Часть 11 Умеренность

Суббота, 30 сентября 1916 года

Как ни жаждал Аластор погрузиться в объятия Морфея после бурно завершившегося вечера, великолепие этой ночи было далеко не исчерпано. Представление страстей отыграло лишь первый акт, и ему суждено было повториться не раз, прежде чем Шарлотта наконец отпустила его. Сна в ту ночь ему выпало немного. И не только он не возражал – он жаждал этого так же страстно, как и она. Ее объятий он желал куда сильнее, чем сонных грез, ее кожу мечтал ласкать бесконечно. Ее прикосновения, то грубые, то нежные, он искал, словно изнывающий от жажды путник, нашедший наконец свой оазис. Радости плоти, прежде чуждые, открывали перед ним новый мир для познания; и с ней, той, что взяла его невинность, Аластор жаждал раскрыть все его тайны. Сладкую нежность. Манящую тьму. Каждый болезненный укус, вгонявший жар в жилы, и каждое объятие, согревавшее самое сердце. Тишина ее спальни была зловещей, но умиротворяющей. Никогда не отличаясь крепким сном, Аластор просыпался от малейшего шороха, вырываясь даже из глубочайшей дремы. Он ненавидел уханье сов, треск веток под копытами диких зверей, а пуще всего – монотонное постукивание древоточцев, с аппетитом пировавших в его скромном жилище. Но и это было блаженством по сравнению с тем, что он терпел, деля кров с Энтони. Нет ничего разрушительнее для сна, чем соседство человека, храпящего и ворочающегося до рассвета. Шарлотта тоже ворочалась – но бархатистое шуршание шелковых простынь о ее обнаженную кожу звучало умиротворяющим пианиссимо, лаская слух нежнее любой мелодии величайших виртуозов. Аластор повернулся к прекрасной женщине рядом, той, кого любил столь искренне и глубоко, и погрузился в созерцание ее красоты. Золотые волосы, рассыпанные по алой наволочке, словно река золота по багровому лугу, превращали ее в ангела, сошедшего с небес, дабы озарить грешников вечным светом. Аластор, ничем не лучше прочих, не понимал, что сделало «его» достойным быть рядом с нею – простака, осыпанного милостью свыше всякой меры. И, будучи благословенным дураком, он предался созерцанию, восхищению ею, в сладкой дремоте. Пусть он был всего лишь бедным студентом, в своей жизни он видел немало произведений искусства, тратя последние гроши на поездки по музеям страны. Аластор мечтал однажды ступить на землю Европы, пройтись по улочкам итальянских городов, впитывая их красоту. Увидеть творения старых мастеров во всем их блеске. Но, в конечном счете, они были лишь идеализированным отражением жизни. Собранные в галереях, они лишались тех неуловимых нюансов, из которых соткана подлинная красота. Да, нимфы и богини, застывшие в камне, прекрасны, но их кожа – тверда, холодна и бесстрастна. Их нельзя было погладить и услышать в ответ сонный шепот. Обнять и ощутить тепло и любовь, истекающие из самой глубины души. Аластор вновь взглянул на женщину, свернувшуюся калачиком, и его пронзило осознание: ни один вид в мире не тронет его сердце сильнее. Она была подобна изваянию – лиловые и белые прожилки на ее бедрах напоминали мраморные разводы, но она была «живой». Яркий румянец на бледных щеках. Очертания костей, проступающие в одних местах и сокрытые мягкими складками в других. Морщинки у губ – следы более счастливых и беззаботных дней. Она вздрогнула во сне, по спине пробежала дрожь, на лбу и обнаженных плечах выступила испарина. Аластор бережно натянул на нее одеяло, стараясь не потревожить. Ему страстно хотелось успокаивающе погладить ее волосы, но он боялся разбудить. Бог весть, как нужен был ей отдых, особенно после сегодняшних излишеств. Списав ее вздрагивания на ночную прохладу, Аластор бесшумно выбрался из постели и подошел к окну, чтобы притворить его. Постоял там мгновение, раздумывая вернуться, но решил задержаться. Бессонница все равно не отпустит, а значит, лучше занять себя делом, чтобы усталость взяла свое. И он знал, чем именно. Ему остро требовался душ. После бурного вечера он был так измотан, что рухнул на кровать без сил, и ничто – ни на земле, ни на небесах, ни в аду – не заставило бы его пошевелиться. Теперь же, спустя несколько часов, Аластор горько сожалел об этом решении. Он чувствовал себя грязным, и от него, казалось, несло так, что могло отпугнуть дичь даже в Баю – возможно, он и преувеличивал, но ощущал именно так. Надеясь, что Шарлотта простит его самоуправство, Аластор отправился на поиски ванной. Хотя «отправился» – слишком громкое слово. Скорее, он брел ощупью. Коридор тонул в кромешной тьме, и он двигался вслепую. Хотя он бывал у Шарлотты и прежде, это всегда случалось днем, и на второй этаж он не поднимался. Да и в туалет ему ни разу не доводилось проситься, так что местонахождение оного оставалось загадкой. А учитывая размеры особняка Магнэ (уловили каламбур?), найти его было все равно что отыскать иголку в стоге сена. Будить хозяйку из-за такой нужды он не смел, оставалось лишь наугад открывать двери. С опаской Аластор повернул ручку ближайшей двери и, щелкнув выключателем, оказался в кабинете. Несмотря на свет, помещение дышало мрачноватым величием: стены почти целиком скрывали высокие, под самый потолок, якобинские книжные шкафы, заполненные тяжелыми томами в темных переплетах. Заинтригованный, он провел пальцем по корешкам, пробегая по названиям. Коллекция Шарлотты поражала размахом: обилие как научных трудов, преимущественно медицинских, так и художественной литературы. Среди прочего Аластор заметил классику      «Гамлета» Шекспира, «Франкенштейна» Мэри Шелли, «Мореллу» Эдгара Аллана По, – а также множество книг на немецком, вроде «Лесного царя» Гёте, и на французском, особенно поэзию Бодлера. Хотя он владел двумя языками, способность Шарлотты читать столь сложные тексты не на одном, не на двух, а на «трех» языках поражала… и, признаться, леденила душу, ведь с самого их знакомства Аластор любил похвастать своим французским, когда она скромно утверждала, что ее познания куда скромнее. Выходит, она просто была скромна, а он предстал этаким выскочкой. Господи, опять двадцать пять. С досадой продолжая осмотр, Аластор заметил, что не у всех томов были названия на корешках. Некоторые выглядели подлинно антикварными, такими древними, что их скорее ожидаешь увидеть на музейной витрине, посвященной Средневековью, нежели в чьем-то доме. Его взгляд притянул письменный стол: на нем красовались ваза с засохшими амарантами и паслёнами, человеческий череп и аккуратная стопка журналов с годами, выведенными изящным, уверенным почерком. Неужели Шарлотта вела дневники? Занятие не редкое, но его это удивило. Аластор сам не писал, считая свою жизнь слишком блеклой, а занятие – утомительным. Шарлотта же казалась женщиной деятельной и вряд ли сентиментальной. Как же он ошибался. Но, как говорится, по обложке книгу не судят. Слишком любопытный на свою беду, он протянул руку к одному из журналов, но едва пальцы коснулись обложки, как услышал знакомый, слегка насмешливый голос: — Как любопытно… Не припомню, чтобы у меня завелся кот, — Шарлотта стояла в дверях, скрестив руки на груди, в полупрозрачном пеньюаре цвета запекшейся крови. Блокнот с глухим стуком шлепнулся на стол. — Шарлотта! — вырвалось у Аластора, нервно. Даже если дурных намерений не было, а лишь слепое любопытство, застигнутый врасплох в ее святая святых, он выглядел не лучшим образом. — Я не мог уснуть… Подумал, душ поможет. Пошел искать ванную. Не хотел будить… Так что… Кот? Что ты имеешь в виду? — То, что любопытство его сгубило, — ее губы растянулись в улыбке, и этот резкий контраст между выражением лица и смыслом слов заставил его невольно сглотнуть. — Не терзайся, я верю тебе. Пойдем, ванная в конце коридора. Она кивнула в сторону, и Аластор послушно зашагал туда. Дверь кабинета закрылась с металлическим щелчком ключа в замке. Как ни в чем не бывало, Шарлотта весело помахала ему рукой и растворилась в темноте спальни. Ее шутка, хоть и мрачная, была в ее духе – не впервые она роняла фразы, которые в устах другого прозвучали бы откровенно зловеще. Ее юмор, как и весь ее облик, был снисходительным и темным; и, по правде, именно это неудержимо влекло его к ней. Пока он не кот (и, насколько ему известно, уши с хвостом за ночь не отросли), причин для тревоги не было. К тому же, она имела полное право гневаться. Черт побери, если бы она решила стукнуть его по этой дурной башке, Аластор принял бы наказание с покорностью. Не зная, что на него нашло, что он вновь вторгся в ее сокровенное пространство. Небеса ведают, он и сам бы возмутился, будь на ее месте, пусть ему и скрывать нечего. Так просто не принято. «Нужно извиниться», — пронеслось в голове Аластора, пока он вытирал волосы полотенцем. Чувствуя себя куда свежее, он вернулся в спальню. Шарлотта лежала, свернувшись под одеялом, точно так же, как он ее оставил, будто и не просыпалась вовсе. Этот вид вновь вызвал в нем то теплое, щемящее чувство, и он осмелился мечтать. Больше всего на свете он хотел видеть ее так каждое утро своей жизни. Аластор почувствовал, как краска заливает щеки, осознав всю безнадежную романтичность этой мысли. Но зачем лгать себе или глушить сердце, переполненное чистым, безмерным счастьем? Пусть это наивно – он не желал отказываться от грез ради холодного расчета. Он заслуживал счастья, и Шарлотта была тем единственным человеком, что заставлял трепетать в животе целый рой бабочек. Матрас мягко прогнулся под его весом, когда он лег рядом. Она тихонько застонала от движения, слегка шевельнувшись. Душа его растаяла, и желание обнять ее пересилило намерение не тревожить. Он придвинулся и осторожно обнял ее хрупкое тело. Аромат миндальных духов щекотал ноздри, пока Аластор уткнулся лицом в ее волосы и шею. Там, в ее объятиях, мир казался тихим и безмятежным. Ни одна тревога больше не терзала его разум, наступило долгожданное спокойствие. Веки налились свинцовой тяжестью, и прежде чем Аластор успел это осознать, он уже блуждал в царстве снов. Впервые за долгое-долгое время сон его был глубок и безмятежен.

***

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь наполовину задернутые шторы, ласково щекотали кожу. Проворчав что-то нечленораздельное, Аластор перевернулся на другой бок, заслоняя лицо от назойливого света. Просыпаться и встречать новый день он был совершенно не готов – уют мягкого матраса и тяжелого, согревающего одеяла манили неотразимо. Иронично, что простыни всегда казались теплее именно утром, когда нужно покидать их нежные объятия, а не вечером, когда единственной мыслью было погрузиться в забытье. Вяло скосив взгляд на будильник на прикроватной тумбочке, Аластор в панике подскочил – стрелки показывали без пяти одиннадцать. Когда он в последний раз «так» проспал? В памяти не всплывало ничего подобного. Обычно он вставал раньше самых ретивых петухов – валяться в постели до полудня было для него немыслимо. Сильнейшим образом озадаченный, он огляделся. Осознание, что он просыпается в незнакомой комнате, в которой прежде никогда не бывал, ударило как обухом по голове. Восстановить события прошлой ночи получилось не сразу, но когда воспоминания нахлынули, лицо его мгновенно залилось густым румянцем; всё казалось сном – слишком ярким, слишком телесным. Аластор ущипнул себя за щёку – резкий укол боли подтвердил явь. Однако того силуэта, что он ожидал увидеть рядом, не было – ни в постели, ни в комнате. Он нахмурился. Насколько же крепким должен был быть его сон, чтобы не почувствовать, как она выскользнула из его утренних объятий? Выходит, Шарлотта была куда действеннее любого снотворного, прописанного ему за долгие годы борьбы с бессонницей – будь то веронал или даже люминал. Да и куда приятнее. Хотя в глазах такого зависимого, каким он стал, это вряд ли считалось недостатком. Зевая во весь рот, Аластор поднялся, размял затекшие мышцы и потер бок шеи. «Да благословит Господь высокие воротнички», – подумал он, мельком взглянув на отражение в зеркале. Пейзаж из царапин, синяков и темных засосов на шее и торсе красноречиво свидетельствовал: он выглядел так, будто провел вчерашний вечер не в любовных утехах, а в самой отчаянной пьяной драке в портовом кабаке. Как бы груб ни был Энтони, ему пришлось бы признать – Шарлотта оказалась куда свирепее, чем можно было предположить, даже зная ее властный нрав и стальную волю. «Ты принадлежишь мне», – томный, властный голос эхом прозвучал в его голове. Аластор спрятал пылающее лицо в ладонях, не в силах встретиться с собственным взглядом в зеркале. Его внимание привлек комод. На нем лежали две стопки одежды: небрежная куча вчерашней, еще хранящая запах страсти и пота, и аккуратно сложенный комплект свежей. Он невольно улыбнулся, тронутый заботой: Шарлотта не только собрала разбросанное, но и подобрала ему замену. Однако, развернув вещи, его воодушевление поугасло. Ярко-красный жилет с позолоченными петлями-застежками в паре с бриджами из жестковатой оленьей кожи – наряд столь же кричащий, сколь и архаичный, словно сошедший со страниц романа о богатом лорде эпохи Регентства. В их время никто в здравом уме не надел бы подобное иначе как на костюмированный бал. Аластор тяжело вздохнул. Выбор был невелик: воняющая вчерашним или нелепый исторический маскарад. Он выбрал второе – и по простой причине. Учитывая его вечно пылающие щеки, он и так был смущен по самые уши. Первый вариант добавил бы к этому еще и стойкий аромат, достойный гордого луизианского бродяги. Так что лучше уж позор без лишних благоуханий. Хуже быть не могло. Хотя… могло. Жизнь не раз доказывала ему, что худшего всегда следует ожидать. Но иногда неудачнику приходилось довольствоваться меньшим злом. Спускаясь по лестнице, он услышал не привычную гробовую тишину особняка, а гул возни с кухни. Тихий шорох перемежался агрессивным лязгом металлической утвари. К этому примешивался довольно мерзкий запах, отдающий… серой? Озадаченный, Аластор поспешил к источнику подозрительных звуков и ароматов. У плиты стояла Шарлотта, в простом сиреневом домашнем платье, перехваченном маленьким фартучком на талии. Похоже, она пыталась сотворить завтрак, но без особого успеха. Окинув его оценивающим взглядом с ног до головы, она хмыкнула. — Красный тебе к лицу, Аластор. Идеально гармонирует с твоей и без того пунцовой физиономией. Ёрзая, он нервно дёрнул жилет. Она ничуть не облегчала его участь. — Шарлотта… ну пожалуйста… — «Хватит меня дразнить?» Ох, прости, дорогой, – она притворно вздохнула, – но когда ты сам так забавляешься своим смущением, я просто не могу устоять. Радуйся, что я не оставила тебя в одном лишь костюме Адама. Искушение было велико, и, поверь, вид открылся бы восхитительный, — добавила она с убийственной серьезностью. Аластор поперхнулся воздухом, чем доставил ей явное удовольствие. Отводя взгляд, он бросил его на сковороду. На ней лежала черная, дымящаяся глыба, больше всего похожая на кусок шлака, хотя, вероятно, это были останки яичницы-болтуньи. Он расширил глаза. Она предупреждала о своем кулинарном бессилии недели назад, но даже в самых кошмарных снах Аластор не ожидал такого… апокалиптического результата. — Шарлотта… — М-м? – она не отрывалась от попыток отскрести пригоревшее. — Ты умудрилась поджечь яйца, — констатировал он с максимально возможной серьезностью. — Что? Да ерунда какая… О, чёрт подери! Аластор разразился искренним, до слез, смехом. — Какое непотребство в речи! Ай-ай-ай, Шарлотта, и это леди! Лопатка в её руке с раздражением застучала по ладони. Она пронзила его убийственным взглядом, но Аластор, давясь смехом, никак не мог остановиться. — Дай-ка сюда, Шарлотта. Позволь продемонстрировать кое-что. Она скептически приподняла бровь, но, без возражений, уступила место. Остатки гастрономического кошмара он без сожаления отправил в мусорное ведро – спасать было нечего. Да и, признаться, ему отчаянно хотелось блеснуть своими скромными умениями. На фоне Шарлотты он чувствовал себя заправским шеф-поваром. Нашёл два уцелевших яйца, ловко отделил белки от желтков, взбил первые в устойчивую пену, параллельно смешивая желтки с прочими ингредиентами. Его спутница удивлённо наблюдала, а когда Аластор обнял её со спины и направил её руки, чтобы она соединила смеси, лишь покачала головой. Для неё это выглядело излишне заумно и непрактично. «Почему именно так?» – он и сам толком не знал. Но уже через несколько минут два пышных омлета перекочевали на тарелки, щедро политые мёдом и увенчанные горстью черники. К сожалению, их сладкий аромат с трудом пробивался сквозь стойкую вонь гари и серы. — Хвастун, знаешь ли, — заметила она, скрестив руки, но в уголках губ играла улыбка. — Шлемиль должен хвататься за любую соломинку. Немногим умениям я могу похвастаться без угрызений совести, — парировал Аластор. Это ёмкое прозвище, которым так любила дразнить его Мимзи, било не в бровь, а в глаз. Его невезение было таким же неотъемлемым атрибутом, как восход солнца. И всё же… каких-то сутки назад он был жалким типом, готовым покинуть свой тихий домик лишь ради назначенной встречи. А теперь – вкусный завтрак вместо тошнотворного джина и женщина его грёз напротив. — Ты слишком строг к себе. Я нахожу тебя человеком многих достоинств, и, как я могу засвидетельствовать, вчера вечером ты блестяще освоил пару новых, — произнесла она невозмутимо. Тарелка с грохотом съехала по столу. — Ну-у-у я… э-э… то есть… Шарлотта мягко похлопала его по плечу, и Аластор невольно вздрогнул всем телом. Похоже, они оба наивно полагали, что эта нервная реакция каким-то чудесным образом… исчезнет после ночных откровений. Увы. Слегка смутившись (или делая вид?), она закашлялась, прикрывая рот краем фартука. Аластор наклонился с беспокойством, но она выпрямилась: — Не тревожься, дорогой. Для неофита ты справился превосходно. — К-как… как ты… — он запнулся, лицо пылало. — Уверен, что хочешь услышать ответ? — её голос звучал ровно. Это был не вопрос, а констатация. И правда, Аластор не хотел знать. Но мысль о масштабах её опыта грызла навязчиво… — Аластор, — вздохнула она, смягчая взгляд. — Я ведь не вчера появилась на свет. Но, как я и сказала, стыдиться нечего. Ты учишься стремительно, а с толковым наставником преуспеешь в мгновение ока. — Она наклонилась через стол и тихо добавила: — И уроков впереди ещё немало. Кровь ударила в голову с такой силой, что он всерьёз опасался рухнуть в обморок от жара и грохота в висках. С её обычными поддразниваниями он уже свыкся, но сейчас она явно сняла все ограничения, не скрывая удовольствия от его замешательства. Оставив легкий поцелуй на его пылающей щеке, она уселась напротив, как ни в чем не бывало. Он осторожно клевал свой омлет, украдкой поглядывая на спутницу, представлявшую собой ходячую угрозу для его душевного равновесия. И тут взгляд скользнул по календарю на стене. Осознание даты ударило как обухом. «Вчера был ее день рождения!» И он забыл! Слава небесам, он оказался достаточно сентиментальным болваном, чтобы заранее купить подарок и таскать его с собой на случай внезапной встречи. И кто бы мог подумать, что это «действительно» пригодится! Механически Аластор сунул руку в карман… но он был пуст. Конечно. Проклятые узкие штаны. — Шарлотта, прости, мне нужно кое-что срочно проверить! — выпалил он, запихивая в рот добрую половину омлета. — Если ты забыл, ванная… — — Нет! — взвизгнул он, вспомнив утренний казус, который еще долго будет преследовать его кошмарами. — Не это! Просто… оставайся здесь, я мигом! Развернувшись, он не увидел её лица, но отчетливо услышал за спиной громкий, совсем не дамский и до умиления искренний смешок. Как и ожидалось, брошь не торчала из карманов его вчерашних штанов – видимо, выпала, когда их швырнули на пол в пылу страсти. Ползая на четвереньках и бормоча проклятия под нос, Аластор обшарил каждую щель между досками пола. Пару раз он больно стукнулся лбом о неумолимую мебель – шишка ему сейчас была ну «совсем» не нужна. Минуты спустя маленькая коробочка наконец оказалась у него в руках. С облегчением Аластор сунул ее в карман, надеясь, что уродливый выступ не слишком выделяется на фоне и без того нелепых узких штанин. При всей его ненависти к этому костюму, подобная мода оставалась для него загадкой. Аластор предположил, что наряд, вероятно, принадлежал приемному отцу Шарлотты – судя по фасону, тот был не только выше, но и куда стройнее его, «смехотворно худого», как его не раз величали.

***

Аластор поднялся по лестнице, улавливая смутные, приглушенные звуки, струившиеся снизу. Они плыли по воздуху – меланхоличная, текучая мелодия, обволакивающая дом как шелковый шлейф. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая комнаты в теплые, угасающие тона. В полумраке танцевали золотистые пылинки. Картина была прекрасна, умиротворяюща, но пронизана тихой грустью. Эта грусть витала в воздухе, медленно просачиваясь в душу, наполняя ее ощущением чего-то безвозвратно утраченного, какой-то угасшей надежды. Аластор был пленен этими элегическими звуками. Мысли невольно унесли его в прошлое – на лесные лужайки детства, где он играл в последние дни беззаботности, еще не ведая о тени опасности, что уже подкрадывалась из-за кипарисов. Тишина в самом сердце надвигающейся бури. Загадочная, почти призрачная мелодия манила его. Аластор последовал на ее зов медленными, осторожными шагами, боясь спугнуть пианистку или разрушить хрупкое заклинание звука. За роялем сидела Шарлотта, полуприкрыв глаза. Она казалась глубоко погруженной в свои мысли, в музыку или в то, что скрывалось за ней. Он замер в дверях, не в силах отвести взгляд, пораженный разительным контрастом между этой женщиной и той, что подшучивала над ним на кухне всего час назад. Это было резкое, почти шокирующее превращение – или же эта нота печали никогда и не покидала ее? Казалось, в одном теле уживались две души, и их сущности непрестанно боролись, колеблясь между двумя полюсами. Оба состояния были переплетены так тесно, что Аластор не мог понять, какое из них подлиннее, и подозревал, что она сама – тоже. Музыка оборвалась на полуслове, когда она открыла глаза и повернулась, заметив Аластора в проеме. Он невольно нахмурился, досадуя, что его незваное появление разорвало эту звуковую ткань, вырвало его из мелодичной неги. — Должно быть, это была очень долгая «минута», — заметила Шарлотта, и в ее голосе скользнула знакомая, чуть двусмысленная нотка, но глаза еще хранили отблеск меланхолии. — Прости. Я… столкнулся с непредвиденными затруднениями, — прочистил он горло и осторожно опустился на край скамьи рядом. — Я и не подозревал, что ты играешь. Так… проникновенно. — Не больше, чем любая иная дама из приличного общества, особенно выросшая в семье, где музыку боготворили, как у нас, — она пожала плечами, отводя взгляд к клавишам. — Хотя начала я поздно. Отец считал, серьезные занятия – пустая трата времени для девицы. Так что о каких-либо высотах и речи не шло. — Что бы ты ни говорила, Шарлотта, но, по-моему, ты играешь восхитительно! — горячо воскликнул Аластор. Она лишь скептически приподняла бровь. — Я не знаток, честно! Но для меня – это выше всяких «высот!» Искренне! — Мой отец был бы польщен твоей оценкой, — на миг ее взгляд потеплел, смягчился ностальгией. — Он был страстным поклонником искусств, покровительствовал Французской опере с ее первых шагов в городе. — Но тепло тут же уступило место привычной, почти стальной уверенности. — Я иду по его стопам в этом. Потому в оперном доме моё слово – закон, и никто не смеет задавать лишних вопросов, что бы я ни затеяла. Аластор молча кивнул, предпочитая не углубляться в эту тему. Он понимал подтекст ее слов – о власти, деньгах, привилегиях, которые стирали границы дозволенного для нее. Но разговор этот был ему неприятен. Как бы Аластор ни ценил свои креольские корни, именно они делали его положение в обществе шатким. В документах он значился как «цветной», хотя смугловатая кожа и черты лица скорее выдавали в нем «средиземноморский» тип, чем явного метиса. Эта двусмысленность, эта случайная «невидимость» его истинного происхождения в определенных кругах порождала в нем чувство вины. Ведь его мать, другие родственники и знакомые креолы с более темной кожей не имели такой привилегии. Они ежедневно сталкивались с унизительной сегрегацией по законам Джима Кроу – в трамваях, магазинах, театрах, где им дозволялось находиться лишь на самых верхних, «вороньих» ярусах. Аластор избегал рисковать. Если бы не настойчивость и бесстрашие Шарлотты, он никогда не осмелился бы сидеть с ней в ее ложе партера. Игра не стоила свеч. — А ты сам играешь, Аластор? — спросила она мягко, чутко уловив его нежелание продолжать прежнюю тему. Ее маленькая, прохладная ладонь легла поверх его руки. — У тебя руки виртуоза. Посмотри на эти длинные, изящные пальцы – наверняка предмет зависти многих музыкантов, — ее взгляд внезапно стал пристальным, почти хищным, и знакомое смущение вновь залило его щеки жаром. — Играл… когда-то. Но не в твоей лиге, — поспешил он добавить. — В школе немного учился – старый учитель музыки твердил, что у меня слух есть, — Аластор с грустью усмехнулся. — Но на частные уроки у матери денег не было. Так всё и заглохло. — Музыкальный слух? — ее глаза вспыхнули искренним интересом. — Это редкий и драгоценный дар, Аластор. Я «очень» хочу услышать, как ты играешь. — Она облокотилась на полированную крышку рояля, подперев подбородок сложенными пальцами, взгляд – непреклонный и ожидающий. — Шарлотта, ты явно преувеличиваешь мои скромные таланты… — Вовсе нет! — она качнула головой, и в глазах вспыхнул знакомый озорной огонек, смешанный с вызовом. — Пожалуйста, Аластор. Развлеки меня. Сыграй что-нибудь. Она смотрела на него с такой мольбой и неподдельным любопытством, что он сдался. Как можно было отказать «ей?» Холодная, гладкая слоновая кость клавиш под его пальцами ощущалась одновременно знакомо и чуждо – как полузабытое ощущение из детства. Аластор провел кончиками пальцев по клавишам, пытаясь воскресить мышечную память. Но когда пришло время нажать первую ноту, рука его замерла в воздухе. Пальцы дрожали над черно-белыми полосками, не решаясь опуститься. Он растерялся. Отчаянно хотел исполнить ее просьбу, но боялся не оправдать ожиданий. Боялся, что его неуклюжая игра разобьет очарование вечера, обнажит всю его неловкость. Прошло так много времени… Да и его скромные навыки вряд ли могли кого-то впечатлить. Он крепко зажмурился, отчаянно роясь в памяти в поисках хоть одной мелодии, которую смог бы извлечь из этого величественного инструмента без позора. Тревога разъедала его изнутри, и Шарлотта, с ее чуткостью, безошибочно уловила это. Легко коснувшись клавиш одной рукой, она наполнила комнату звуками – чистыми, как жемчужные капли росы на паутинке в хрустальном свете ранневесеннего утра. В отличие от прежней пьесы, здесь не было и тени печали; напротив – в каждой ноте звучало теплое, обволакивающее утешение и тихое, ненавязчивое приглашение. Мелодия была простой, но искренней; ее прозрачная чистота наполняла его сердце незнакомым доселе теплом и робкой надеждой – на лучшее сегодня, на возможное завтра. Напряжение покинуло плечи, и Аластор, вдохновленный, осторожно присоединился к её прелюдии. Когда его ноты вплелись в её музыкальную ткань, звучание обрело новое измерение. Сначала робкое, неуверенное, сладкое, оно постепенно набирало глубину, страсть и уверенность. Он закрыл глаза, позволив музыке унести себя прочь, на миг ставшей для него целой вселенной. Когда Аластор открыл их, взгляд его приковала Шарлотта – сияющая, будто озаренная изнутри, парившая в воздухе, подхваченная лишь силой собственного вдохновения. Она была плотью от плоти мелодии, её тело дышало в унисон с музыкой, а нежная кожа шеи залилась нежным румянцем. Он нежно коснулся этого тепла, и когда она слегка склонила голову с мягкой, удивленной улыбкой, Аластор оставил на этом месте мимолетный, трепетный поцелуй. Отстранив руки от клавиш, он обвил её, заключив в бережное, любящее объятие. Музыка стихла, уступив место тишине, наполненной лишь их дыханием и биением сердец. — Какой же ты ласковый, дорогой, — её голос звучал слегка ошеломленно. — Я и представить не могла… — Прости, если переступил грань, — пробормотал он, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Нет, — последовал тихий, почти невесомый вздох. — Прошли годы… я и забыла вкус такой нежности. Хочется, чтобы эти теплые, ностальгические мгновения длились вечно. — Они могут длиться. Я останусь с тобой, пока ты сама не скажешь «довольно», — Аластор прижался губами к её шее, чуть ослабив объятия, но не отпуская. — С прошедшим днем рождения, Шарлотта. Она взглянула на брошь в его ладони – брови на мгновение сдвинулись, глаза прищурились в привычном для оценки жесте. Сердце Аластора сжалось от страха, что подарок не понравился, оказался недостойным. Но затем черты её лица смягчились, таял лед скепсиса, и она собственноручно приколола изящное украшение к складкам своего платья. — Я… совершенно не ожидала. Спасибо, Аластор. Оно прекрасно. — Значит… тебе нравится? — уточнил он, чувствуя, как волна облегчения смывает тревогу. — Полагаю, это одна из самых утонченных работ мисс Рози. Поистине восхитительная вещица. Аластор чуть отпрянул, глаза широко распахнулись от изумления. — Ты знакома с творчеством мисс Рози? — Разумеется! — легкий смешок вырвался у Шарлотты. — Встретить человека, столь же виртуозного в портновском деле, сколь и в ювелирном искусстве – явление исключительное. Признать, она была права – ассортимент Эмпориума поражал воображение. Учитывая, что клиентура Рози – сливки общества, неудивительно, что Шарлотта знала её бутик и, вероятно, владела не одним уникальным творением. Аластору просто повезло, что каждое изделие было в единственном экземпляре; подарить ей то, что у неё уже есть, было бы верхом неловкости. Долгое время они просто молчали, купаясь в умиротворяющей тишине, нарушаемой лишь синкопированным стуком их сердец, бьющихся так близко друг к другу. Шарлотта устроилась у него на груди, позволив телу расслабиться, а душе – обрести покой, столь редкий для неё. Ему нравилось, какой хрупкой, почти беззащитной она казалась в его руках, как её теплое дыхание ласкало кожу с каждым ровным выдохом. Строгие стены её особняка, столь внушительные и чуждые для постороннего взгляда, в этот миг были лишь надежным убежищем. Время словно остановило свой бег, секунды застыли, и они были просто «ими» – двумя душами, нашедшими друг друга, укрывшимися от всего мира в этом хрупком коконе нежности. — Я люблю тебя, Шарлотта, — прошептал Аластор так тихо, что слова едва срывались с губ. Она повернулась к нему, и в её глазах, таких обычно непроницаемых, светилась мягкая, чуть печальная улыбка. — Я знаю.

***

Время растаяло, как дым, и вечер уже подкрадывался к концу. Как ни прятались они от мира, он никуда не делся, сколь ни сладка была иллюзия обратного. У Шарлотты была ночная смена в больнице, а ему предстояло вернуться в свою хижину и к своим, куда менее приятным, обязанностям. Но расставаться с ней было невыносимо. Поэтому Аластор настоял, что проводит ее до «Чэрити», упрямо твердя, что ему все равно по пути к дому. Шарлотта лишь снисходительно улыбнулась, не став спорить. Она прекрасно понимала: этот упрямец готов был пройти пешком все пять миль, лишь бы продлить их время, вместо того чтобы, как любой разумный человек, сесть на трамвай. «Погода же прекрасная», — наверняка оправдался бы он. Да, конечно. Только погода. У тяжелых дверей больницы Аластор замер, провожая ее взглядом, пока она не растворилась внутри. Он тяжело вздохнул. После такого дня возвращаться к серой реальности было горько. Но пути назад не было. Случайно обернувшись, он едва не вскрикнул — прямо за спиной, как мрачный монумент, стоял пожилой мужчина. Детектив Хаск, судя по всему, только что закончил смену. Но увидеть его так, внезапно возникшим из ниоткуда… Это было в стиле Энтони или Мимзи, но не сурового, прямолинейного Хаска. Аластор настолько утонул в мыслях, что чуть не врезался в него. — Добрый вечер, детектив! — выпалил он, голос неожиданно пискнул. — Не ожидал тебя здесь встретить! — Ты, моя вечная головная боль, прекрасно знаешь, что я работаю в двух шагах, — Хаск хрипло процедил, едва сдерживая усмешку. Его взгляд медленно скользнул по Аластору сверху вниз. — Так что хватит ломать комедию, если, конечно, у тебя еще остались мозги. Хотя… — он откровенно фыркнул, — судя по виду, не осталось. — Очарователен, как всегда! — Аластор выдавил из себя нарочито бодрый тон, прикусив губу. Он почти забыл о своем нелепом наряде, но едкий комментарий Хаска вогнал в него новый прилив стыда. Господи, он прошагал полгорода в этом! Почему Шарлотта его не остановила? Наверное, чтобы потом посмеяться вдоволь. Да, очень на нее похоже. С невозмутимостью статуи Хаск достал из-под поношенного пальто металлический портсигар, галантно предложив сигарету. Аластор вежливо отказался. Хаск лишь пожал плечами, чиркнул спичкой и затянулся, выпустив струю едкого дыма ему почти в лицо. — Та самая? Та самая Шарлотта, о которой ты последние месяцы мозги мне выел? — Да, — ответил Аластор с горделивой прямотой. — Та самая Шарлотта, из-за которой ты в последние недели переплюнул даже меня, старого пропойцу? — Д-да, — кивнул он уже менее уверенно. — Похоже, она тебе изрядно мозги прочистила, — констатировал Хаск, пуская кольцо дыма, будто говорил о погоде. — Ч-что ты имеешь в виду? — Воротник подними, парень. Тут и детективом быть не надо, чтобы разглядеть последствия боевых действий у тебя на шее за версту. Аластор нервно дернул воротник рубашки вверх, почесал затылок: — Пожалуйста… Энтони не говорите. — Мне и не надо. У этого идиота радар на такое встроен в пятую точку. Засечет, даже если ты в рясу монаха облачишься. Что, кстати, смотрелось бы куда приличнее, чем этот маскарад слепого кузена мистера Дарси. — Я просто… не взял сменную одежду, — попытался оправдаться Аластор, чувствуя, как пунцовеет до корней волос. — Конечно, не взял. С каждым разом ты все глубже влипаешь, парень, — усмехнулся Хаск. Аластор уже открыл рот для возражения, но понял – бесполезно. Хаск не отвяжется. Хотя могло быть хуже: Энтони уж точно орал бы что-то вроде: «Мой девственный братец наконец-то переспал! Ура!». Аластора передернуло от одной мысли. — Кажется, все, к чему я прикасаюсь, катится в тартарары, — выдохнул он. — Дело встало? — Движение есть, но мучительно медленное. Хватаемся за каждую соломинку, но каждая вместо ответа рождает десяток новых вопросов. Как будто топчемся на месте. — Значит, все идет как надо, сынок. Такова работа. Блуждаешь в лабиринте, и каждая находка дает столько же надежды, сколько и безысходности. Но даже если не видишь – каждая шаг вперед. Если, конечно, не сдаться и не закрыть дело. — Я не сдамся. — Вот и славно. Еще совет от старого гроба? — Аластор кивнул. Как бы ни буксовало его собственное расследование, опыт Хаска был неоспорим, и его мнение что-то значило. — Глаза держи открытыми. И не верь первому встречному. — Что ты хочешь сказать? — Плечи Аластора напряглись, он нахмурился. — Ты знаешь, что я хочу сказать. Признаю, женщина твоя – видная. Но на твоем месте я бы не расслаблялся. — К счастью, ты не на моем месте, детектив. Так что не суй нос не в свое дело. Хаск фыркнул, ни капли не задетый. — Ты сам совета попросил – я дал. Я, может, и не ловелас, но и не монах. Знаю, как красотка может голову вскружить. И знаю, как выглядит хищница и твоя Шарлотта мне её напоминает. — И снова здравствуйте… — Аластор раздраженно вздохнул. — С уважением, детектив, ты ее даже не знаешь. И я не понимаю, почему ты с Мимзи так рветесь судить о ней, не зная ровным счетом ничего. Это неуместно. Грубо. Обидно. Желаю тебе доброго вечера. Я пошел. Вспомнив похожий разговор с Мимзи, Аластор решил – хватит. Его все равно не переубедить. Хаск уперт, как бык, если уж что вбил себе в башку. Отступил бы он, будь его фамилия «Упрямый». — А я ее знаю. Аластор замер на месте, будто громом пораженный. Уставился на Хаска. — Как? — Точно не вспомню… — детектив поморщился, потирая висок, — но женщину эту я знаю. Уверен. Просто… не помню где и когда… — В таком случае, не трать слова, старина, — холодно отрезал Аластор, в глазах вспыхнули искры гнева. — Пока у тебя нет фактов для подобных заявлений, я не намерен слушать твои грязные намеки. Не дожидаясь ответа, Аластор резко развернулся и зашагал прочь. Внутри бушевал гнев. Он ненавидел эти ярлыки, навешанные на чистый ветер. Но сильнее гнева было разочарование. Разочарование в тех, кто был близок, кто должен был знать лучше. Потому что, навешивая ярлыки на Шарлотту, они, возможно, делали то же самое и с ним. Или уже сделали. Это было чистой воды предубеждение. Ни он, ни она не заслужили этого. Не так ли?