Часть 13 Императрица

Безмятежность природы после свирепого шторма — состояние неповторимое. Вялый, словно мир погружался в сон без сновидений, парк хранил лишь одно свидетельство недавней бури: слезы, сверкающие на листьях. Успокаивающе, но зловеще. Неприятно. Именно эта атмосфера окружала Аластора, пока он шел по парку, окутанному осенней туманной завесой. Смутные очертания дубовых ветвей, склонившихся к земле, едва угадывались в мареве. Дождь и штормовой ветер, так ненавистные утром, стихли, оставив после себя лишь влажные порывы воздуха, охлаждавшие кровь, что кипела в его жилах. Со временем они добились своего — но буря в его сердце была слишком упорной, чтобы ее мог рассеять простой бриз. Оставшись наедине с мыслями, он пытался осознать терзавшие его противоречивые чувства. Аластор был потерян и запутан. Над всем, в чем он был уверен, во что верил, нависал огромный вопросительный знак. Никогда прежде он не чувствовал себя настолько не в своей тарелке. Какими бы нелепыми и абсурдными ни казались обвинения Мимзи в адрес Шарлотты, кое-что задело его за живое, выбило из колеи. Не ее безумные предположения о том, что его возлюбленная убивает людей в свободное время — это он сразу отмел как злобные домыслы, заполняющие пробелы странных совпадений. Давила на сердце совсем иная мысль — вопрос об искренности чувств Шарлотты. Аластор любил ее. Любил безумно и пылко, с глубиной и чистотой первой любви. Каждое мгновение жизни он хотел проводить с ней — и какое-то время так и было: он бежал к ней при любой возможности. Он выражал нежность ласковыми прикосновениями, мягкими объятиями, влюбленными взглядами и словами. Ежедневно признавался ей в любви и с энтузиазмом исполнял любое ее желание. Но она никогда не отвечала взаимностью. Не так, как жаждало его сердце. Аластор понимал, что у каждого свой язык любви, но быть в отношениях — значит найти общий диалект, удовлетворяющий потребности обоих. Никогда прежде не испытывая романтического влечения, он был словно ребенок, учащийся говорить. Подсознательно он знал, чего хотел, но был готов изучать и незнакомые формы общения. Например, язык Шарлотты. Аластор был тактильным, жаждавшим нежных проявлений любви, а она — страстной и чувственной. Плотские радости значили для нее больше всего, и он охотно их дарил. Его собственная наполненность была несомненна, но больше всего ему нравилось видеть ее довольной; он следовал ее примеру, порой даже брал инициативу, зная, что ей это нравится. Ему тоже это нравилось, и все же его глубинные потребности оставались прежними. И неудовлетворенными. Шарлотта никогда не отталкивала его объятия или мягкие жесты — казалось, она находила в них утешение, как и он. Но всякий раз, когда она сама проявляла романтическое внимание, это случалось лишь в моменты его расстройства; и хотя он ценил ее заботу, этого было недостаточно. Осознание этого казалось ему неприличным и эгоистичным, но он начал чувствовать, что, возможно, они смотрели на их отношения совершенно по-разному. И это пугало. Хотя Аластор любил ее безусловно, он не мог отрицать жажду взаимности. При ее сдержанности он не мог с уверенностью сказать, что ее чувства сопоставимы с его; как бы он ни хотел, Аластор не умел читать мысли. Он мог знать, что она думает, только если она скажет. А она молчала. Разумом он понимал: в этом нет ничего дурного. Каждый привязывается в своем темпе — это естественно, ведь все они разные, с разным темпераментом и прошлым. Оглядываясь назад, Аластор видел, что из них двоих он был, несомненно, менее рассудительным. Как сказала Мимзи, хоть он и отказывался признать, они не Ромео и Джульетта; в его голове влюбленность и подлинная привязанность сливались воедино. Шарлотта была иной; более обожженная жизнью в этой сфере, она шла осторожно. Он не знал ее причин — пока не знал, — но и не был уверен, что что-то изменилось бы, узнай он их раньше. Во многом они были полными противоположностями: одна — далекая и чарующая, другой — искренний и доверчивый до собственной беды. Чтобы избежать катастрофы при столкновении таких противоположностей, им был нужен откровенный разговор. Аластор боялся возможных ответов, и, возможно, оставаться в неведении было безопаснее; но в долгосрочной перспективе сомнения, подтачивающие сердце, были куда опаснее. Учитывая, что весь мир был против Шарлотты, он должен был верить в нее безоговорочно — а не мог сделать этого, не зная, как именно она относится к нему и к их союзу. Ведь в таких отношениях, как их, не было места недоверию. Так Аластор и размышлял, ноги сами несли его по парку и туманным улицам Нового Орлеана, пока он не оказался у ворот особняка Шарлотты. Его руки легли на холодные ручки и замерли в нерешительности. Шероховатый металл был холоден, но это ощущение терялось под ледяными ладонями. Забор был последним барьером перед потоком эмоций, который, Аластор знал, хлынет, стоит лишь толкнуть дверь. Как бы ни требовала неопределенность разговора с Шарлоттой, он не чувствовал себя готовым. Возможно, он все еще был слишком потрясен и должен был подождать, тщательно обдумав вопросы. Подготовить себя к ее ответам. Еще не поздно было отступить. Он мог развернуться и вернуться завтра или послезавтра. Он мог… — Смотри-ка, кого к нам принесло! — воскликнула Шарлотта, стоя на крыльце. В руках у нее была сигарета, но над ней не вился дым. Хотя был лишь полдень, она была в ночной рубашке, поверх которой для тепла накинут потрепанный мех. — Ты выглядишь… иначе. Все в порядке, дорогая? — по-настоящему обеспокоился Аластор. Несмотря на бурю в голове, ее странный вид застал его врасплох. — Тебе… нужна зажигалка? Она взглянула на сигарету в пальцах и отложила ее, махнув рукой. — О, все в полном порядке! Просто нужно было обдумать кое-что, а раньше в этом помогало курение. Но меня заставили бросить, и я надеялась, что сам жест окажется достаточным. — Ну и как? Помогло? — неуклюже попытался поддержать он разговор. Она слабо улыбнулась. — Увы, не каждую сложность можно решить раздумьями. Аластор кивнул и присоединился к ней на крыльце. Они стояли молча, опершись на перила. Туман, окутывавший улицу, медленно рассеивался, открывая силуэты особняков напротив. Воздух оставался мутным; только яркие соцветия амаранта выделялись в море блекло-серого. Не говоря ни слова, Шарлотта протянула ему золотой портсигар с узором, одновременно уместным и слегка кощунственным для этого места: на крышке было изображено яблоневое дерево, словно то, что росло в Эдеме, дарящее знание добра и зла. Аластор нерешительно взял сигарету. Он не был заядлым курильщиком — мог закурить время от времени, но обычно отказывался от частых предложений Энтони или Хаска. Успокаивающее ощущение, странная иллюзия ясности, которую давал табак, были приятны, но вкус он ненавидел: дым оставлял во рту горечь. Сейчас же он нуждался в этом спокойствии. Дым вырвался изо рта и поплыл в воздухе, пока внезапный порыв ветра не унес его прочь. Шарлотта сильно закашлялась в платок, но отмахнулась на его извиняющийся взгляд. Возможно, после того как она бросила, дым оказался для нее слишком едким; но, будучи вежливой, она сочла нужным предложить сигарету ради приличия. Честно говоря, не стоило — сигарета прожила недолго, погаснув о балюстраду. — Шарлотта, — начал он нерешительно, нарушая молчание, — в последнее время я много думал… должен тебя кое о чем спросить. Слова повисли в воздухе. Он напрягся, не в силах предугадать ее реакцию. Шарлотта была непроницаема; она не пошевелилась, выражение лица не изменилось, лишь изящная бровь слегка приподнялась. — Я не готова выходить замуж, — наконец произнесла она тем же непринужденным тоном, будто обсуждала выбор ресторана. — В смысле? Я думал о… Подожди, не готова к чему? — растерянно выдохнул он. — К изменению семейного положения. Обычно такое вступление предшествует предложению руки и сердца. Прости, но, по-моему, для таких шагов еще рановато, не так ли, дорогой? С широко раскрытыми глазами Аластор уставился на неё в полном недоумении, слишком ошеломлённый, чтобы осознать её ответ. Такой реакции он точно не ожидал. Оглядываясь на ситуацию, Аластор должен был признать, что она отчасти права; при его порывистости подобный намёк был не так уж невероятен. Однако, захваченный моментом и своими терзаниями, он воспринял её заявление как гром среди ясного неба, отчего разум его на мгновение опустел. — Я… Нет, Шарлотта, нет, я определённо не делаю предложения, — отозвался Аластор, отрицательно махнув руками, но тут же замер, осенённый догадкой. — Хотя, в каком-то смысле… наверное, и делаю? Она усмехнулась. — Ты невозможен. — Нет, Шарлотта. Я хочу сказать, что в комнате стоит слон, и мы… — Если ты боишься стать молодым отцом, то напрасно, — перебила она без церемоний. — Я не питаю большого уважения к законам Комстока и принимаю меры предосторожности. Хотя, думаю, ты это уже знаешь. — Я… знаю? — растерянно подтвердил Аластор, хотя нотка в его голосе выдавала обратное. — Но что… — А если всё же случится осечка, я слышала, что в Нью-Йорке открывается любопытное заведение под управлением некой миссис Сэнгер, — продолжила она невозмутимо. — Уверяю тебя, я не имею моральных возражений против того, чтобы стать её пациенткой при необходимости. Не бледней так, дорогой, я тоже предпочла бы избежать столь радикальных мер, поэтому я очень осторожна. Совершенно сбитый с толку, Аластор несколько раз моргнул. Тема, которую она подняла, была поводом для беспокойства, и он с прискорбием признал, что сердце его действительно ёкнуло от паники. Да, он был достаточно глуп, чтобы за все их встречи забыть о предохранении. Пусть её слова были неожиданны, уверения Шарлотты всё же принесли облегчение. И одновременно — досадное отвлечение. Аластор пришёл с конкретной целью, и набраться мужества было нелегко. Он надеялся, что Шарлотта хотя бы не усложнит ему задачу. Но, видимо, напрасно. Она делала всё, чтобы увести разговор в сторону от темы, которую им действительно нужно было обсудить. Смешавшиеся в нём стресс и раздражение заставили резко пресечь её уклонение. — Шарлотта, нет! Неужели ты не можешь хоть минуту быть серьёзной? Её, похоже, не впечатлил его резкий тон. Скрестив руки на груди, она ответила: — Честно говоря, темы, которые я подняла, тоже не шутки. Но довольно зловещих вступлений. Что же ты хотел обсудить? — Я люблю тебя, Шарлотта, — твёрдо произнёс Аластор, глядя ей прямо в глаза. — Я тоже себя люблю, — насмешливо парировала она. — Нет, Шарлотта! Я люблю «тебя». По-настоящему, глубоко, всем сердцем! После его горячего признания повисла короткая, тягостная тишина. Аластор напрягся, сжав губы в тонкую ниточку. Шарлотта же не отводила от него глаз, словно пытаясь заглянуть не только в лицо, но и в самую душу. Её испытующий взгляд сверлил его, выискивая малейшую фальшь. — Я… в курсе, — наконец сказала она, нахмурив брови и не отпуская его взглядом. — Но не вижу связи с тем, что ты хочешь спросить. — Ты не видишь связи, — повторил Аластор её слова, горечь которых отдавала во рту. — Как ты можешь… Да при чём тут всё, Шарлотта! Это имеет самое прямое отношение! — Милый, я бы оценила, если бы ты сообщил мне, что именно это «всё» значит, — её вежливый, отточенный до блеска тон был как ледяной нож. — Иначе, боюсь, помочь я не смогу. Он пронзил Аластора до дрожи, но едва тлевшее в сердце пламя вдруг вспыхнуло фейерверком отчаяния. — Моя любовь! Моё утешение! Моё счастье! Чувства, для которых нет слов! Это моё всё, и я отдал это «тебе!» — его голос сорвался на крик. — Как ты можешь быть такой жестокой, такой холодной и отстранённой, если знаешь, насколько глубоки мои чувства? Как ты можешь так играть со мной? Как я смогу жить дальше, не зная, взаимно ли это, отвечаешь ли ты мне хоть чем-то?! — Я… играю с тобой? — слабо выдохнула она, едва разомкнув губы на внезапно опустевшем лице. Голос её прозвучал глухо, как пустой колокол. Казалось, маска, которую она носила, рухнула и разбилась о каменный пол. Но Аластор не знал, была ли под ней хоть что-то. Однако её фасад всё же треснул. Вслед за онемением на лице появилось ожесточение, а в тёмных глазах зажглось негодование. — Это не игра для меня, Аластор. Всё… Ты подвергаешь опасности то, над чем я так долго работала. То, что я делаю… я не просто рискую всем ради тебя, я «выбрасываю» это! — Ну конечно! — нервно рассмеялся он. — Любовник — это, видимо, серьёзная угроза твоей репутации? А я-то наивно думал, что тебя не смущает моё происхождение. Жалко, жалко. Неудивительно, что моё «всё» для тебя — ничто, и ты говоришь об этом, будто это пустяк! — Аластор, это не— — Не так? Тогда, прошу, скажи, что же во мне доставляет тебе столько хлопот? — Я не «могу!» — выкрикнула она, резко отвернувшись. — Моя репутация и статус меня «никогда» не волновали, Аластор. Никогда! Они для меня ничто. И моё «всё»… оно «отличается» от твоего. Поверь, я стараюсь, но те дилеммы, с которыми я сталкиваюсь… ты их не постигнешь. — Значит, я полудурок, да? Это должно было меня утешить? — отрезал он, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Я делаю это «ради тебя» — О нет, только не неси этот вздор! — взорвался Аластор. — Я устал, до чёртиков устал, что меня считают неуклюжим, недалёким мальчишкой, которого надо оберегать! Мне это не нужно! Мне нужна, чёрт возьми, «искренность», и, видимо, это слишком. Или, может, ты мне уже не доверяешь? Какое-то злодеяние я, должно быть, совершил, чтобы это подтвердить, — добавил он с горькой усмешкой. — Дело не всегда в недоверии, и, думаю, ты это понимаешь. Острая реплика уже была на языке, но он проглотил её. Аластор напрягся, стиснув челюсти. Хотя она никак не могла знать о его секрете, правда заключалась в том, что и он был с ней не до конца откровенен. Он скрывал своё расследование, но оно никак не могло повлиять на «них» — в отличие от её тайны. Это было другое. Аластор не делал ничего дурного. Ему было не в чем себя упрекнуть. — Даже так, — сказал он после паузы, — я для тебя — открытая книга. Ты сама говорила, что я слишком честен для собственного блага. А ты… Шарлотта, ты права, я не могу тебя понять; не из-за глупости, а потому что всё, что ты даёшь — редкие крохи, из которых я пытаюсь сложить картину. Ты могла бы хранить на чердаке трупы Красной Шапочки и её бабушки, а я бы и не догадывался! — Что я могла бы хранить на чердаке? — переспросила Шарлотта, сузив глаза в искреннем удивлении. — Дорогой, уверяю тебя, я не замышляю убийства невинных сказочных персонажей, они в безопасности. Откуда у тебя вообще такая мысль? — Это не важно! — резко отмахнулся он, вспомнив метафору Мимзи. — Не меняй тему— — О, я вовсе не меняю. Я просто выражаю ту самую заботу, в которой ты меня упрекаешь, — она бросила взгляд на его сжатые, дрожащие кулаки. — Ты явно расстроен, и хоть душевные науки и не моя область, моя клятва требует действовать осторожно. Было бы жаль, если бы твоя бедная головка лопнула от тревог, не так ли? «Бедная головка?» Пренебрежительный тон её голоса одновременно шокировал и задел. Всего мгновение назад сквозь её холод пробивалась тень подлинного беспокойства — но синусоида её настроений снова качнулась, и от того чувства не осталось следа. Аластор дёрнулся, раздражённый. — Твоя «забота» — «причина» моего расстройства! — выпалил он. — Твои метания между холодным самодовольством и теплом — они сводят меня с ума! Твой нрав — загадка, Шарлотта. Я не читаю мысли, и без твоих слов я не могу понять, основаны ли твои поступки на привязанности или лишь на желании. И это… удручает. — Разве это не может быть и тем, и другим? — её голос снова обрёл лёгкую, но колючую нотку. — Привязанность и желание не противоречат, они дополняют друг друга. Пока сохраняется баланс— — Но этого «баланса нет», Шарлотта! — перебил он, голос сорвался. — В том-то и дело! Мне… мне нужна обычная, земная теплота. И хоть ты не отталкиваешь мои жесты, ты «никогда» их не начинаешь. По крайней мере, не… те, что нежные, — выдавил он, смущённо благодарный туману, скрывшему предательский румянец. Аластор сделал паузу, вбирая в лёгкие влажный воздух. — Я… для тебя, возможно, всего лишь один из многих, но для меня — — Пожалуйста, скажи, что я ослышалась, — голос её стал лезвием, острый взгляд из-под прищуренных век впился в него, — и ты «не» намекаешь на то, о чём я подумала. Слова сорвались мгновенно, и Аластор пожалел о них ещё до того, как они отзвучали. Поздно. Эта мысль давно точила его изнутри, подрывая уверенность. Рано или поздно он бы сорвался. Но он понимал, насколько жестокой и низкой была эта догадка. Верного ответа не существовало, поэтому он промолчал. Шарлотта прикусила губу до побеления, и он ждал взрыва ярости — это было бы логично, и Аластор не винил бы её. Она имела полное право. Однако она сделала невозможное: сдержалась. Кулаки сжались, зубы впились в плоть губы, но она держалась. Когда она заговорила, в голосе звучала не злоба, а сдавленная боль и горькое разочарование. — Значит, не ослышалась. Что ж, — выдохнула она, закрыв глаза на мгновение. — Видимо, стоило ожидать. Да, у меня были мужчины. И немало. Хочешь, перечислю количество? С подробным, но кратким отчётом о каждом? «Ай». Сердце сжалось. — Ты же знаешь, я не это имел в виду, — прошептал он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Я, знаешь ли, тоже не читаю мысли, — её улыбка была холодной и безжизненной. — Но уверена, что намекал именно на это. Меня не раз осуждали за то, что я, женщина, не держу свои желания под замком. Понять твой намёк было нетрудно. — Я не осуждаю тебя! — отступил он, ощущая, как ледяная волна страха сковывает тело. Эта холодная, методичная речь была страшнее крика. Будь она сорвалась, обругала, запустила в него чем-то — он знал бы, как быть. Но её выверенные, ядовитые слова оставляли его беззащитным. Ошеломлённым. — Тогда просвети меня, «с какой целью» ты это сказал? — её голос оставался тихим, но каждое слово било точно в цель. — Потому что я, честно говоря, в тупике. Тишина повисла тяжёлым покрывалом. Аластор ловил слова, пытаясь сдержать горечь, чтобы не усугубить. Горячка спора уводила от сути, ради которой он пришёл. Нужно было вернуться к началу. Прояснить. Узнать правду об «их» отношениях. — Я не могу… не могу так больше, не зная, что ты чувствуешь ко мне, Шарлотта, — голос его дрожал, предательски выдавая отчаяние. — Не могу, не услышав это «от тебя». Мне нужно, чтобы ты сказала. Чтобы я мог спать спокойно, не сомневаясь в тебе… в «нас». — Я думала, тебе не нужны ярлыки, — ответила она тихо, но каждое слово било точно в цель. — Пока мы рядом, живём настоящим, не обременённые прошлым или будущим. Думала, этого достаточно. Что изменилось, Аластор? Её взгляд впился в него, пронзительный, рентгеновский. Аластор отвел глаза, не выдержав этого проникновения, будто она видела глубже, чем хотелось бы, и знала, что там скрыто: сомнения. Стыд. И, больше всего, вопиющую лицемерность — ведь он не мог признаться, что его уверенность поколебали слова третьего, сказанные из простой неприязни к ней. Как жалко он бы тогда выглядел. И потому, как трус, Аластор закрыл глаза, прячась от её взгляда. — Полагаю, ты не ответишь, — констатировала он. — Не так, как тебе хотелось бы. Её прямой ответ пронзил его, беспощадный, как пуля, и острый, как лезвие. Тьма, нахлынувшая на него, не была тем умиротворённым ничто, что он помнил после удара ножом между рёбер. Нет — эта тьма не спасала от боли; это была сама мука, бесконечная и всепоглощающая. Мир вокруг закачался, а он, опустошённый, опёрся о перила, пытаясь нащупать утраченную опору. — Почему тебе так трудно это сказать? — хотел выкрикнуть он, но вырвался лишь сдавленный шёпот. — Потому что я не хочу тебе лгать. Нож в сердце провернулся. Обе руки вцепились в холодное дерево перил, когда он понял: дрожит не мир, а он сам. Перед глазами поплыло, в ушах загудело, пока нарастающий белый шум не поглотил все остальные звуки. Лицо исказила гримаса боли, и Аластор отчаянно пытался взять себя в руки. Ему удалось — лишь настолько, чтобы, шатаясь, спуститься с крыльца, каждый шаг даваясь через силу. — Нет, подожди… — изящная рука схватила его за плечо, прикосновение словно обожгло перевозбуждённые нервы. Аластор вздрогнул, вырвался и, не соизмеряя силы, резко оттолкнул источник нежеланного прикосновения, прижав Шарлотту к стене с глухим стуком. — Не трогай меня, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, голос хриплый от натуги. — Аластор…! — в её крике прозвучало больше тревоги, чем упрёка. Песок под ногами хрустел с каждым тяжёлым, вязким шагом, уводящим его прочь. — Аластор, я люб— Её слова, подхваченные внезапным порывом ветра, растворились в воздухе, заглушённые его собственным внутренним воем отчаяния. В этой оглушающей какофонии тишины и боли они не дошли до него — да и был ли этот крик души реальным? Аластор уже не был уверен, сказала ли она их вообще. После всего, что было высказано, выкрикнуто и выплакано, разницы не было. Эта тишина не осуждала и не требовала, она просто «была», даря ему безразличное, но желанное забвение. И, разбитый, он жаждал только этого. Ему нужна была мирная, тихая теплота — как в те дни детства, когда безусловная любовь ещё не казалась бредом. Ему нужно было плечо, на котором можно было бы просто молча найти покой. Ему нужна была его мать.

***

Ворота Долины Миссисипи — место противоречий. «Город, который забыла забота», как его называют, днём наполнен спешащей по делам толпой, а с наступлением сумерек беззастенчиво отдается своим тёмным желаниям, погружаясь в пучину ночной жизни. Музыка здесь не смолкает никогда — её ритм отбивают детские шаги по мостовой, напевы фабричных рабочих, скрашивающих монотонный труд, и переливы рэгтайма из-под пальцев уличных музыкантов. Кажется, Новый Орлеан никогда не останавливается; вечно шумный, вечно спешащий, вечно гонящийся за мириадами своих снов. Но посреди этого кипящего жизнью мегаполиса лежит Город мёртвых. Как ни парадоксально для родины джаза, город усеян не только клубами и притонами, но и более чем тремя десятками кладбищ. Для многих этот мрачный аспект отталкивает, но он находил в многочисленных некрополях странное, почти противоестественное утешение. Мир людей несправедлив и жесток, природа же беспристрастна. Так называемый круг жизни, который она выводит божественным пером, вовсе не круг, а прямая линия, толкающая нас вперёд — от детства к зрелости, пока чернила не иссякнут, и мы не умрём. В этой неумолимости и заключена красота нашей скоротечности: будь ты нищим или королём — «memento mori». Помни о смерти, хочешь ты того или нет, ибо все мы лишь фигуранты в бесконечном вальсе «danse macabre». Во многом Город мёртвых куда приветливее Города живых. Это рай пустоты, лишённый боли, сомнений и ненависти. Место, где каждый, вне зависимости от богатства, здоровья или происхождения, обретает вечный покой — без предвзятости и различий. Таким было — и остаётся — кладбище Лафайет, расположенное на границе кварталов зажиточных южан и рабочих трущоб Ирландского канала. Здесь не знали ни конфессиональных преград, ни сегрегации — люди всех рас и вероисповеданий покоились рядом, в немой гармонии. Немыслимое в других местах, это равенство перед вечностью делало Лафайет особенным. Для многих он был символом, но для него имел смысл куда более личный. Кладбище Лафайет — место, где покоится его мать. Возможно, поэтому чувство торжественной тишины, столь ощутимое здесь, не давило на него, когда Аластор шагал по узким дорожкам между рядами белеющих наземных склепов. Шёпот ветра в безлистых ветвях успокаивал, а их перешептывания несли то утешение, которого он так отчаянно искал. Долго он бродил по этому саду памяти, оттягивая неизбежное. Как бы ни жаждал он того крохи покоя, что могла дать остановка у могилы матери, страх парализовал. Он был здесь частым гостем, приходил не только по поминальным дням. Но в последнее время чувствовал, как пренебрегает сыновним долгом. Раньше приносил свежие цветы каждые несколько недель; с тех пор многое изменилось. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая склепы в багрянец, когда Аластор наконец набрался смелости свернуть в нужную аллею. В её конце, под сенью разросшегося кипариса, она обрела вечный покой. Пальцы коснулись холодного камня, ощутив шероховатость выбитых букв. Хоть прошло лишь восемь лет, время уже оставило след — из щелей между серыми кирпичами пробивались нежные побеги папоротника. Это не говорило о мастерстве каменотёса — его работа была грубовата. Но, поглаживая хрупкие листья, он подумал, что это неважно. Она любила растения. Они подходили ей куда больше, чем застывшие в камне ангелы — холодные и чужие. Он убрал засохшие, побуревшие золотые хризантемы и заменил их свежими, чья яркая жизнерадостность так диссонировала с царством серой печали. Странный контраст; словно Луговина Асфоделей была местом скорби, несмотря на жёлтые луга — сияющие над бездной, которой не суждено познать свет. Но ведь это были её любимые цветы. И Аластор стоял там, безмолвный и погружённый в себя. Обычно он уходил почти сразу — какой смысл задерживаться? Её сознание растворилось в великой пустоте, тело истлело. Он не понимал людей, говорящих с мёртвыми, будто те способны ответить; это казалось ему жалкой попыткой обмануть себя. Такой же жалкой и отчаянной, какой Аластор постепенно ощущал себя сам. — Привет, мам, — пробормотал он неуверенно, нервно перетирая в пальцах сухие лепестки. — Знаю, давно не был… был занят. Очень. — Эм… — Аластор запнулся, словно слова застревали в горле. — Несколько месяцев назад… я начал расследование. Представляешь? После долгих уговоров Хаск пустил меня к материалам дела. Это было… тяжело. Очень тяжело. Но я вышел на след. Ну, не один. Мимзи помогала. Хотел бы, чтобы ты её знала… думаю, она бы тебе понравилась. Она… светлая. Добра ко мне. Так добра. Даже когда я этого не заслуживаю и не ценю её усилий. — Мы… в последнее время часто ссоримся. Сильно. Очень сильно. Сначала думал, виновата она, но теперь… не уверен. Я… — Голос его сорвался. — Господи, не верю, что стою здесь и бормочу себе под нос, будто ты слышишь. — Он замолчал, бесцельно делая шаг в сторону, потом назад. — Знаю, тебя нет. Но… в каком-то смысле, тебя и раньше не было? Как это ужасно звучит… — Осознание иронии вызвало безнадёжный, сдавленный смешок, одиноко прозвучавший в тишине. После этого — безумного — смеха в уголке глаза выступила слеза. Он медленно стёр её подушечкой большого пальца. — Я влюбился, мам. По-настоящему. Её зовут Шарлотта. И… я не встречал никого похожего. Она — сильнее всех, кого я знаю. И при этом такая хрупкая, уязвимая… Я хотел быть её опорой, но… не думаю, что она этого хочет. Не думаю, что чувства взаимны. А то, в чём её обвиняют… Конечно, я не верю, как я мог? Но… всё это заставляет меня чувствовать себя потерянным. Будто я не знаю, что делаю. Мне так нужен был бы твой совет. Тишина кладбища сгустилась, наполненная лишь шелестом листьев и биением его собственного сердца. И тогда, сквозь эту тишину, будто из самых глубин памяти или из самого камня, прозвучал ответ — негромкий, ясный и бесконечно знакомый: — Поговори с ней. Аластор отпрянул, как пружина, вырвавшаяся из тисков, и с глухим стуком ударился спиной о надгробие. Каменщики явно знали свое дело — плита не дрогнула, тогда как он осел на землю, потирая ушибленное место. Подняв взгляд, он увидел знакомую высокую фигуру, взирающую на него сверху вниз с лёгкой, почти невесомой усмешкой. — Знаю, я уже не юная дева, но уверяю тебя, милый, до состояния призрака мне ещё ох как далеко! — воскликнула мисс Рози, изящно прикрыв смешок тыльной стороной перчатки. Аластор, тяжело дыша, с трудом поднялся на ноги, сердце всё ещё колотилось от испуга. — Ч-что вы здесь делаете, мисс Рози? — выдохнул он, стараясь прийти в себя. — То же, что и большинство посетителей кладбищ, полагаю. Навещаю ушедших, — мягко ответила она, ставя пышный букет рядом с его скромными хризантемами. — У Мэри скоро был бы день рождения. Пришла почтить память. — Вы… действительно очень дорожили матерью, раз помните о ней спустя столько лет, — прозвучало почти как вопрос. — Можно сказать и так, — отозвалась она, сплетя пальцы и устремив задумчивый взгляд на камень с именем его матери. Они простояли так в тишине, нарушаемой лишь шелестом ветра в дубовых ветвях. Аластор не решался прервать её раздумья — она только пришла. Да и неловкость сжимала горло: он не знал… — Мисс Рози… сколько вы услышали? — спросил он наконец, тихо и смущённо. — Достаточно, полагаю, — вздохнула она, переводя взгляд с могилы на него. — Не хотела подслушивать, милый, но вклиниться в такой… монолог тоже казалось неправильным. Он молча кивнул. Мисс Рози выдержала паузу, словно ожидая, что он заговорит первым. Не дождавшись, продолжила мягко: — Похоже, ты попал в непростую ситуацию. «Какая проницательность!» — язвительная реплика едва не сорвалась с его губ, но он сдержался. Мисс Рози, хоть и подруга матери, была для него по сути чужой женщиной. Срываться на неё было бы и грубо, и глупо. Да и ссор на сегодня хватило. Он промолчал, отвел взгляд. Но что-то в его позе или мимолетной гримасе выдало внутреннюю колкость. — Я, конечно, не тот советчик, к которому ты стремишься, и мудростью не кичусь, — заговорила она снова, и в её голосе не было упрёка, — но за долгую жизнь видела немало разбитых сердец. И знаю: большую часть боли можно предотвратить очень простым способом. Общени— — Простите, мисс Рози, — вежливо, но твёрдо перебил он, — но именно «разговоры» и загнали меня в эту яму. — Общение, — невозмутимо продолжила она, будто не слыша перебива, — бесспорно важно для понимания. Но знаешь, что главнее, Аластор? Он чуть склонил голову, вопросительно глядя на неё. — Само «понимание». А точнее — «готовность» к нему. Готовность увидеть мир чужими глазами и допустить, что правда может быть не на твоей стороне. — Это явно не про мои нынешние передряги, — пробормотал он. — Тогда тебе предстоит ещё долгий путь, милый, — произнесла она с мягкой, чуть снисходительной улыбкой. Её спокойствие было таким безмятежным, что его досада начала таять, уступая место усталости. В её словах сквозила простая житейская правда. — Вина редко лежит на одном. А порой её и вовсе нет. Некоторые вещи требуют времени, и ускорить их не в наших силах. Мне кажется, ты с Шарлоттой сейчас оба запутались, каждый копается в собственных чувствах. Пока ты сам не разберёшься в этом хаосе внутри, любой разговор рискует стать перепалкой. Ты сейчас не способен быть объективным, милый. Не обижайся. — Не обижусь, — тихо ответил он. Как ни жаждал он услышать волшебное решение, слова мисс Рози были разумны и отрезвляющи. Отрицать своё состояние — взвинченное, раздражённое, с зудящей под кожей тревогой — было бессмысленно. Да, он верил в свою правоту, но и она была права: так продолжаться не могло. Нужно было успокоить бурю внутри. Немедленно решить всё было невозможно. Ему отчаянно требовалась отдушина, занятие, которое отвлечёт, но при этом не будет пустой тратой времени. Что-то, что позволит разобраться в открывшемся хаосе, параллельно давая передышку сердцу. Ему нужно было вернуться к фактам. К холодной, неумолимой логике улик. Продолжить расследование. В одиночку.