Часть 15 Колесница

Понедельник, 30 октября 1916 года.

— Аластор? Куда же мы идём? – голос Шарлотты звучал смешливо и доверчиво в осенней тишине. — Осторожно, милая, впереди ветка… Эй, не подглядывай! – его предупреждение прозвучало мягко, но настойчиво. Шарлотта сдержанно хихикнула, но покорно зажмурилась плотнее, осторожно ступив на покрытую бархатистым мхом почву. Под ногой хрустнула трухлявая ветка, и она инстинктивно крепче вцепилась в его руку. Полностью отдавшись его водительству, она шагала вслепую, доверяя каждому его движению, чтобы не споткнуться о невидимые корни и неровности лесной подстилки. Последние недели были наполнены мучительной тревогой, и теперь Аластор жаждал только одного – покоя и перезарядки. Его измотанная психика отчаянно нуждалась в передышке, и он наконец позволил себе это: внешний мир с его расследованиями, натянутыми отношениями с Мимзи и Хаском, работой – всё это растворилось, как утренний туман. В его сознании остались лишь он сам, Шарлотта и бодрящий, терпкий аромат осеннего леса, наполнявший их долгие, умиротворяющие прогулки. Шарлотта, казалось, дышала с ним в унисон. Ему почти не пришлось уговаривать ее взять выходные в больнице. Стресс, неизменный спутник каждой ее смены, подтачивал не только дух, но и тело. Бесконечные операции, уход за заразными и умирающими – всё это высасывало силы, замедляя ее собственное восстановление. Раны заживали вяло, вопреки всем ожиданиям. Хотя и ее собственное упрямство играло тут не последнюю роль. Как ни парадоксально для врача, Шарлотта проявляла пугающее пренебрежение к собственному лечению, в чем позже, после долгих уговоров, призналась. Поглощенная чужими страданиями, она просто не находила в себе сил заниматься своими травмами, наивно надеясь, что боль отступит сама, даже когда признаки говорили об обратном. Неудивительно, что дело зашло так далеко. Убежденный, что о ней «должен» кто-то позаботиться, Аластор настоял на личном уходе. Вид ее синяков каждый раз сжимал ему сердце – в этом он себе не лгал. Но по мере того, как ужасающие багровые пятна начинали бледнеть, переливаясь в сине-зеленые, а затем желтоватые оттенки, в его душе тоже наступало успокоение. И все же, возможно, истинным целебным бальзамом стала сама безмятежность этих дней. Освобожденные от обязанностей, они были неразлучны. Настолько, что Шарлотта перестала возвращаться на ночь в свое имение. Первое время ее присутствие в его скромном доме тревожило его: Аластор прекрасно понимал, к какому комфорту она привыкла, а его быт был лишен роскоши. Однако Шарлотта не только не роптала – она, казалось, искренне наслаждалась этой простой жизнью, неведомой ей прежде и почти забытой им самим. Аластор опасался и скуки – ведь лесные прогулки были не чета блестящим развлечениям Нового Орлеана, которые они лишь изредка позволяли себе в прежние дни. Но он ошибался. Шарлотта была очарована сельскими пейзажами и каждый день с детским восторгом открывала для себя новые тайные уголки Байу под его надежным водительством. И в этот вечер Аластор вел ее в особенное место, хранимое им для особого момента. — Можешь открыть глаза, – его голос прозвучал тихо, почти торжественно. Медленно, словно боясь спугнуть чудо, Шарлотта убрала ладонь с лица – и замерла, тихо ахнув. Перед ней открылся вид, словно сошедший со страниц волшебной сказки. В самой чаще, среди призрачных силуэтов кипарисов, поднимавшихся из темной болотной воды, пряталась поляна. Но это была не просто поляна. Вопреки поздней осени, она пылала цветами невероятных форм и оттенков, будто само время свернуло здесь вспять, вернув весну. Золотые лики узколистных подсолнухов, словно маленькие солнца, манили присесть рядом; белоснежные крины – «семь сестер» неземной красоты – горделиво возвышались, словно королевы на балу. Лишь гул пчел, вечных тружениц, отсутствовал в этой идиллии; их неустанную песню заменяло настойчивое стрекотание цикад, нараставшее с приближением вечера. — Аластор… – прошептала Шарлотта, и в ее широко распахнутых глазах отразились и звезды, и детский восторг. – Это… волшебно. Никогда не могла подумать, что столько цветов может цвести так поздно, да еще и все вместе. — У Байу много секретов, – с тихой, довольной улыбкой ответил Аластор, радуясь ее восхищению. Найдя сухое, мягкое местечко, он снял пиджак и бережно расстелил его на земле, жестом приглашая ее сесть. Она лишь покачала головой, тронутая его заботой, но послушно опустилась, зная, что иначе он не успокоится, больше беспокоясь о том, чтобы она не простудилась, чем о судьбе своей одежды. — Это точно, – вздохнула она, потягиваясь. – Надо запомнить это место. Я вижу здесь столько растений, которые могли бы быть полезны в моей работе. — Правда? – спросил он, на мгновение отгоняя тень воспоминаний – о днях, когда собирал здесь цветы и ягоды для настоев и снадобий своей матери. Воспоминания были теплыми, но отдавали горечью утраты, а сейчас ему хотелось думать не о прошлом, а о будущем, которое он мог построить с женщиной рядом. — Вот, например, – Шарлотта указала на куст с причудливыми, будто смятыми, ярко-желтыми лепестками, от которого струился терпкий, вяжущий аромат. – «Hamamelis virginiana», Ведьмин орех. Потрясающее растение, очень ценится в лечении кожных болезней, особенно в народной медицине. — Интересно… – он кивнул, затем указал на невысокое растение, увенчанное соцветием из множества сиреневых, пушистых, как плюшевые шарики, бутончиков. Они так и манили прикоснуться. К его удивлению, стебель и листья оказались на удивление жесткими, шершавыми. – А это что? — Твоему брату оно бы точно приглянулось, – с легкой усмешкой сказала она, нежно проводя ладонью по мягкой траве рядом. — Моему брату? – Аластор удивленно приподнял бровь. — «Liatris aspera var. intermedia», – без тени сомнения выговорила Шарлотта. – Промежуточный Шершавый Гейфея. Или, в просторечии, Гей-пероцвет. — Да ты шутишь, Шарлотта! – не сдержал он фырканья смеха. — Клянусь своей медицинской степенью! – она сделала серьезное лицо, но глаза смеялись. – Ботаники – народ своеобразный, не находишь? — Без тени сомнения… – покачал он головой, все еще тихо посмеиваясь, как мальчишка. Серьезно? Кому в здравом уме пришло бы в голову назвать цветок «Промежуточным Шершавым Гей-пероцветом?» Да, это было бы в духе Энтони – особенно если бы к букету прилагалась визитная карточка того самого эксцентричного ботаника. Честно говоря, Аластор и сам бы не прочь с ним познакомиться. Приступ веселья стих так же быстро, как и начался. Вытерев невзначай навернувшуюся слезу, Аластор указал на низкорослое растение с серебристо-опушенными листьями и тонкими стебельками, увенчанными крошечными фиолетовыми звездочками цветов. — А это? Шарлотта вдруг сдержанно усмехнулась. Он нахмурился, наклонив голову – не сразу поняв причину ее внезапного веселья. Без предупреждения ее ладони мягко обхватили его лицо. Прежде чем он успел опомниться, ее теплые губы коснулись его – легко, быстро. Он замер, глаза непроизвольно расширились от неожиданности. Желанной, долгожданной, но все же внезапной. Едва он начал отвечать, расслабляясь, закрывая глаза, притягивая ее ближе – как она уже отстранилась. Аластор смотрел на нее, глупо насупившись, разочарование щемящей волной прокатилось по нему – каждый ее поцелуй оставлял жажду еще одного. — «Поцелуй меня быстро», – тихо сказала она, отвечая на его забытый вопрос. Шарлотта аккуратно сорвала нежный цветок и, все так же улыбаясь той нежной, чисто женской улыбкой, перед которой невозможно устоять, вплела его в его темные волосы. Аластор и не пытался сопротивляться. Его рука скользнула к ее затылку. Он наклонился и снова нашел ее губы – уже не торопясь, глубже, ощущая каждый миг. Нежность первых прикосновений плавно перетекла в нарастающую страсть, в алчное желание. Она тихо замурлыкала в ответ, ее пальцы запутались в его волосах. Он растворялся в этом чувстве, но когда дыхание у обоих стало прерывистым, с усилием оторвался, тяжело выдыхая. Зависнув над ней, он смотрел вниз, плененный зрелищем совершенной красоты. Ее большие, оленьи глаза сияли счастьем. Пряди светлых волос выбились из прически, рассыпавшись по траве, словно лучи солнца, пробившиеся сквозь листву. Окруженная морем цветов и зелени, она казалась лесной нимфой – столь эфемерной, что он боялся: вот-вот растает, как утренний туман, исчезнет из его объятий. Цветы, застрявшие в ее волосах, венчали ее словно корона – и этот образ подсказал ему идею. Хотя прошло много лет, и многие детали стерлись из памяти, его руки все еще помнили давно усвоенные движения. Сначала неуверенно, нащупывая ритм, – а затем все увереннее, ловко – он начал сплетать гибкие стебли. Шарлотта, склонив голову набок, с детским любопытством наблюдала за его работой через плечо, словно за волшебством. Это было невыразимо трогательно – всякий раз, когда она позволяла себе быть такой: искренней, открытой, беззащитной – его сердце наполнялось теплом, чистым и светлым, как ее взгляд. — Разве ты никогда не плела венок из цветов? — спросил Аластор, поворачиваясь к ней и протягивая наполовину готовый ободок из стеблей и бутонов. — Нет… — призналась она неуверенно, нахмурив брови, как ученица перед сложной задачей. — Хочешь попробовать? В её глазах мелькнула тень сомнения, но почти сразу сменилась решительным кивком. Медленно, демонстрируя каждый шаг, он взял два цветка, отогнул их гибкие стебли в сторону и добавил третий, ловко обвив его вокруг основы. Работа требовала терпения и ловкости. Шарлотта неуклюже пыталась повторить его движения – её обычно точные пальцы врача внезапно стали непослушными. Назвать это умилительным было преуменьшением; видеть уверенную, компетентную Шарлотту, борющейся с таким простым, казалось бы, делом, было редким и трогательным зрелищем. И, вопреки ожиданиям, она не сдалась. В ней проснулось упрямство; слегка высунув кончик языка от сосредоточенности, она снова и снова пробовала, и постепенно стебли начали поддаваться. Успех был пока сомнительным, поэтому Аластор снова взял цветы и начал плести второй венок. Он так погрузился в работу, что не заметил, как Шарлотта закончила свой, пока не почувствовал легкий *шлепок* – венок опустился ему на голову. Неожиданность заставила его вздрогнуть, он резко поднял голову, и нелепое движение вызвало у Шарлотты взрыв безудержного смеха. Венок немедленно съехал, лепестки ласково коснулись его носа, спровоцировав громкий чих. Шарлотта прикрыла рот рукой, но смех был таким искренним, что на глазах выступили слезинки. — Дорогая, перестань разрушать мою и без того пошатнувшуюся мужественность, — простонал он театрально, воздевая руки в мнимом отчаянии. — Не знала, что у тебя она еще осталась, — парировала она с ледяной невозмутимостью, заставив его уставиться на нее с преувеличенным возмущением. — Или ты хочешь доказать мне обратное? Игривая усмешка сменилась лукавой ухмылкой, и Аластор почувствовал, как его руку мягко, но настойчиво направляют к нижней части ее бедра, к внутренней стороне. Его уши мгновенно вспыхнули румянцем. — Шарлотта! С трудом сдерживая смех, она отпустила его руку и просто прижалась к нему, ища объятий. По привычке он крепко обнял ее, притягивая к себе. Устроив голову у нее на ключице, он закрыл глаза, позволив нежному аромату ее волос окутать его покоем. Эти короткие, мимолетные мгновения полной безмятежности были для него священны – время, когда мир отступал, и ничто не могло нарушить их покой. Расслабленный, Аластор зевнул и закрыл глаза, ощущая, как покой переходит в дремоту. — Что же я такого сделала, чтобы заслужить кого-то вроде тебя? — едва слышно прошептала Шарлотта, расслабляясь в его объятиях. — Безнадежный ублюдок, прилипший к тебе, как мидия к скале? — пробормотал он, возвращаясь из полудремы. — Должно быть, что-то ужасное. Прямо-таки кармическое возмездие. — Не принижай себя, Аластор, — после секундной паузы она нежно провела пальцами по его щеке, и он тихо замурлыкал от удовольствия. — Мне нравится, какой ты есть. Весь. Однако... — голос ее дрогнул. — Сомнительный у тебя вкус, моя дорогая, — пошутил он, пытаясь разрядить напряжение. С легкой улыбкой и закатыванием глаз она легонько шлепнула его по щеке в упрек. Он застонал, сморщив нос. Она вздохнула глубже: — Однако я не могу понять тебя. Как ты смог так быстро принять... ну, то, что знаешь. Все остальные... почему ты меня не боишься? — слова вырвались потоком, и она замолчала, будто испугавшись собственной откровенности. Темное солнце скрылось за тучкой, порыв ветра пробежал по лугу, заставив траву закачаться и их кожу покрыться мурашками. Легкая атмосфера мгновенно испарилась. Аластор медленно поднялся, сел рядом с Шарлоттой и внимательно посмотрел на нее. Она была напряжена, мышцы скованы; избегая его взгляда, она теребила пальцы, словно ожидая приговора. — Потому что это ты. Нежно, почти благоговейно, он приподнял ее подбородок, заставляя встретиться с его взглядом, полным непоколебимой искренности. Ее ресницы часто заморгали, отгоняя слезы, вызванные его простыми словами. Его рука нашла ее руку в траве и крепко сжала – дрожь в ее пальцах утихла. — Но... я не хороший человек, Аластор, — продолжила она дрожащим голосом. — Ты ведь знаешь. Все, на что я способна... это отвратительно. Ужасно. Грехи, которые я совершила, боль, что причинила... — Ты добра ко мне. И это единственное, что имеет для меня значение, — твердо произнес он, не дрогнув. Уголки ее губ дрогнули, сложившись в печальную, нежную улыбку, но глаза оставались глубоко грустными. — А если бы я не была? Если бы я разбила тебе сердце? Если бы... причинила тебе боль? — вопрос повис в воздухе, тяжелый и острый. — Ты бы этого хотела? — его голос был тихим, но ясным. Тишина сгустилась. Сознание Аластора замерло, наблюдая за бурей чувств на ее лице. Черты ее исказились, спина ссутулилась под невидимой тяжестью. Сердце колотилось неровно, отсчитывая удары: раз, два, три... Каждая секунда тянулась вечностью. Вопрос был риторическим, ответ на него чувствовался интуитивно – либо он был, либо его не было вовсе. Но для Шарлотты он, казалось, прятался в самых темных, недоступных уголках ее души. Наконец, она нашла его, и он вырвался с дрожащим выдохом: — Нет. Нет, причинить тебе боль – последнее, чего я хочу. Он облегченно выдохнул, сам не замечая, как затаил дыхание. — Значит, даже если бы мое сердце разбилось, его осколки все равно принадлежали бы тебе. — Аластор… — его имя сорвалось с ее губ нежным шепотом, растапливая последние льдинки сомнения. Губы ее дрожали, и он подумал, что сейчас хлынут слезы – но она собралась, втянув воздух. — Ты ужасно сентиментален, — добавила она, пряча уязвимость за легкой насмешкой. Аластор улыбнулся в ответ, понимающе и ласково. — Надеюсь, не настолько, чтобы выпасть из твоей милости, — он снова притянул ее к себе. — Ничего не могу поделать – ты превращаешь меня в безнадежного романтика, Шарлотта. — Лучшее и худшее, что когда-либо происходило в моей жизни, — ответила она полушутя, но по тому, как она прижалась к нему, он понял – улыбки на ее лице не было. Больше всего ему хотелось развеять ее печаль, изгнать тени прошлого, рассеять тучи над ее головой. Он отдал бы все, чтобы помочь ей – но знал, что не может. Единственное, что оставалось – быть рядом. Всегда. Слушать или просто молчать в такт ее дыханию. Делать все, что в его силах, чтобы облегчить ношу на ее сердце. И потому он утешал ее. Как ребенка, Аластор тихо покачивался, напевая старинную песенку из своего детства. Солнце клонилось к горизонту, небо сменило лазурь на золото, апельсин и пурпур. Они молча любовались закатом, под аккомпанемент шепота травы и их собственного дыхания. Новый порыв ветра пронесся холодным прикосновением, Шарлотта вздрогнула. Аластор крепче прижал ее к себе, согревая, и она тихо вздохнула. — Я… так устала, — пробормотала она сонно. — Пойдем домой, Аластор. Легко, почти беззаботно, он поднял ее на руки. Ее руки лениво обвили его шею, и на этот раз не последовало ни слова протеста. Она действительно была измотана – обычно она никогда не позволяла ему носить себя, скептически отмечая, что он недостаточно силен для таких романтических жестов. Тем не менее, вопреки ее опасениям, она была удивительно легкой, почти невесомой, как ребенок. И хотя Аластор обожал ее хрупкость – неотъемлемую часть Шарлотты, – это все же вызвало в нем тревогу, достаточно сильную, чтобы в голове мелькнула мысль о сытном ужине. Что-нибудь особенное, чтобы разжечь ее аппетит? Он мысленно перебирал знакомые рецепты. Может, пампано «en papillote?» Давненько он не готовил эту рыбу. Ах, как сладко было думать об этом – мысли такие простые, домашние, возможные только здесь, на этой поляне, пропитанной любовью и пониманием; на поляне, где Аластор ощущал себя по-настоящему счастливым. Повернув голову, он в последний раз окинул взглядом лепестки, подхваченные ветром и танцующие в золотистых лучах заката под прощальное стрекотание цикад. Ласковое тепло уходящего дня таяло, предвечерняя свежесть все ощутимее касалась кожи: безмолвный знак, что время уходить, ведь ни один прекрасный миг не длится вечно.

***

Вторник, 31 октября 1916 года.

Ни один ночной кошмар, прерванный утром, не был столь жесток, как пробуждение под скрежет и грызню короедов, методично точащих дерево его дома. Этот природный будильник превосходил по точности и назойливости любые механические новинки на рынке. Аластор застонал, недовольный. Странно: жесткий матрас, виновник его утренних болей в спине (слишком уж рано для таких недугов!), каждое утро в момент пробуждения казался невероятно, обманчиво мягким. Лежа в сером полумраке, его часто посещала мысль: а что, если просто остаться здесь, не шевелясь, весь день? Иногда искушение побеждало. Но теперь в его жизни появился новый, куда более притягательный соблазн, дававший повод вставать с предвкушением. И виной тому была хрупкая женщина, чье ровное дыхание он ощущал рядом всего мгновение назад. Он любил в ней всё. Был очарован ее магнетической личностью – пламенной страстью, скрывавшей уязвимую нежность, восхищался красотой, хрупкой, как фарфор, но с остротой, способной обжечь неосторожного. Ему нравилось наблюдать за ее мирным сном, когда она уносилась в страну грез, а уголки губ приподнимались в той самой довольной улыбке, которую он так обожал. Ее присутствие было светом, разгонявшим тени его дней и наполнявшим душу невесомостью. Благодаря ей его спальня больше не пахла сыростью и пылью. Теперь пространство окутывал нежный шлейф ее духов – ваниль и миндаль, сладковатый и теплый. Этот аромат, словно невидимое облако, следовал за ней, и Аластор с наслаждением вдыхал его, покоренный. Лучшего первого ощущения при пробуждении и пожелать нельзя. Погруженный в дремотное спокойствие, он протянул руку через постель, чтобы обнять ее блаженную фигуру. Но его ладонь коснулась лишь мягкой текстуры аккуратно заправленного одеяла. Открыв глаза и нащупав очки на тумбочке, Аластор повернулся. Да, место рядом было пусто. Единственным знаком ее недавнего присутствия был едва уловимый, блуждающий дух парфюма и… знакомый ярко-красный акцент на белоснежной наволочке – засохший цветок. Он взял хрупкий лепесток в руку, осторожно проводя подушечкой пальца по его шершавой поверхности. Чувство было двойственным: легкая растерянность и тревожное щемление под ложечкой. Конечно, она часто вставала раньше него; его бессонница отступала под влиянием ее близости, позволяя понежиться в постели подольше. Но… аккуратность постели, этот цветок, непривычная тишина внизу… что-то было не так. Как ночное видение, она растворилась с первыми лучами солнца. Сидя на краю кровати, мысли метались в голове. Аластор мысленно отругал себя и пару раз шлепнул по щекам, пытаясь вразумить: он, наверное, просто накручивает себя. Может, ее вызвали по срочному делу? Она просто не оставила записки, рассчитывая вернуться до его пробуждения. А ее аристократическое воспитание? Конечно, она привела бы постель в порядок. Да, это было разумно, логично, единственно верное объяснение. Так почему же оно не успокаивало, а лишь усиливало тревогу? Аластор встал, подошел к шкафу. Ни одного ее домашнего платья на вешалках. Сжав губы, он схватил первую попавшуюся рубашку. Даже такая простая задача, как застегивание пуговиц, превратилась в испытание для его нервных, непослушных пальцев. Минуту спустя, раздраженный и кое-как одетый, он был готов спуститься. Готов внешне. Тишина, годами бывшая его спутницей в стенах одинокого дома, теперь казалась чуждой, зловещей. Наивно, всего за пару недель жизни с Шарлоттой под одной крышей, Аластор успел привыкнуть к присутствию другого человека: к ее зевкам над чашкой утреннего кофе, к тому, как она болтала ногами, сидя на кухонном столе в ожидании его калас или яиц Сарду. Черт возьми, он даже привык к едкому запаху серы, витавшему по утрам, когда Шарлотта отваживалась на кулинарные эксперименты – увы, без особых успехов, несмотря на его стоические попытки научить. Его взгляд скользнул по кухне – чистой, неестественно пустой, полной противоположности тому хаосу из муки и посуды, к которому он уже привык. Живот сжался в тугой узел. И он понял: единственное, что он мог бы проглотить сейчас, единственное, чего он по-настоящему *жаждал*, – это ее ужасно пережаренные, почти угольные, яичницы-болтуньи. Решительно, почти яростно, Аластор сорвал с вешалки пальто и шагнул за порог – навстречу чащобе леса, городским джунглям и собственной сжимающей сердце тревоге.

***

При обычных обстоятельствах нагрянуть к даме без предупреждения было бы верхом невоспитанности. Но ее исчезновение – словно она растворилась в утреннем воздухе его дома, не оставив ничего, кроме призрака аромата и засохшего цветка – было настолько тревожным, что Аластор отбросил правила светского поведения как ненужный хлам. Она «никогда» не поступала так. Да, между ними случались разногласия, и последний из них они как раз уладили. Даже если бы кто-то из них – по какой-то немыслимой причине – решил сбежать (что, он признавал, было бы до смешного инфантильно), это никогда не происходило… так. Тайно. Беззвучно. Как крадущийся вор. Шагая по бульварам в сторону улицы Притания, Аластор мысленно перебирал последние дни, час за часом, пытаясь найти хоть малейшую трещину, хоть что-то, что могло спровоцировать ее на бегство. Потому что, как бы он ни пытался сохранять хладнокровие и здравомыслие, иного объяснения этому тихому уходу у него просто не было. Его разум, привыкший раскладывать все по полочкам, отчаянно искал логику в хаосе чувств. Должно было быть объяснение. Пусть крошечное, пусть нелепое. Неужели он снова что-то испортил, сам того не осознав, как это с ним порой бывало? Возможно – и не в первый раз. Но он лихорадочно перебирал воспоминания и не мог найти ни единой сцены, которую можно было бы истолковать даже отдаленно как причину для такого побега. Напротив. Она казалась искренне счастливой. Расслабленной, как никогда раньше. Он не припоминал, чтобы ее спокойствие длилось больше суток. Она чувствовала себя достаточно безопасно, чтобы показать свою уязвимость, ее ледяные баррикады рухнули. Она позволяла его нежности, сама отвечала ей на каждом шагу. Так почему же она сбежала от жизни, которая, наконец, начала складываться? От него? Сдавленный стон вырвался из его груди, когда рука легла на холодные перила ее крыльца. Он неуверенно поднялся по ступеням. Воспоминания трехнедельной давности нахлынули с новой силой – острый укол вины пронзил сердце. Учитывая то, что произошло тогда, то, что он сделал… ее исчезновение было не просто объяснимым, оно было единственно правильным, что она должна была сделать. Но если после этого они оба * приняли друг в друге эту тьму, эти тайны… где тут логика? Какая вообще может быть логика в этом абсурде? Возможно, логика была не тем, что он здесь искал. Потому что перед ним стоял не просто дом. Стояла крепость. Ему даже не понадобилось проверять ручку. Хотя главные ворота усадьбы поддались без сопротивления, сам особняк был заперт наглухо. Даже ставни на окнах были плотно закрыты, словно слепые глаза, не позволяя заглянуть внутрь. Это был безмолвный, но красноречивый приговор его надеждам. Он не преувеличивал. Шарлотта исчезла. Без единого слова. Без прощального взгляда. Остался лишь мучительный вопрос: ушла ли она временно – или навсегда. Глотнув холодного воздуха, Аластор резко развернулся, спускаясь с крыльца. Оставалась одна ниточка, за которую можно было ухватиться. Возможно, ответ ждал ее на работе.

***

— Добрый день, сэр. Чем могу вам помочь? — Юная медсестра за стойкой регистрации одарила Аластора профессионально-вежливой улыбкой. Он попытался ответить тем же, но его губы лишь напряженно дрогнули, выдав жалкую пародию на улыбку. Психическое напряжение погони за призраком Шарлотты въелось в кости, тяжелой усталостью наливая каждую мышцу. Визит в «Чэрити» был решением, вырванным у себя силой; в глубине души он жаждал наивной иллюзии, куда можно было бы сбежать с бутылкой рома или водки – или обеими сразу. Транса, где он убедил бы себя, что это кошмар, от которого вот-вот очнется. Но призраки сомнений все равно преследовали бы его. Так что, пожалуй, пора было наконец повзрослеть и встретить реальность лицом к лицу, а не бежать от нее в очередной раз. Безнадежность – в нее можно было погрузиться с головой после того, как убедишься в ее окончательности. — Я ищу доктора Шарлотту Магнэ. Она сегодня на смене? — Голос звучал чужим, плоским. — Боюсь, что нет… — Медсестра покачала головой, листая толстый журнал записей. — Вы записаны к ней, сэр? — Да, — ложь выскользнула легко, как по маслу, но плата за нее была мгновенной: ногти впились в ладонь, пока в мозгу вспыхивало воспоминание – ее руки, уверенные и нежные, над его раной. — Осмотр после проникающего ранения грудной клетки. Она оперировала. — Понимаю… Простите, это немного странно. Я не вижу записанных пациентов у доктора Магнэ… — пальцы девушки забегали по страницам быстрее. — Вообще, за последние недели. Одну минуточку, пожалуйста, я уточню у старшей сестры. Кровь похолодела в жилах от ее недоуменной интонации. Как бы он ни пытался цепляться за соломинку, все указывало на то, что худшие его опасения материализуются. Да, он сам уговаривал Шарлотту взять отпуск, но пустой график… выглядел как чистый лист после финальной точки. Последствия этого осознания медленно, неумолимо, раздирали его изнутри на клочья. — Мне очень жаль за путаницу, сэр, — вернувшаяся медсестра говорила мягко, с искренним сочувствием во взгляде. — Но доктор Магнэ больше не работает в «Чэрити». — Она… больше не работает? — Аластор повторил механически. Слова казались бессмысленным набором звуков. — Да. Доктор Магнэ прекратила трудовые отношения без предупреждения, с немедленным вступлением в силу, неделю назад. — Голос медсестры был тихим, словно она сообщала о смерти. — Она… — он сглотнул ком в горле, голос сорвался на хриплый шепот, — она указала причину? Сказала, куда уходит? Хоть что-нибудь? — Насколько мне известно – нет, — девушка покачала головой, ее извиняющаяся улыбка была полна жалости. — Мне правда очень жаль, сэр. Аластор кивнул, не в силах выдавить ни слова. Он отвернулся от стойки, его ноги сами понесли его к ближайшему креслу в зале ожидания. Он плюхнулся, словно подкошенный. Спина сгорбилась, лоб тяжело упал на сцепленные пальцы рук, вцепившихся в темные пряди волос. Взгляд уставился в трещинку на каменном полу, но мозг был пуст. Совершенно, оглушительно пуст. Она ушла. Просто взяла и ушла. Без слов. Без записки. Без единого намека. Сразу после того, как сказала, что любит его. Сразу после того, как призналась, что нуждается в нем. Сразу после того, как он – дурак, ослепленный надеждой – поверил, что они смогут быть вместе. До самого конца. Грешник. Неверующий. Должно быть, высшие силы прокляли его, обрекли на вечное одиночество и отчаяние. Каждый раз, когда жизнь начинала налаживаться, давая проблеск лучшего будущего, все рушилось – медленно или мгновенно. Неужели он настолько отвратителен, чтобы заслужить такую муку? Чью кровь он пролил в прошлой жизни, чтобы расплачиваться столь невыносимо в этой? Кулак сжался у виска до хруста в костяшках. Он знал свои грехи. Причинял боль близким. Отталкивал их. Выбирал прошлое и сладкие иллюзии вместо горькой реальности. Но как ему было поступать иначе, когда вся его жизнь – сплошная череда ран и потерь? Его несчастье было заразным. Каждый, кто подходил слишком близко, кто осмеливался впустить его в свое сердце – был обречен. Он был проклятием. Ходячей катастрофой. И это было так несправедливо, так безнадежно… Бог отвернулся от него. И он давно отвернулся от Бога. Сквозь туманное безмолвие отчаяния донесся резкий стук каблуков по каменному полу. Чей-то голос назвал его имя, но поднять голову казалось непосильной задачей. Она весила тонну. — Аластор! Где ты, черт возьми, пропадал?! — пронзительный голос Мимзи разрезал воздух прямо над ним, заставив вздрогнуть от боли в натянутых нервах. — Я тебя полдня ищу, ты— — Мимзи, ради всего святого, замолчи, — вырвался у него хриплый стон. Первое, что она делает после недель молчания – это пилит его? Как будто ему мало собственных внутренних пыток. — У меня нет сил… ни на тебя, ни на что… сегодня. Отложи свои претензии до завтра. День был ужасным— — Тони здесь. Голова дернулась вверх. Глаза, широко распахнутые, впились в Мимзи. Сердце рвануло с места, ударившись о ребра, тревога сжала горло ледяной рукой. Тони в «Чэрити»? Почему? Они не виделись, но в последний раз брат выглядел… держался. Чистым. Но если он здесь… Значит ли это, что…? — Боже… — выдохнул Аластор, дрожащая рука прикрыла рот. — Он… передоз? Черт, черт, я же предупреждал его, я же— — Нет, Аластор, не в этом дело. Он… — Мимзи сделала шаг ближе, ее голос потерял привычную резкость, став непривычно осторожным, почти нежным. Она положила руки ему на плечи, словно пытаясь удержать от падения. — Все гораздо, гораздо хуже.