Часть 14 Верховная Жрица

Пятница, 20 октября 1916 года

Палец его бесцельно скользил по гладким корешкам книг, аккуратно выстроенным в изумрудно-зелёных шкафах. Лишь изредка натыкался на шероховатость потрёпанного фолианта или впадины букв, вытесненных на дешёвом переплёте. Чаще всего именно такие издания привлекали Аластора сильнее прочих – и тем яростнее возмущало их плачевное состояние. Даже он, ходячее воплощение стереотипа о нищем студенте, не стал бы записывать мысли на столь низкосортной бумаге; а между тем, уважаемые учреждения экономили на этом, извлекая, видимо, какую-то непостижимую выгоду. Честно говоря, эта мелочь злила его сильнее обычного – мелкое раздражение было лишь ширмой, прикрывающей истинные причины бессонных ночей. Для начала, договориться о доступе в городской архив – причём не об одной встрече – оказалось делом не из приятных. Хотя часть записей была открыта, бюрократическая машина требовала соблюдения формальностей. Как бы Аластор ни ненавидел это, приходилось играть по правилам, иначе двери остались бы закрытыми. Дни ожидания тянулись в мучительном нетерпении, одиночестве и самобичевании. Вновь из-за своего характера и какой-то роковой глупости он умудрился испортить всё – на этот раз со «всеми» сразу. Как бы ни тосковал он по Хаску и Мимзи, они были теперь вне его жизни, по крайней мере временно. Без извинений шансов на прощение почти не было. Да он его и не заслуживал – ведь и капли раскаяния не чувствовал, стоя на своём. Оставалось лишь надеяться, что со временем они увидят его правоту. В конце концов, их дикие обвинения строились на домыслах, тогда как Шарлотту знал «он», куда ближе, чем они когда-либо могли. Даже если сам он… честно говоря, знал не так уж много. О, Шарлотта. По друзьям он скучал. По ней – томился. Ни мгновения не проходило, чтобы она не владела его мыслями. Вновь и вновь он пытался оправдать себя, твердя о своём праве на обиду – за её холодность, за бессердечность, за легкомысленное отношение к «ним». Эти аргументы казались ему неоспоримыми. Хотя в глубине души знал: это была полуправда. Аластор не хотел признавать, что его восприятие замутнено субъективностью. То, что в его воспалённом сознании она казалась безразличной и не готовой к обязательствам, вовсе не значило, что так оно и было. Напротив, вопреки его упрёкам, Шарлотта проявляла к нему искреннюю заботу и теплоту чаще, чем, возможно, сама того желала. Она проявляла это в мелочах – и в большом, чего он тогда не оценил. В том, как упорно готовила завтрак, хоть сковорода была её злейшим врагом. Как внимательно слушала каждую его радиопередачу и давала подробный разбор. Как была готова прийти, когда волны паники захлёстывали его сознание и тело. И, наконец, в том, как спасла ему жизнь. Ни один врач не обязан дежурить пятнадцать часов после успешной операции; а она осталась. Как бы ни настаивала она на профессиональном долге, тёмные круги под глазами и все те часы у его постели кричали об обратном. Шарлотта просто не была из тех, кто разбрасывается словами. Она знала им цену и выбирала осторожно, предпочитая, чтобы говорили поступки. Разумный, взвешенный подход – такой контраст его пылкой, необузданной натуре. Как смешно вспоминать, что когда-то он считал себя сдержанным! Стоило эмоциям захлестнуть – и слова вылетали, не обдуманные ни разу, не то что дважды. Всё было очевидно: задержись он на секунду – и не выкрикнул бы той жестокости. Даже в своём озлобленном состоянии он не мог оправдать, как, по сути, назвал её распутницей… Неудивительно, что она возвела ледяные стены. Ей было больно. На её месте ему было бы так же. Не говоря уж о том, как по-ребячески он сбежал, когда стало невыносимо. Его модель поведения, как ни отнекивайся, была слишком узнаваемой – и постыдной. Раз за разом он уклонялся от ответственности, прячась в безопасную, хоть и отравленную ядом самобичевания, крепость собственного разума. Мисс Рози была права: путь предстоял долгий. Чтобы разобраться в хаосе, куда он себя загнал, обрести ясность, ему нужно было побыть наедине с собой. Размышлять, но быть «занятым», чтобы рефлексия не превратилась в пытку. Он сдул пыль с обложки ежегодника, мелкие частицы щекотали нос, вызывая неожиданный чих. Вздрогнув и покрывшись холодным потом, Аластор осмотрел страницу – к счастью, невредимую. Главным объектом его поисков оставалась неуловимая мисс Вэгги, чьё полное имя было тайной. Имея лишь крохи информации, найти хоть что-то было уже подвигом. Это выматывало: с одним лишь, возможно, прозвищем, цель казалась недостижимой. Но он пытался. Рвался изо всех сил, ибо знал: ответ – в ней. Главной свидетельнице и, возможно, подозреваемой. Допрос её лично развеял бы тучи сомнений. Увы, это было невозможно, пока он не выяснит, где она и как с ней связаться, или хотя бы что с ней сталось. Он перелистывал бесчисленные записи Французской оперы за период её работы там – по словам мисс Ниффти, на рубеже веков. Задача упростилась бы, выуди он у той чудаковатой швеи больше деталей; но после того, как она стала свидетелем его ссоры с Мимзи, смелости встретиться с ней с глазу на глаз не хватало. Да, это был вопиющий пример уязвлённой гордости – не думайте, он не понимал. Прекрасно понимал. Но это не меняло факта: он предпочёл насиживать штаны в пыльном архиве, нежели рискнуть новым унижением. И вот, без особого воодушевления, Аластор осторожно открыл ежегодник за 1907 год. Как и прочие, его страницы были заполнены изящным курсивом, подробно описывающим каждую постановку сезона и вклад участников, включая ремесленников. Взгляд скользил по строчкам о «Гугенотах» и «Электре», цепляясь за изображения роскошных костюмов на фотографиях и эскизах. Ничего примечательного. Пока он не дошёл до раздела о «Травиате». «Травиата» Верди занимала особое место в его сердце – и неудивительно. Выдающаяся музыка, смелое, эмоциональное либретто – постановка была обречена стать любимой для многих, несмотря на первоначальную критику. История смертельно больной куртизанки, умирающей от чахотки. Жизнь в роскоши, но без радости, без веры в настоящую любовь… пока не появляется юноша, переворачивающий её мир… лишь для того, чтобы она умерла у него на руках. Безнадёжному романтику вроде него было естественно влюбиться в эту трагическую красоту. Когда-то он мечтал испытать подобную страсть – с её головокружительными взлётами. Но теперь, изведав столько боли в собственной, казалось бы, обречённой связи, Аластор пересмотрел взгляды. Особенно потому, что Шарлотта напоминала ему Виолетту. Такая же страстная, задумчивая, прагматичная – женщина совершенная и глубоко непонятая. «Женщина, сбившаяся с пути», разочарованная всеми – обществом, а потом и возлюбленным. Альфредо, невинный и вспыльчивый, не сумел разглядеть фасад, возведённый для его же защиты. Он зашёл так далеко, что публично осудил её, швырнув деньги к её ногам как «плату за услуги» прямо на балу. «Немногим лучше одного дурака, что совсем недавно осмелился опозорить любовь всей своей жизни по схожим причинам». Когда осознание нахлынуло, он прикусил губу до боли, самоуничижение и угрызения совести сжимая горло. Возможно, именно это заставило его изучать страницы, посвященные опере, с особой тщательностью. Изучать было что: «Травиата» оказалась столь успешной, что группа отправилась в грандиозный тур по стране. Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Чикаго… Казалось, не было крупного театра, где бы они ни побывали. «Должно быть, это было зрелище», – подумал Аластор, переворачивая страницу. Ничто не могло подготовить его к ледяной волне шока, пробежавшей по спине. Открытие, которого он так жаждал, но которого ему «никогда» не следовало делать. Из трёх женщин на аккуратно вклеенной фотографии ему была незнакома лишь одна. Все они сияли молодостью. Он впился взглядом, пытаясь осмыслить противоречивые чувства, бушевавшие внутри. Увидеть мисс Рози его не удивило – её давняя связь с Оперой была известна. Но то, что она стояла рядом с мисс Вэгги, о которой уверяла, будто знала лишь «мимоходом…» Это потрясло. Запутало. Вызвало ледяную тревогу под ложечкой. Но не так сильно, как вид женщины, значившей для него больше всего. Аластор провёл пальцем по её изображению. Что же стряслось за эти годы, чтобы она изменилась до неузнаваемости? Если бы не её образ, врезавшийся в память и накладывавшийся на каждую мысль, он, возможно, не признал бы её. Те редкие искорки радости в её глазах были так драгоценны… А здесь свет лился из них свободно, словно бросая вызов самому времени, сияя с неподвижной чёрно-белой карточки. Вся она была воплощением свободы, даже привычный шиньон исчез – золотые волосы развевались на ветру. Она излучала живую радость, нежно глядя на девушку рядом. Они были полными противоположностями: одна – сияющая жизнелюбием, другая – внешне спокойная, собранная. С лёгкой, загадочной полуулыбкой она смотрела в объектив лишь одним глазом, другой скрывался за водопадом тёмных волос, небрежно собранных на затылке и украшенных бантом. Как обманчива внешность! Встреть он такую женщину на улице – ни за что не поверил бы, что она способна на зло, не то что на убийство. Стиснув зубы, отгоняя рой подозрений, Аластор с новым, лихорадочным рвением погрузился в архивы. Теперь он знал имя своей цели. Он был так поглощён, что не заметил, как солнце село и библиотека опустела. Его бы заперли на ночь, не вмешайся обеспокоенный, хоть и слегка раздражённый, смотритель. Поиски, однако, принесли плоды. Хотя местонахождение загадочной дамы оставалось тайной, он узнал немало о её прошлом. Слова мисс Ниффти подтвердились. Вагата Вэгги действительно была швеёй, работала во Французской опере с 1899 года, с пятнадцати лет. Сперва недооценённая, через четыре года она пробилась в число лучших, став официальной портнихой гастрольного тура 1907 года в Сан-Франциско. То, что должно было стать триумфом, обернулось трагедией. По халатности властей, организаторы не знали о бушевавшей в городе бубонной чуме. Несколько работников оперы заразились, включая мисс Вэгги. Записи гласили: она выжила. Но болезнь подкосила силы, сделав работу невозможной. Она ушла. Дальнейшая судьба её терялась во мраке. Аластор предполагал скорую смерть, но отсутствие свидетельства в архиве опровергало это. Возможно, она уехала из Нового Орлеана? Но… что-то в этой версии не сходилось. «Особенно теперь, когда источник этой информации вызывал лишь сомнения». Сидя на остывших каменных ступенях библиотеки, он перебирал в уме все факты, все веры. Ведя расследование, он наивно принимал предварительные улики и показания за истину. Почему-то раньше ему и в голову не приходило усомниться в словах тех, кого опрашивал. Но сейчас всё рушилось, как карточный домик. Гипотеза из отчёта Хаска о крепком креоле-убийце оказалась, вероятно, плодом фантазии некомпетентных психиатров. Затем – мифическая «Клементина Барнабет». И вот – подлинное прошлое Вэгги… Вагаты. Хотя часть ошибок можно было списать на некомпетентность или домыслы, принятые за факты, к остальным это не подходило. Из-за явных нестыковок и откровенных противоречий оставалось лишь одно объяснение. «Ему лгали. Прямо в лицо». Ногти впились в ладони, зубы скрежетали, пока он переваривал горечь предательства. Месяцы назад Мимзи сказала, что его вкус на людей отвратителен. Тогда он яростно спорил. Теперь же ему оставалось лишь признать её правоту. Особенно в отношении мисс Рози. Со всеми её рассказами о дружбе с матерью, с мнимо-искренними советами… она усыпила его бдительность, создав ложное чувство безопасности. С самого начала он считал её надёжной. А она врала ему. Прямо в глаза. От этого его и без того разбитое сердце сжалось ещё сильнее. Как бы она ни навела его на след Вагаты – это была лишь случайная оговорка. Она утверждала, что знала её мимоходом, не помня имени, тогда как оперные архивы кричали об их близости. «Что ещё она скрывала?» Свою долю умолчаний добавила и Шарлотта. В споре с Мимзи он яростно отрицал её обвинения как нелепость. Но теперь, зная то, что знал… его уверенность таяла. Сердце отказывалось верить, что возлюбленная может оказаться другой, но разум (наконец-то!) брал верх. Он больше не мог притворяться, что её причастность невозможна. Её «надо» было допросить. Но… он был не готов. Совсем. Воспоминания об их последнем разговоре жгли слишком свежим стыдом. Нет – Аластор ещё не пережил того разговора, не смирился с ним. Увидеть её сейчас… он знал, не выдержит. Однако бездействовать тоже было нельзя. Сжав кулаки, Аластор резко вскочил с холодных ступеней. Одна зацепка оставалась. Один человек, с которым можно было поговорить. И он стремительно зашагал в сторону Французского рынка, в ночь, сгущавшуюся над Новым Орлеаном.

***

Честно говоря, глупо было ожидать, что он застанет мисс Рози на работе в столь поздний час. Она ведь не жила в этом торговом доме… по крайней мере, насколько ему было известно. Но то, что предстало его глазам, разительно отличалось от обычного закрытия на ночь. Исчезли платья. Исчезли сверкающие украшения, что всего несколько недель назад приковывали взгляд в витрине. С тревожным предчувствием Аластор прильнул к холодному стеклу, пытаясь разглядеть что-либо внутри. Помещение было пусто. Совершенно пусто. Лишь несколько манекенов, укрытых белыми саванами, стояли в темноте как немые призраки. Отступив, он перевёл взгляд на дверь – там висела записка. Короткое объявление о срочной продаже магазина по цене, смехотворно низкой для столь престижного и дорогого места. Он стиснул зубы, нервно закусив губу, и зашагал по мостовой. Исчезновение мисс Рози было внезапным. Неожиданным. И, прежде всего, зловеще подозрительным. Никаких разумных, обыденных причин для такого шага у неё не было. Пусть он и не был её клиентом, Аластор знал: изделия Эмпориума прочно укоренились в высшем свете. Заоблачные цены не отпугивали, а лишь манили состоятельных дам, жаждущих эксклюзива. Круг клиентов был узок, но их щедрость приносила доход, достаточный для безбедной жизни. Закрыться так внезапно? Это был шаг отчаянный, если не безумный, с точки зрения бизнеса. Экономистом быть не нужно, чтобы это понять. Значит, веских причин для такого бегства у мисс Рози «не» было. «Если только её не гнала нечистая совесть». Причин для этого могло быть несколько, и первая лежала на поверхности. Скрыться с глаз долой, едва почва начала гореть под ногами, – поступок вполне ожидаемый для виновной. Годы её гнусное деяние оставалось в тени; теперь же правда буквально дышала ей в затылок. В панике она могла рвануть сломя голову, надеясь затеряться. Подобное уже случалось. «Однако…» Если она и была убийцей, то вряд ли оставила бы ему зацепку – даже случайную. Столько лет на свободе – за это время преступник наверняка стал достаточно осторожным, чтобы избежать такого промаха. Куда вероятнее, что мисс Рози просто «знала», кто убийца. И бежала, опасаясь, что её молчание вот-вот обернётся против неё. Что за роковую ошибку прошлого придётся платить. Аластор опёрся лбом о холодную дверь, бессильно стукнув кулаком по дереву. Как ни крути, вывод был один: эта изысканная леди так или иначе замешана в кровавой истории убийцы. И он не мог поверить, как ослеплён был наивностью и доверием. Раненый и сбитый с толку, он понимал: нужно вновь обуздать эмоции. Оценить всё холодно и расчётливо, как он разбирал схемы своих радиопередач. Ведь даже имея все детали, собрать работающий механизм невозможно, если руки дрожат от ярости или отчаяния. Ему отчаянно требовалась ясность. Время, чтобы «переключить тумблер» в голове, заменить перегоревший предохранитель на исправный. Ему нужно было окружить себя лишь фактами, уликами, записями исследований. Вещами осязаемыми, лишёнными предательской теплоты чувств. Смотреть на них с ледяной отстранённостью и беспощадной логикой. «Но существовал и человеческий элемент». Непредсказуемый сбой в отлаженной матрице мира. И именно с ним ему теперь предстояло столкнуться лицом к лицу. Сможет ли он?

***

Аластор задумчиво брел вдоль байу, громкие мысли его оглашал лишь плач цикад. Внезапный хруст ветки – тихий щелчок природы – вырвал его из раздумий. Он резко обернулся, пытаясь определить источник. Лес был прекрасен и полон мистики, но таил опасность: если на тропе мог оказаться невинный оленёнок, то столь же вероятен был аллигатор или кабан. Встречи с ними лучше избегать – в лучшем случае отделался бы синяками. Некоторых существ стоит лишь обойти стороной. Тот, кого он увидел у своей двери, обладал чистотой лани, но в глазах таилась свирепость хищницы. — Шарлотта? Она стояла с любопытным свёртком в руках и обернулась на его шёпот. Её мягкая улыбка озарила лицо – единственный свет, способный разогнать самые чёрные тучи в его душе. Сердце сжалось. Он отчаянно хотел подбежать, подхватить её хрупкую фигуру, закружить, осыпать лицо поцелуями. Хотел этого больше всего на свете, но не мог. Не тогда, когда крошечная искра сомнения и обиды внутри него уже тлела, готовая вспыхнуть катастрофой от малейшей искры. А Аластор держал в руках целый факел. Открытия серьёзно поколебали его доверие. Как ни верил он в её невиновность, совпадения множились, становясь зловещими. Она знала ответы, которые он искал, но молчала. И это молчание, это ужасающее умолчание, порождало подозрение: обвинения Мимзи могли быть не столь абсурдны, как он считал. Не говоря уж о личной боли. Она играла с ним – юным, наивным, смотревшим на неё как на божество. Он всё ещё любил её; не знал, сможет ли «когда-нибудь» перестать. Он не пережил эту любовь, даже не приблизился к этому. Видеть её было пыткой – она сводила его с ума, разрывая между страстью и душераздирающим разочарованием. — Здравствуй, Аластор. Её голос был мягким, ласковым, гладким, как весенний мох под ногами. Услышать своё имя в её устах, произнесённое «так», – всё равно что влить в сердце сладкий, тёплый мёд. То самое утешение, которого он жаждал. Маяк во тьме. Но она сама была этой тьмой – непроницаемой тенью, скрывающей очертания правды. Аластор нервно потёр запястья, глубоко вдохнул, собирая рассыпающиеся силы. — Я принесла ужин, – она подняла аккуратно перевязанный свёрток с бантом. – Или… то, что должно было им быть. Не ручаюсь за съедобность. — Что ты здесь делаешь? – спросил он ровным, чужим голосом. Мышцы затылка напряглись до боли. — Кажется, ты не слишком рад меня видеть, – свёрток опустился, рука её безвольно повисла. — Поразительные наблюдательные способности, моя дорогая. Её веки чуть опустились; он с раздражением отметил, как она прикусила нижнюю губу. — Аластор, я знаю, ты ещё зол на меня, но… — Я не зол на тебя. Я… – Аластор глубоко вдохнул, отвернулся, зажал переносицу пальцами. Он «собирался» встретиться с ней. Позже. Когда будет готов. Но выбора не оставили. Избегать неизбежного значило лишь усугубить. И потому, проглотив ком в горле, он решил: момент настал. — Кто она? — Кто… она? – Шарлотта моргнула, склонив голову с наигранным непониманием. — Вагата Вэгги. Ты ведь знаешь это имя? Она не смотрела на него, но он «увидел» – как её глаза распахнулись, став огромными, тёмно-янтарными блюдцами. Весь её стан замер, дыхание остановилось. Затем голова резко поднялась, на лице – сдержанная мука. — Возможно, ты пригласишь меня внутрь, прежде чем продолжим? Аластор кивнул. Ключи в его руке звякнули оглушительно в ночной тишине, над ними ухала сова – вестница смерти. Оставаться снаружи было неразумно. Дверь открылась, они вошли в гостиную. Аластор поднял взгляд на оленью голову на стене. Как много изменилось с её последнего визита. После того случая в лесу полгода назад она не переступала его порог; отчасти это было понятно – его лачуга уступала её особняку, удалённость не радовала. Он всегда был тем, кто приходил к ней. Ностальгия нахлынула, смешавшись с горечью последних месяцев. За столь короткий срок Шарлотта превратилась из незнакомки – в первую влюблённость – в возлюбленную… а теперь? Он не был уверен. И не знал, что больнее – сама неопределённость или мучительный вопрос о её возможной причастности к его кошмару. — Ну? – поторопил он, едва они сели. — Она… моя близкая подруга, – голос Шарлотты дрогнул, слова прозвучали почти шёпотом. Тонкие пальцы, сцепленные на коленях, нервно переплетались. — Почему ты не сказала мне раньше? — Ты никогда не спрашивал. Он прикусил губу. Тишина сгустилась в натянутой атмосфере. Как ни крути, она была права: за всё время знакомства он ни разу не заговорил ни о судьбе матери, ни о своём расследовании. Обвинять её в сокрытии было лицемерием – откуда ей знать, что у неё есть ответы, если он не задавал вопросов? Злость, раздражение следовало обратить на себя – на свою слепоту и упрямство, не позволившие увидеть картину целиком. Но нет – озлобленный, Аластор отказывался признавать вину. Хотя где-то в глубине понимал: львиная её доля лежала на нём. Этот шёпот совести лишь сильнее разъедал, и слова, что сорвались с губ, стали беспощадными. Ранили. — Я спрашиваю «сейчас». Кто такая Вагата Вэгги и как она знала мою мать? — Твою мать? – брови Шарлотты сдвинулись. – Они никогда не встречались. — Нет? Какой уверенный ответ, дорогая. Даже тогда, когда она перерезала ей горло и распорола живот, вырывая внутренности, пока моя бедная мать ещё дышала? Беспокойные руки Шарлотты замерли, сжавшись в кулаки так, что ногти могли впиться в ладони до крови. Плечи напряглись, губы сжались в белую ниточку. Тёмные глаза впились в него, излучая чистую, необузданную ярость. Раненый хищник; в иных обстоятельствах Аластор отступил бы, устрашённый её гневом и тем, что могло случиться, если бы сдержанность лопнула. Но ситуация вышла за рамки, и он безрассудно пошёл дальше, подливая масла в огонь. — Или, может, она была сообщницей? Держала её, пока мисс Рози рвала и терзала её измученное тело? Наверное, требовались ловкие руки, да? — Даже не смей, – прошипела она. Голос был низким, опасным. – Оскорбляй меня. Обвиняй. Но «её» порочить не позволю. Даже тебе. – Она закрыла глаза, пытаясь взять под контроль дыхание. – Она бы не… убила твою мать. Никогда не причинила бы вреда другой женщине. Никогда, – добавила она после паузы, открыв глаза. Взгляд был твёрдым. — Как благородно по-суфражистски, – усмехнулся он язвительно. – Мужчины вроде Тома Тренча под это правило не попадали, да? Молчание. Леденящее. То, в котором кровь стынет в жилах, а сердце колотится как бешеное. В котором мысли грохочут слишком громко. В котором вся спесь сдувается, уступая место немому ужасу. Потому что даже в своей издёвке, в своей наглой самоуверенности, он ожидал гнева, отрицания, презрения – чего угодно, только не этого гробового, красноречивого безмолвия. — …Шарлотта? Только не говори мне… — Он был продажным копом. Гнилым до мозга костей, — её голос оставался ровным, но к концу фразы дрогнул. — Жестокий, безжалостный тип, не останавливавшийся ни перед чем. Даже перед тем, чтобы искалечить девушек. На одной демонстрации… он выколол ей глаз. Ей, Аластор. Она была просто девочкой… и этот мерзкий ублюдок, — Шарлотта выплюнула слова с ненавистью, — оставил её изуродованной на всю жизнь. Аластор нервно провёл рукой по волосам, дыхание стало тяжёлым, замедленным. Её слова ударили в самую глубину; сказать, что он понимал – значило ничего не сказать. Миролюбивый по натуре, он не знал пощады к тем, кто причинял боль беззащитным, особенно женщинам, особенно когда их «долгом» была защита. Эта ярость, это презрение были ему знакомы. Будь он другим – менее сдержанным, более жестоким – он и сам жаждал бы мести обидчику. Но то, что Шарлотта не просто знала, а приняла это как данность… насторожило. Причин для такой ледяной невозмутимости было немного. — Я… понимаю, почему это можно счесть оправданным. Сочувствую… Но перед законом… это выглядит чудовищно подозрительно. Ты же понимаешь, как это выглядит? Ты осознаёшь?.. — Я тоже подозреваю. Да, я в курсе. Ком сдавил горло, тяжёлый камень упал в желудок. Её внешнее спокойствие, отсутствие попыток увернуться или солгать – то, чего он будто бы хотел – лишь усиливало тревогу. Пол под Аластором будто закачался, потребовались усилия, чтобы устоять. Невысказанное висело в воздухе, давя. Он должен был знать. Должен был быть уверен. Должен был… — Шарлотта… я должен спросить. Ты была… замешана? Ты была Клементиной?.. — Да. Одно слово. Короткое. Окончательное. Без колебаний, без обиняков. Две буквы, разрезавшие воздух как нож. Сердце его бешено заколотилось от вихря неразберихи. Мысли метались, затем замерли, словно удар обухом по голове. Одно слово перевернуло его реальность. Сомкнуло её с кошмаром. Аластор ощущал странную отстранённость. Его собственный голос, задающий вопросы, звучал чужим. Он парил где-то между, пытаясь понять, что реальность «и есть» этот кошмар. — Ты была сообщницей. Она не смогла бы одна. Нужна была приманка, чтобы выманить его… пока она вершила расправу, ты помогала. Ты была… приманкой? Она молчала. — Операцию… ты её провела, да? — Да. Хотя это была скорее аутопсия, — холодно поправила она. — Клементина Барнабет к тому времени уже начала свои «эксцессы». Для неё не имело значения, добавится ли к её счёту ещё одно тело. Жутко, бесчеловечно, согласна. Но верный способ выставить дураками и без того некомпетентных копов. Её собранность, безэмоциональность, ледяная логичность на фоне чудовищного признания – всё это вызвало новый ледяной разряд по его спине. Хоть он и не жалел Тренча, и её причина казалась ему справедливой, сама ситуация была пугающей. Он знал Шарлотту. Её непреклонность. Её волю. Но он не считал её способной на «такую» месть. Это был шок. Пугающий, но и отвратительно восхитительный. Потому что их поступок, «её» поступок, был целевым актом. По сравнению с его бесплодной жестокостью – это было милосердие. Он не был невинен, и всё же ему даровали покой, который он сам отнял у той девушки, обрекши её на муки. Аластор посмотрел на Шарлотту, ожидая увидеть чужую, незнакомую – женщину без тени раскаяния, столь холодную, что способна помогать убийце. Монстра. Но, вглядевшись, он «увидел». Увидел, что её руки, изящно сложенные на коленях, на самом деле дрожали. Её плотно сжатые губы подрагивали. Дыхание было поверхностным, нервным. Она моргала чуть чаще обычного, сдерживая влагу, упрямо выступавшую в уголках глаз. Аластор смотрел… и видел «Шарлотту». Только Шарлотту. И наконец понял. Понял её меланхолию, её скрытность, ту тьму, что заслоняла её внутренний свет. Понял её сопротивление любви, счастью, ему. Понял, почему в её жизни не было места для «Лотты», а лишь для осторожной, выдержанной Шарлотты. Он понял её «страх». И почувствовал облегчение. Потерявшая невинность, она не была чудовищем, каким её малевали. Она не была той, кого он искал. Она всё ещё была «его» Шарлоттой. — Кольцо Ваггаты на месте убийства моей матери… украденная кукла из вещдоков… как это могло быть совпадением? — спросил он, уже без прежнего высокомерия. — Тогда кольца у Вэгги не было. Его у неё отняли. — Значит… мы имеем дело и с убийцей, и с вором. Часто идут парой, — пробормотал он, постукивая пальцем по губам. — Шарлотта… у меня просьба. Несмотря на всё… мне нужно подтверждение. Я должен поговорить с ней лично… где мне найти мисс Вэгги? — Ты не сможешь, — тихо, но напряжённо ответила она. — Шарлотта, я бы не спрашивал, если бы не было нужды. Мне… правда нужен адрес. Ты же близка с ней… — Ты «не сможешь», — повторила она, с тем же тихим нажимом. — Я лишь задам ей вопросы! Я верю тебе, похоже, она не виновна, но я должен «убедиться…» — Она вне досягаемости, Аластор. Ты не найдёшь её. Холодная, непробиваемая, как крепостная стена. Его терпение начало лопаться. Раздражённый, он резко махнул рукой: — Почему?! Почему я не могу?! — Потому что даже «я» не могу! Её крик, полный боли, гулко отозвался в тишине комнаты. Она закрыла лицо рукой, тщетно пытаясь скрыть, как рушится её железная выдержка. Сдерживаемая годами, она рухнула, оставив её беззащитной, дрожащей от сухих, давно иссякших слёз. Этот крик вырвался из раны, что никогда не затянется. — Шарлотта… — Аластор наклонился, голос стал бережным, осторожным. — Кем она была тебе? Зачем ты… сделала всё это? Даже ради близкого друга, родной крови… это слишком. «Почему?» — Думаю, ты уже знаешь почему. Сила, с которой Шарлотта отражала каждое брошенное им оскорбление. Отказ от всех границ ради её защиты. Как её безупречный контроль рушился при одном упоминании имени Вагаты. Её неспособность сдержать страсть, самоотверженность, готовность отринуть клятвы, принципы, саму себя – без колебаний, всё ради неё. Неспособность отпустить. Это было как смотреть в зеркало. В Шарлотте он видел «себя». Видел, как сам напрягался, готовый защищать её имя. Как не мог выбросить её из мыслей ни днём, ни ночью. Видел, что она – «всё» для него. И Аластор понял. — Значит, ты… любила её? — Да. — Но тогда… я… для тебя…? — голос его сорвался. — Пол для меня не имеет значения, — твёрдо, без колебаний, заявила она. Неловкая тишина повисла тяжёлым покрывалом. Лишь шорох юбки под её нервными пальцами да дробный стук его каблука по полу нарушали её. Они посмотрели друг на друга – и мгновенно отвели глаза. Вопросов оставалось море: что случилось? Почему расстались? Была ли эта любовь причиной её внутренней борьбы, когда начался их роман? Но слов не было. Правильных слов не существовало. Они сидели так, вздрагивая от напряжения, ожидая, кто нарушит молчание. — Можно… можно попросить тебя об одном, Аластор? — её голос прозвучал неуверенно. — Я знаю… это вещдок… но… могу я хотя бы взглянуть на кольцо? Оно… для меня многое значит. Выражение его лица смягчилось. — Отдал бы, честно. Но его нет у меня. Я отдал брату на экспертизу, узнать происхождение, сам не знал… — Понятно, — лишь выдохнула она. Тишина снова сомкнулась. — Шарлотта, я… всё это… — начал он спустя время, кладя руки ей на плечи, осторожно сжимая их в жесте поддержки. Её нос сморщился, губы исказила едва слышная гримаса боли. Изменение было мимолётным, но не ускользнуло от его пристального взгляда. — Шарлотта? — голос его стал резким, тревожным. — С тобой всё в порядке? — Да, конечно, я в порядке, — отмахнулась она, но голос звучал неубедительно. Правое плечо её отстранилось от его руки, оставив ладонь Аластора неловко замершей в воздухе. — Почему бы мне не быть в порядке? — Ты… смотрела так, будто тебе больно, — Аластор поджал губы, не отрывая от неё пристального взгляда. Вся её поза была неестественно скованной, а ладонь прикрывала больное место защитным жестом. — С рукой что-то не так? — Ничего серьёзного. Просто ушиб пару недель назад, вот и всё. Он нахмурился. «Простой ушиб» не вызвал бы у «Шарлотты» такой реакции; она не из тех, кто ноет по пустякам. Он с трудом вспоминал, когда видел её в физической боли в последний раз. Наверное, тогда, в лесу, после его выстрела – а то было серьёзное ранение. Но что могло случиться? Он видел её всего десять дней назад, и тогда ничто не говорило о страдании. Даже в раздражении он бы заметил. Если только… Озарение ударило, как молния. — Я… Я это сделал? «Я» тебя ранил? — голос его сорвался. — Аластор… — Покажи мне. Пожалуйста. Уголки её губ дрогнули в попытке улыбнуться, но ни улыбка, ни игривость в тоне не дошли до глаз. — Дорогой, хоть мне и не нужно дважды просить раздеться перед тобой, но сейчас, пожалуй, не лучшее время для… — Шарлотта, «пожалуйста». Брови её сдвинулись, губы сжались в раздражённую ниточку, но она уступила его тревожной мольбе. Послушно, хоть и неохотно, расстегнула верхние пуговицы рубашки и спустила ткань с плеча, обнажая ушиб. Аластор ахнул, будто его ударили. Синяк покрывал всё плечо, сползая к середине руки и захватывая часть лопатки – самая чудовищная гематома, которую он видел в жизни. Несмотря на прошедшее время, заживление едва началось: лишь края отливали синевой, основная же площадь была опухшей, тёмно-лиловой, местами почти чёрной. Один вид её был пыткой. Его замершая в воздухе рука задрожала. Чтобы оставить такой след, удар должен был быть чудовищной силы. Аластор, отрешённый в приступе паники, слабо осознавал свои действия. Чувства искажались, сила, с которой он отталкивал, была инстинктом выживания – неконтролируемым. Но «причина» не снимала вины. «Он» это сделал. «Он» причинил ей такую боль. Мысль, что он способен ударить женщину, ударить «её…» противоречила всему, во что он верил, и заставляла ненавидеть себя пуще прежнего. Она натянула рукав, ловко застегнув воротник. — Клянусь, выглядит страшнее, чем есть. Я просто… легко синею, — закончив, она подняла на него влажный взгляд. — О нет, Аластор… Побледнев, дрожа, он отшатнулся от неё. Что он «может» сделать? Как облегчить её боль? Как извиниться, если ни одно слово не будет достаточно? Он не мог думать, не мог говорить, не мог дышать – разрываясь между желанием помочь и осознанием, что лучшее, что он может – исчезнуть из её жизни. Навсегда. — Я причинил тебе боль. Я ужасно ранил тебя, — выдохнул он прерывисто. — Боже, Шарлотта, прости меня… Я не знаю, как это вышло… Я был не в себе… Какие жалкие оправдания! — Он сжал кулак, прижал его ко лбу, отвернувшись от её сочувствующего взгляда. — Отвратительно. Это было отвратительно. «Я» отвратителен. И я ещё смел думать… — Голос надломился под тяжестью самоненависти. — Да о чём я вообще «думал?!» Держись от меня подальше, Шарлотта. Ты «должна» держаться подальше! Ты— — Я не хочу. Твёрдость её слов заставила его взглянуть. Она стояла прямо, тёмные глаза смотрели уверенно, но без вызова – с неожиданной мягкостью. С «уверенностью». Она сделала шаг к нему. Аластор отпрянул, вжавшись в стену. Не обращая внимания, она медленно, но неуклонно сокращала дистанцию, пока не прижала его спиной к прохладной поверхности. — Шарлотта, прошу, не подходи… — Не паникуй. Всё хорошо. Действительно хорошо. Он распахнул глаза, почувствовав её хрупкие ладони на своих щеках – лёгкие, как паутинка. Она мягко заставила его смотреть на себя. Две крошечные жемчужины слез, застывшие на ресницах, исчезли с быстрыми морганиями. Но он всё равно вздрогнул, и она осторожно убрала руки. — Это «не» хорошо! Как ты можешь так говорить, если это уже второй раз, когда я… Шарлотта, я— — Ты хочешь торговаться? — перебила она, голос чуть повысился, но она тут же взяла себя в руки, боясь напугать его сильнее. — Не делай вид, что я хрустальная ваза. Мы оба знаем – я далека от невинности. Мне не нужен спаситель. Мне нужен «ты», Аластор. — Ты же сама говорила, я всё порчу! Зачем тогда— — Потому что я тебя люблю! Внезапный, отчаянный крик. Сырой, необузданный. Наполненный страстью и огненной решимостью. Грудь её высоко поднялась и опустилась, пока эти четыре слова повисали в воздухе, наполняя комнату и их души. Осознание нахлынуло, и блестящие слёзы, сдерживаемые годами, наконец потекли по её щекам. Ощущение, забытое так давно, что она, казалось, даже не заметила, как рухнули последние стены. С широко распахнутыми глазами, с приоткрытыми губами, она стояла, беззвучно шепча фразу, делая её осязаемой: — Потому что я тебя люблю. Аластор смотрел на неё – такую уязвимую, такую потерянную – и сердце его растаяло. Но перед ним была не только испуганная девушка, нуждающаяся в защите. Это была женщина, привыкшая к одиночеству, израненная жизнью, чьё признание перевернуло её мир, толкнув в неизведанное – страшное и манящее одновременно. Фраза простая. Банальная. Но её сладость – то, чего он жаждал всю жизнь, даже не зная её. Она развеяла все сомнения и страхи, как по волшебству. Эйфория накрыла с головой, сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди или разорвётся. Ему было плевать, что скажут другие. Плевать, кто она «была». Он просто хотел быть «лучше» – для неё. Быть с ней – сейчас и всегда. — Я тоже тебя люблю, Шарлотта. Больше жизни. — Не говори так. Никогда так не говори, — всхлипнула она, а он большим пальцем осторожно смахнул её слезу. Закрыв глаза, Шарлотта прижалась щекой к его ладони, дыхание её постепенно выравнивалось. — Я слишком сентиментален? — спросил он с лёгкой улыбкой, продолжая гладить её кожу подушечкой большого пальца. — Да… — она открыла глаза, заглянув ему в душу. — Да, такой уж ты есть. — Ну, ничего не поделаешь, если это правда. Плечи её снова задрожали, тихий всхлип вырвался наружу, и Аластору показалось, что сердце его разрывается. С болью в груди он притянул её к себе, обняв одной рукой, другой нежно поглаживая золотистые волосы, шепча слова утешения: — Тссс… всё хорошо, милая. Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой. — Обними меня, Аластор, — прошептала она, уткнувшись лицом в его грудь. Он послушался, заключив её в объятия – крепкие, но бережные, избегая больного плеча. Её сердце билось в унисон с его, и в этот миг он почувствовал себя целым. На губах Аластора появилась улыбка – тихая, наполненная облегчением и покоем, разлившимся по душе. С ней рядом, без тайн и стен, он был самым счастливым человеком на свете. Просто потому, что она была здесь. Шарлотта. И он держал её. Крепко. Бережно. Словно завтра могло и не наступить. Если бы он только знал, как прав был.