Часть 12 Император

Вторник, 10 октября 1916 года

Леденящий ветер, пробирающий до костей, трепал волосы Аластора, пока он брел по мрачным улицам. Он машинально уклонялся от мокрых листьев, швыряемых порывами прямо в лицо. Утро обмануло: теплые лучи золотой осени сменились хмурой хмарью, а тротуары превратились в месиво из луж и грязи. Он глухо пробормотал проклятие. Желание не пропустить встречу – вот единственное, что заставляло его покидать уютное тепло дома. Сегодня это казалось настоящим подвигом. Внутри бушевали два чувства: назойливое любопытство и всепоглощающая, уютная лень. В последний раз, когда он видел Мимзи, она намекнула на нечто в их деле, требующее срочного внимания. Что же она могла раскопать? Эта мысль не давала покоя. Ее помощь не раз оказывалась бесценной; Аластор был благодарен за ее настойчивость, особенно сейчас, когда его собственные обещания, данные в пылу начала расследования, давно покрылись пылью. Но больно было признавать: поиск виновного отошел на второй план. Причин было две. Во-первых, несмотря на уверения старого Хаска, что «шаг вперед, два назад» – обычное дело, этот путь был изматывающе неприятен. Аластор, будучи неопытным, вкладывал все силы, но жаждал немедленного результата. Расследование долго было его главной целью, пульсирующей навязчивой идеей, и даже потом тлело где-то на задворках сознания. Мимзи была его якорем – вопреки первоначальному нежеланию впутывать ее, он нуждался в том, кто будет подталкивать его вперед, когда его собственная воля ослабеет. Но, как они оба давно поняли, певица была далеко не единственной женщиной, занявшей место в его жизни. Теперь почти все его мысли принадлежали Шарлотте. Само ее присутствие меняло его, и Аластор чувствовал эту перемену каждой клеткой. Перемены были... благими. Или, по крайней мере, он хотел в это верить. Рост самооценки, пусть и самый заметный, был лишь верхушкой айсберга. Годами он был заложником прошлого, прозябая в боли, которая стала его домом. Она преследовала его, и только призрак мести давал силы подниматься по утрам, придавая мрачный смысл его существованию. А потом появилась Шарлотта. Женщина, перевернувшая его мир за немыслимо короткое время. Женщина, заставившая его увидеть жестокую правду: все эти годы он лгал сам себе, цепляясь за мертвое и похороненное, прикрываясь благородной маской мстителя. Хотя само расследование было праведным делом, превращать его в единственный смысл жизни, в костыль для израненной души – было ошибкой. Тот призрачный комфорт, что оно давало, не был счастьем. Счастье требовало надежды, точки притяжения в будущем. Чего-то светлого, прекрасного и... неожиданного. Этим светом для него стала Шарлотта. Прошло почти две недели с той волшебной ночи в опере, и они не расставались ни на день. После долгой разлуки (хотя формально они и не были вместе раньше так) Аластор ловил каждое мгновение, осознавая его хрупкость. Погруженный в настоящее, он почти забыл недавнюю тоску. Это было лишь начало, но в его сердце затеплилась надежда – надежда, что так будет всегда. И он выбрал путь вперед, рука об руку с ней. Но чтобы идти этим путем с легким сердцем, ему нужно было перевернуть последнюю страницу старой главы. Уйти без груза невыплаканных слез и без тлеющего угля мести в груди. С этим решением он поднял голову. Перед ним зияли тяжелые двери «Поласа». Глотнув ледяного воздуха, Аластор шагнул внутрь, в густой, теплый и знакомый запах домашнего заведения – табака, старого дерева и чего-то еще, неуловимого, что всегда витало в этих стенах.

«Connor Spiotto - The Villain I Appear To Be (Diamond Jack)»

Знакомый голос, льющийся живой джазовой мелодией, встретил Аластора на пороге. Свет софитов играл на пайетках платья певицы, пока она покачивалась в ритме, руки прижаты к груди. Он замер, впечатленный, как всегда, силой эмоций, которые она вкладывала в исполнение. Она еще не заметила его, полуприкрытый взгляд скользил по залу. Но когда их глаза наконец встретились, темп песни взлетел, а вместе с ним – и ее уверенность. Спина выпрямилась, руки взметнулись в широком жесте. В следующих аккордах она пела, глядя прямо на него – вызов и мольба в одном флаконе.

Although I may not think everything through

(Даже если я не могу продумать всё)

I don't take back what I say

(Я не возьму свои слова обратно)

or regret what I do.

(и не пожалею о том, что делаю.)

I know that some stay in line

(Я знаю, они выстроились в шеренгу)

and they stick to the plan

(и придерживаются плана)

But if you leave it to me

(Но, если положишься на меня)

I'll do whatever I can 'cause

(Я сделаю всё, что в моих силах, ведь)

I know that's what I'm here for

(Я знаю, для чего я здесь)

I don't wanna wait around anymore.

(Я больше не собираюсь ждать в стороне.)

Even if you can't see

(Даже если ты не видишь)

The good inside me.

(Добро внутри меня.)

I don't have the time to tell you

(У меня нет времени объяснять тебе,)

Why I do the things that I do.

(Почему я делаю то, что делаю.)

Just, please, hold on and soon you'll see

(Просто, прошу, наберись терпения, и ты скоро поймёшь,)

That I'm not the villain I appear to be.

(Что я — не злодейка, которой кажусь.)

Их взгляд прервался, ее глаза едва заметно указали на укромный столик в глубине зала, скрытый от любопытных глаз полукругом кресел. К его удивлению, он не был пуст. Взволнованная рыжеволосая женщина радостно махала рукой, приглашая сесть, в то время как мужчина рядом угрюмо фыркал. Аластор ощутил, как земля уходит из-под ног. Глубокий вдох – и он шагнул навстречу этому диссонансу. Приходя сюда, он ожидал приватного разговора с Мимзи. Присутствие швеи из «Мартовского Зайца» и, что хуже, Хаска, с которым они разошлись в резкой перепалке у больницы, было как удар под дых. Это не предвещало простого обмена информацией. Хаск, возможно, и был полезен как профессионал, но встречаться с ним «сейчас…» Мысль развернуться и уйти была соблазнительной, но бегство выглядело бы трусостью и оскорблением. Неуверенно, поправляя воротник (на всякий случай!), Аластор подошел к столику.

And I know you

(И я знаю, ты)

Think I'm crazy,

(Думаешь, что я безумна)

But I hope that maybe

(Но я надеюсь, что, может)

Now you'll see why

(Теперь ты увидишь, почему)

I had to try!

(Я должна была попытаться!)

Голос Мимзи, мощный и чистый, заполнил «Палас». Аластор взглянул на нее, кланяющуюся под аплодисменты. Ее улыбка была не триумфальной, а слабой, натянутой, а взгляд, скользнувший в его сторону, полон немого укора. Что бы она ни задумала, напряжение в воздухе стало осязаемым, густым, как смоль. Никакой бодрый рэгтайм не мог его развеять. Аластор сглотнул ком в горле. Живот скрутило. Тревога, как холодная змея, обвила его, а встреча еще не началась. Но для одной из присутствующих тучи были невидимы. Мисс Ниффти затараторила, едва Аластор оказался в зоне слышимости: Ох, давно не виделись! А ты совсем побледнел! Надо пить больше, милый! — П-правда? — Аластор ошарашенно взглянул на свои руки. Цвет казался обычным. — Мисс Ниффти, прошло меньше двух недель — Она без церемоний прижала палец к его губам. — Тссс! Гидратация — это святое! На, держи! На стол с грохотом опустилась огромная бутылка мутной водки сомнительного происхождения. Аластор и Хаск переглянулись с немым вопросом в глазах. Надеялись, что мисс Ниффти ее «купила», а не просто стащила за барной стойкой. Учитывая ее эксцентричность, второй вариант казался вероятнее. Что ж, от судьбы не уйдешь. — Давай же, глотай! Не дав опомниться, она налила Аластору полный стакан до краев, практически сунув его в руки. Он в отчаянии посмотрел на Хаска: «Неужели позволишь мне умереть?» — Для гидратации, мисс, обычно воду пьют, а не это пойло, — невозмутимо заметил Хаск, выхватывая стакан из дрожащих рук Аластора и одним движением опрокидывая его себе в глотку. Аластор аж подпрыгнул от ужаса. — Какая разница? Одна буква! — весело парировала мисс Нифти. — Что? — Аластор растерянно моргнул. Хаск фыркнул, оценив каламбур, который ускользнул от собеседника. — Вижу, развлекаетесь, — прозвучал голос Мимзи, спускавшейся со сцены. В руках она несла папку и газету, сложенную пополам. Положив их на стол, она села напротив Аластора. — Мои поминки будут веселее, — буркнул Хаск, придвигая к себе бутылку. — Ты только что смеялся? — нахмурилась Мимзи. — Спазм в горле. Серьезная хвороба. — Конечно, — фыркнула она, напряжение на миг спало. Но эта вымученная легкость лишь подчеркивала гнетущую атмосферу. Аластору было невыносимо. Он не выдержал: Мимзи, зачем ты собрала всех здесь? Я ожидал... разговора с глазу на глаз. Не то чтобы я был против... — добавил он поспешно. Хаск лишь хмыкнул, отхлебнув из горлышка, мисс Ниффти раскачивалась на стуле. — Я нашла потенциального подозреваемого, — четко произнесла Мимзи. «Потенциального подозреваемого?» Аластор замер. Это звучало невероятно. Учитывая скудность улик, это было как гром среди ясного неба. Вариантов было два: либо она нашла нечто гениальное в старом, либо... — Ты связалась с мисс Вэгги? — Нет, — ответила Мимзи просто. Тупик. — Я пересмотрела имеющиеся данные. Она развернула на столе пожелтевшую газетную вырезку. Под заголовком «Негритянка-убийца осуждена» была фотография юной темнокожей девушки с загадочной полуулыбкой. Аластор нахмурился. — Я копнула глубже в нашу «загадочную блондинку». «Клементина Барнабе – псевдоним, — Мимзи ткнула пальцем в статью. — Жутковатый и прямой, надо признать. Эта девчонка – настоящая Клементина. В 1908-1912 годах она зарубила топором тридцать пять человек, веря, что жертвоприношения даруют ей силу. — Она... подходит под «возможную» мотивацию, — неуверенно сказал Аластор. — Именно. И это заставило меня задуматься. В 1908-м, на первых убийствах, ей было лет четырнадцать. И она справлялась с целыми семьями. Ребенок. Мысль Мимзи стала ясна. — Хаск, — Аластор повернулся к детективу, голос дрогнул. — Почему ты сузил профиль именно так? — Имя звучало знакомо, но связать его с громким делом он не мог сразу. Он лишь читал об этом в прессе. Хаск же, наверняка, был ближе к расследованию или его последствиям. Он «должен» был знать о возможной ошибке экспертов, о том, что убийца не обязательно мужчина, не обязательно в расцвете сил. Эти детали были лишь догадками! — Дело Клементины раскрыли только в 1912-м. Имя женщины Тома Тренча тогда не вызвало у меня подозрений, — хрипло ответил Хаск, избегая взгляда. — Тогда казалось немыслимым, что она могла обладать такой... силой. — Значит, единственная неоспоримая черта нашего убийцы – глубочайшие медицинские познания, — Аластор заговорил быстро, собирая мысли, грызя ноготь. — Органы извлекались с хирургической точностью. Это могла быть женщина. Наша Клементина вне подозрений – ее методы были грубы. Но наша блондинка... — он почувствовал ледяную тяжесть в груди. — Возможно, она не сообщница. Возможно, она и есть убийца. Медсестра? — Возможно, — кивнула Мимзи. Ее взгляд стал тяжелым. — Аластор... Дай мне, пожалуйста, твой скетчбук. Холодный ужас пронзил Аластора. Этот альбом был слишком личным. — Зачем? — выдавил он. — Пожалуйста. Он нехотя протянул потрепанную книжку. Сердце бешено колотилось. Что она могла там найти? Он заполнял страницы набросками зданий, натюрмортами, случайными лицами в «Чэрити» и... «О, Господи. Шарлотта». Как он мог забыть про эти рисунки? Он молча, обливаясь холодным потом, кусая губу до крови, наблюдал, как Мимзи листает страницы. Молился, чтобы она пропустила «те» страницы, не заметила... Поднятая бровь певицы разбила надежды. Он проклинал себя. Еще один пункт в списке смертельных неловкостей для гипотетической игры в «Правду или Действие». Найдя нужное, она положила раскрытый скетчбук на стол. Это был портрет Шарлотты. К счастью, целомудренный. Ее меланхоличные глаза смотрели со страницы. У Аластора сжалось сердце. Он понял. И ему стало дурно. — Вы узнаете эту женщину? — спросила Мимзи, глядя на Хаска и мисс Ниффти, игнорируя его остекленевший взгляд. Они склонились над рисунком. Лицо Хаска стало каменным. Мисс Ниффти нервно грызла ноготь. Тишина повисла тяжким грузом, с каждой секундой становясь невыносимее. — Мимзи, ты не можешь всерьез... — начал Аластор, голос сорвался. — Оснований достаточно. Позже. Сначала – подтверждение, — отрезала Мимзи, голос стальной. — Ты строишь обвинение на догадках? — Аластор нервно рассмеялся, проводя рукой по лицу. — Ты рехнулась! Это наводящий вопрос! — Я знаю! — вдруг вскрикнула мисс Ниффти, разрывая их перепалку. — Я... я узнаю ее! Или нет... Прошло так много времени... Она похожа на Карлотту... но... я не уверена. Извините! — Она смущенно опустила голову. — Ничего, мисс Нифти, — мягко сказала Мимзи. Ее острый взгляд впился в Хаска. Детектив не шелохнулся, но под этим холодным, требовательным взором долго не устоишь. Тишина снова сгустилась, давящая, зловещая. Было ясно – Хаск заговорит. И он заговорил. — Прости, сынок, — глухо прорычал Хаск, отводя взгляд. — Сомневался... но теперь уверен. Это та самая, из-за которой Том с ума сходил. — Как ты МОЖЕШЬ быть уверен после восьми лет?! Ты видел ее мельком! — взревел Аластор, вскакивая, кулаки сжаты. — Мне повезло сидеть с ними за соседним столиком. Не думаю, что ты хочешь слышать... подробности. Он был прав. Аластор не хотел. Не хотел «никогда». Шум зала, гул голосов – все стихло в ушах Аластора. Он ощущал каждое движение собственного тела с мучительной остротой: прерывистые, тяжелые вздохи душили, желудок сжимался спазмом, подкатывая тошноту. Это было невыносимо. Мучительно. Слова Хаска... Аластор отказывался в них верить. «Как?» Просто как? Это не могла быть «его» Шарлотта. За ее надменной, неприступной маской он разглядел то, что было сокрыто от других. Глубинную суть – простую, любящую, добрую женщину, не способную причинить боль без причины. Женщину с твердыми принципами. Она не стала бы торговать собой ради выгоды, уж тем более – с таким отбросом, как Том Тренч. Она не была меркантильной. Не была отчаявшейся. Не использовала людей. Это не могло быть правдой. — Я копала в прошлом Шарлотты Магнэ, — голос Мимзи прозвучал как удар по натянутой струне, — и... мне не нравится то, что я нашла. Вернее, то, чего «не» нашла. Ее документы... неполные. Как будто страницы вырвали. И это не случайность. На момент убийства она уже была дипломированным врачом, углубленно изучала хирургию. «Хирургию», Аластор. — Я «прекрасно» это знаю, Мимзи, — он прошипел сквозь стиснутые зубы. — Именно поэтому я сейчас здесь. — Она отвела взгляд, смущенная. — Зачем ей было «спасать» меня, если она та, кем ты ее выставляешь? Логичнее было бы дать мне умереть. Мимзи резко подняла голову, глаза расширились от шока. Рот приоткрылся, но выдохнула она лишь беззвучный стон. Аластор не дрогнул, безучастный к ее потрясению. — Твоя ненависть к ней... твоя ревность, доведшая тебя до этого... расследования с попытками выкопать грязь... Это «одержимость», Мимзи. «Ты» – вот кто вызывает беспокойство. Лицо певицы исказила гримаса боли. — Аластор, я понимаю, тебе тяжело... Не виню тебя в предвзятости. Ты привязан... Но «попробуй» быть объективным. Это может быть шатко, но это... зацепка, — слова давились, будто она чувствовала, как трещит лед под ногами. — У тебя хватает наглости говорить о «моей» предвзятости, — горько усмехнулся Аластор, — когда ты осудила ее с первого взгляда? И почему? Потому что она – всё, чем «ты» никогда не станешь? Слова ударили, как пощечина. Мимзи отшатнулась, по телу пробежала судорога. Как ни больно, в них была горькая правда. Они оба знали о ее зависти к положению Шарлотты, ее богатству, и главное – той любви, что та получала. Зависти к вниманию, которого Мимзи была лишена – вчера, сегодня, завтра. Мимзи впилась зубами в губу. — Она воплощает всё, что ты презирал. У меня не было причин предвзятого отношения. В конце концов, — голос стал ледяным, — «я» не та, кто с тобой спит. Аластор захлебнулся воздухом, кровь ударила в побледневшее лицо – смесь ярости и жгучего стыда. Рука инстинктивно дернулась к воротнику. Он метнул взгляд на Хаска; детектив, смущенно отвернувшись, уставился в стену. — Хаск! — Аластор зашипел. — Ты, сплетник с дырявым ртом, я— — Сплетник? — Хаск резко обернулся, взгляд колючий. — Парень, ты серьезно думаешь, что я стану трепаться о твоих делах? Нет. Аластор замер. Слова Хаска звучали правдиво. Джо, при всей его любви к пабам, был законченным мизантропом. Общение он ненавидел. Единственный шанс, что он проболтался – если бы увидел Аластора в действии и не удержался от издёвки. Но если этого не было... значит... «Мимзи его обманула». По ее потрясенному, мертвенно-бледному лицу было ясно – она и сама не знала, правда ли то, что сказала. Руки ее безвольно упали, рот приоткрылся в немом оцепенении. Даже без контекста это было шоком – его «вечная» невинность давно была поводом для шуток. Ее растерянность была искренней. — Ты... спал с ней, — она произнесла медленно, будто переваривая. — Ты «действительно» спал с ней, — нервный смешок сорвался с губ. — Не верю. Скажи, это было до моего предупреждения не наделать глупостей или после? — По моему разумению, — голос Аластора стал низким и опасным, — добровольная близость двух взрослых людей глупостью не является. И завери тебя, я ни о чем не жалею. — Он подчеркнул множественное число, вызывающе глядя на нее. — А моя личная жизнь – вне твоей компетенции. И ниже твоего достоинства – отпускать подобные грязные комментарии. — Напомнить, что «весь этот сыск» – твое «личное дело?!» — взорвалась Мимзи, последние остатки самообладания рухнули. — Именно поэтому Джо так долго не хотел тебя впутывать! Боялся, что ты полезешь в эту кашу сломя голову! — Мне кажется, неуместно говорить о нем так, будто он мебель, — Аластор бросил взгляд на Хаска; тот отвернулся. — Если он не хотел моего участия, ему следовало лучше делать свою работу «когда это было нужно». — Мы уже проходили это, сынок, — тихо вставил Хаск, — Мне стыдно, я— — Почему ты решил, что меня волнуют твои извинения и жалкие оправдания? — Аластор! — Мимзи вскочила, пытаясь перехватить его гнев. — Ты злишься на «меня», а не на него! Не вымещай ярость на невиновном, который пытается помочь! Не повторяй старых ошибок! Не могу поверить, что ты так низко пал! — Меня поражает твоя вечная потребность быть в центре драмы, — Аластор с силой провел рукой по лицу. — Забавно, правда? Видишь ли, я тоже не могу поверить. Ни тебе. Никому. Как легко клеймить невиновную, лишь потому что это «удобно...» — Или, может, «тебе» удобнее снова и снова убеждать себя, что она чиста, как слеза? — Мимзи наклонилась над столом, глаза горели. — Потому что, насколько я вижу, твоя Шарлотта – не невинная овечка, а волк, сожравший и бабушку, и Красную Шапочку. Я почти «вижу» мясо у нее на зубах! — Челюсть Аластора свело от напряжения. — Даже если ты слеп, улики указывают на нее! Как минимум – на свидетеля, а то и подозреваемую! Ее «надо» допросить! То, что у нас есть – уже слишком, чтобы игнорировать! — Ты, кажется, забываешь, Мимзи, — Аластор встал, его тень накрыла стол, — что твоя роль – «помогать» в расследовании, а не командовать. Не смей указывать, как вести «мое» дело. Я не принимаю твои приказы. — Поверь, мне это тоже не в радость! — голос ее дрогнул, руки беспомощно развелись. — Я хочу помочь, но— — Ты хочешь лишь стравить меня с Шарлоттой! — перебил он резко. — Вот и всё. Идеальный шанс убрать ее с дороги, чтобы больше не ревновать. Так что да, тебе это чертовски удобно. — Аластор, — в голосе Мимзи вдруг прозвучала усталая грусть, — я беспокоюсь о тебе. Ты знаешь Шарлотту всего полгода. Я не знаю, что у вас там... «вместе», — слово давилось в горле, — но этого недостаточно, чтобы оправдать то, что ты принимаешь ее сторону против... против не только друга, но и человека, который был тебе почти отцом... Хаск резко дернулся, подавившись глотком с хриплым кашлем. — Не надо этого— — ...человека, который был тебе почти отцом, — настаивала Мимзи, игнорируя его, — и совершенно беспристрастного третьего лица. Это не «ты», Аластор. И глубоко внутри ты это «знаешь». — Вот такой вот «друг», — Аластор горько усмехнулся. — Снова в роли моралистки? — Охотно бы избежала, учитывая прошлый опыт, — ее плечи поникли, но в глазах тлела искра, — но выбора нет. Я никогда не желала тебе зла. Всегда была на твоей стороне, когда ты нуждался. Разве не так? Я не злодейка, какою кажусь сейчас, Аластор. Жар хлынул в жилы. Он «рванулся» было вперед, желая швырнуть ей в лицо все ее промахи, все моменты, когда она его подводила! Слова клокотали на языке – или так казалось. Потому что чем дольше он лихорадочно перебирал в памяти их прошлое, тем меньше находил подтверждений ее вины. Как ни больно было признать, Мимзи была права. Она всегда поддерживала его. Всегда. Особенно в самое темное время. Даже если их пути разошлись в вопросе о Шарлотте Магнэ... Но для юного влюбленного дурака, каким был Аластор, и этого хватало, чтобы возложить вину на Мимзи. — Человек, который изо всех сил старается оторвать другого от того, кого он любит, — заслуживает звания злодея, как никто иной, — прозвучало ровно, без тени сомнения. Мимзи качнулась, словно тонкая ветвь под внезапным порывом ветра. Она замерла, уставившись на Аластора пустым, невидящим взглядом, будто он заговорил на незнакомом языке. Осознание пришло медленно, но когда оно накрыло, ее лицо и голос стали бесстрастными. Слабыми, но невероятно острыми и точными, как скальпель. — Ты любишь ее? — Всем сердцем, — ответил он без колебаний. — Или, — ее голос был монотонным, будто она не слышала его, — ты любишь лишь мираж, сотканный твоим воображением? Мысли Аластора споткнулись. Ошеломленный юноша не мог постичь ее, казалось бы, простой, но убийственно философский вопрос. Естественно, он любил «ее», всю ее целиком! Для него Шарлотта и ее тень в платоновой пещере были едины – разрыва между образом и сущностью не существовало. Как иначе? Знакомы они были недолго, да, но Аластор «знал» ее, принимал всю, без остатка. Он видел ее несовершенства, но она была ближе к идеалу, чем кто-либо. Слова Мимзи были лишь жалкой игрой ума, бессмыслицей, лишенной реального веса. Они были пусты. Совершенно пусты. — Ты говорил ей о любви? — прозвучал следующий вопрос. — Конечно, я— — А она отвечала взаимностью? «Словами?» — Д-да, — подтвердил Аластор, но голос дрогнул. Он знал, что Шарлотта чувствует – читал это в ее прикосновениях, в том, как ее тело таяло в его объятиях, в блеске ее глаз. Но... «В словах?» Ни разу. Ни единого раза Шарлотта не ответила на его страстные признания. Лишь мимолетная, неуверенная улыбка. Кивок. Принятие его чувств без отдачи. Она отвечала нежностью на его ласки, но инициатива почти всегда исходила от него. Осознание жгло, но он не держал зла. Ее язык любви был иным. Возможно, она просто не готова. У них было все время мира. Он готов был ждать ради нее. — Поступки говорят громче слов, — бросил он без прежней горячности, повторяя мантру себе, а не ей. — Была ли она к тебе жестока? — спросила Мимзи ровно, и это прозвучало как констатация факта. — Что ты хочешь сказать— — Вела ли она себя так, что тебе становилось страшно? Или больно? — уточнила она спокойно, будто вопрос был риторическим. Аластор нахмурился. — Не пытайся выведать наши личные тайны. Но поясню: пройди ты через то же, что и она, и темные мысли тоже грызли бы тебя. И это я «понимаю». Мимзи вздрогнула, поняв намек. Зная его прошлое, она не могла не признать – любая критика на эту тему была подлым ударом ниже пояса. Она закусила губу, ища новую тактику. И нашла – осторожную, прагматичную, снова вонзившуюся в самое уязвимое. — Она делилась с тобой «своей» болью? Или это лишь твои домыслы? Осознание ударило Аластора, как ушат ледяной воды. Он не хотел признавать, но опровергнуть не мог. Шарлотта лишь изредка роняла обрывки фраз о прошлом – ничего конкретного. Он сам домысливал картину. С другой стороны, она имела право на тайну. Но душу сжимала боль: раз уж они вместе, разве она не должна была чувствовать себя в безопасности, чтобы открыться ему? Аластор отшвырнул эту предательскую мысль. Не позволит Мимзи сеять яд сомнений. Понимая, что каждая минута дает ей новый шанс для удара, он решил ставить точку. Но не без последнего слова. Имя Шарлотты не будет опозорено в его присутствии. — Хватит, Мимзи. Прими: несмотря на все наши сложности, я «люблю» ее. И благодаря ей я счастлив так, как не был «годами». Годами! — голос его сорвался. — Не помню, когда последний раз чувствовал такое спокойствие. Если ты мой друг... почему ты так яростно пытаешься отнять это у меня? Хаск толкнул мисс Ниффти, смотревшую на них с открытым ртом. Аластор и забыл об их присутствии: детектив сидел скованно, а швея – как на самом захватывающем спектакле. После первого шока она и не думала уходить, но Хаск не дал выбора, грубо уводя ее за руку. Будь обстановка иной, это могло бы выглядеть комично. — Аластор, я... ты знаешь, я люблю тебя как друга, — голос Мимзи дрогнул, когда они остались вдвоем. — Я хочу, чтобы ты обрел покой. Но не с ней. Слишком много вопросов, слишком много теней. Пожалуйста... если ты когда-либо доверял мне... просто «поговори» с ней. Ты не можешь так жить, Ал. — Позволь мне самому решать, как жить. — Она манипулирует тобой, — прошептала Мимзи, и в этом шепоте звучала безнадежность. Аластор слышал это в последний раз. — Мне кажется, манипулятор сидит прямо напротив, — отрезал он ледяным тоном. — И пытается втянуть не только меня, но и других в свою игру, прикрываясь фальшивой дружбой. — Он провел рукой по лицу, будто стирая усталость. — Твое слово против ее. И учитывая, как ты ее ненавидела с первой встречи... я прекрасно понимаю, кому стоит верить. Мимзи замолчала. Кулаки на коленях сжались до белизны костяшек. Она опустила голову, и по дрожащим плечам он понял – она борется с собой. Отчаянно и беспомощно. Проницательная, она знала – иного пути нет. Но шла к нему по-своему: эгоистично, прямолинейно, но с искренней, пусть и удушающей, заботой. — Пожалуйста... просто «подумай» об этом, — выдохнула она, в голосе – мольба. — Я не хочу, чтобы тебе было больно. В ушах звенело, словно далекое эхо сквозь белый шум: «окажись он перед тем же выбором снова — он бы не колеблясь поступил точно так же. И снова причинил бы ей боль.» Тогда он не выбрал легкий путь. Не выберет и сейчас. Не откажется от счастья из-за призрачной угрозы, в неизбежность которой не верил. Все зависело от него. От нее. От их выбора. Ничто не было предрешено. Он шел на риск с открытыми глазами и горячим сердцем. — Больше не поднимай эту тему, Мимзи. Никогда. — Аластор— — Не заставляй меня выбирать между тобой и ею. Не дожидаясь ответа, Аластор встал. Ему нужен был воздух. Пространство. Тишина, чтобы заглушить этот гул в голове и разобраться в обломках доверия. Он развернулся и ушел, не оглядываясь, оставив ее одну в шуме «Паласа», который вдруг показался гробницей их дружбы.