наводнившее тело, перетекло в сознание, успокаивая давние трещины в душе, как бальзам. Все еще ловя ртом воздух, Аластор блаженно улыбнулся, отдаваясь наступающим спокойствию и дремоте. — Я согласен... – прошептал он в ее шею, и теплый выдох защекотал кожу. Она удовлетворенно вздохнула, позволяя ему утонуть в своем тепле; и в следующий миг он уже погрузился в бездну глубокого, целительного сна.