Часть 16 Дьявол

— Разбуди меня. Пожалуйста, разбуди. Скажи, что это просто сон. Умоляю, скажи, что это просто сон… — С ним всё будет хорошо, Аластор. Поверь мне. Поверь в него. Её голос доносился до него приглушённо, искажённо, будто сквозь толщу мутной речной воды. На той глубине отчаяния, куда он погрузился, почти ничто не могло достичь его сознания. Вспышки суровых больничных ламп были лишь размытыми бликами, тщетно пытавшимися пронзить сгущавшуюся вокруг тьму. Громкое, торопливое цоканье туфель по кафельному полу звенело в ушах зловещим кастаньетом, предвестником беды. Он сидел, сгорбившись на жёстком стуле в коридоре, с лицом, упрятанным в дрожащие ладони, не в силах вынырнуть, хотя знал, что должен. В этом холодном, пустом мире оставалась лишь одна точка опоры, одна реальность — маленькая тёплая ладонь его самого верного друга, крепко сжимавшая его пальцы. Но даже она не могла утешить его сейчас, когда последние крохи жизни, что он держал, безжалостно рассыпались, сокрушаемые с жестокостью, которую он не мог вообразить. Он знал боль и раньше: смерть матери искалечила его, юность вогнала в депрессию, но всё то казалось детской забавой по сравнению с агонией, что теперь стала его уделом. И, хотя он ещё не знал этого, ей предстояло стать его вечной спутницей. В один день у него отняли всё — и безопасность, и счастье, и всё, что ещё было дорого. Всё это ускользало из его слабых, беспомощных пальцев. Аластор жаждал положить конец страданиям, но не мог. Он был слишком слаб. Всё было вне его контроля. Его томила горькая ирония недавних мыслей. Он ведь считал себя «творцом собственной судьбы», бросающим вызов колесу фортуны, вставляющим палки в его спицы. Почему-то он верил, что, несмотря на все трудности, у него есть шанс выйти победителем; и неудивительно, что жизнь снова и снова доказывала обратное. А может, он и правда был прав? Может, он и был единственной движущей силой своей судьбы — катализатором каждого бедствия, проклятием, уничтожающим всё на своём пути, причиняющим боль всем, кто посмел его полюбить? Мать, женщина, любившая его всей своей истерзанной душой, — он не смог её защитить, не смог отомстить. Шарлотта, которую он обожал всем существом, — он покалечил и ранил её. Энтони, брат, дороже крови, — он подверг его смертельной опасности. Все уходят. Все вынуждены уйти, расплачиваясь страданиями за то, что посмели приблизиться к проклятому. Один уже заплатил высшую цену за эту роковую ошибку в юности, а теперь… другой был на грани, и Аластор не мог ничего поделать. Он не был спасителем. Он был лишь ничтожным человеком, бесполезным мужчиной, который мог только сидеть и ждать, наблюдать, как крошечная надежда, мерцавшая, как свет в конце тоннеля, с каждым ударом сердца угасала всё сильнее. Изгой, не способный взглянуть в лицо Всевышнему — жестокому богу, испытывавшему его сверх всякой меры. Отчаявшийся человек. Человек, у которого не осталось путей спасти тех, кого он любил больше жизни. — Мимзи…? — прохрипел он едва слышно, уткнувшись в ткань её платья. — Помолись за него? Пожалуйста, помолись… Может, твой Бог услышит… Может, он смилостивится. Мимзи, я… я не переживу, если потеряю и его. Я не смогу… — Я буду молиться, Аластор. Обязательно буду, — с грустной улыбкой она погладила его по волосам — этот искренний, интимный жест больно напомнил ему о другой. Он не всегда был скептиком и безбожником. Выросший в католичестве, Аластор знал наизусть все положенные молитвы: Pater Noster, Ave Maria, Gloria Patri — мог произнести их, даже если бы разбудили среди ночи. Они были его второй натурой, всегда утешали, когда он становился объектом насмешек и изгнания; были источником силы, когда жизнь становилась невыносимой. Но в конце концов она такой и стала — невыносимой. И все святые слова канули в лету, смытые волной светского разума. Они стали ему не нужны. Аластор не нуждался в искусственном утешении. Он презирал ложь, способную поднять дух. Он хотел обрести силу сам, не зависеть от кого-то (или чего-то) столь же ненадёжного, как сомнительная милость Божья. Теперь же, дрожа за жизнь брата, Аластор снова стал тем сломленным мальчиком, что лежал без сна в своей комнате, в ужасе глядя в лицо грядущему дню. Ладони Мимзи сомкнулись вокруг его пальцев, и он сам начал беззвучно бормотать слова молитвы. Не пустые заученные фразы, которые твердил в прошлом, не скороговорку для отпущения грехов — это было отчаянное прошение, мольба человека, который боится потерять последнее. Ещё одного члена своей семьи. Он умолял о милости. Не для себя, никогда для себя, а для того, кого не мог отпустить, даже если смерть была бы для того милосерднее, чем жизнь. — …Сэр? Мистер Лоран? — Как он? — тут же спросила Мимзи, видя, что Аластор лишь медленно моргает, пытаясь осознать, где находится, вырванный из пучины раздумий внезапным голосом. — Мистер Энтони стабилен. Он получил резаную рану шеи с умышленной попыткой убийства, но дыхательная недостаточность купирована. Мы восстановили проходимость дыхательных путей с помощью экстренной трахеостомии. Если послеоперационный период пройдёт без осложнений — он должен поправиться. — Слава Господу… — Мимзи прикрыла рот рукой, её глаза блестели от слёз, а голос дрожал от сдерживаемого облегчения. — Он выживет… Тяжесть, что отпустила его душу с словами врача, была неописуемой. Отчаяние истощило его до дна, но крупица надежды вернулась; ровно столько, чтобы подумать — может, ещё не всё кончено. Может, брата у него не отнимут. Может, впереди ещё есть жизнь. И Аластор выдохнул — тяжело, содрогаясь, но с бесконечным облегчением. Его взгляд упал на потёртый пол, а затем поднялся на усталое лицо хирурга. Он не знал, как благодарить. Хотя он и молился, и в нём затаилась мысль о высшем вмешательстве, но именно этот человек стал спасителем для того, чью жизнь он сам поставил на кон. И Аластор будет вечно благодарен — гораздо больше, чем мог выразить его взгляд, полный боли, но уже с проблеском надежды. — Он выживет, — доктор слабо улыбнулся, откидывая со лба пропитанные потом волосы дрожащей рукой. Он выглядел измождённым — и немудрено, после долгой и сложной борьбы за жизнь. — Это было на волосок от гибели. Ещё несколько минут — и мы ничем не смогли бы помочь. С такими ранениями шансов практически не остаётся. Ему невероятно повезло, что рядом оказался добрый самаритянин и успел доставить его именно в «Чэрити». — Мы могли бы узнать… — мягко, почти неуверенно начала Мимзи, — кто этот человек? Мы в неоплатном долгу перед ним. — Боюсь, нет, — пальцы врача перелистнули страницу в истории болезни. — Мужчина не оставил никаких контактных данных. Даже имени. Внезапный жар охватил всё тело Аластора. Спаситель, пожелавший остаться анонимным? Либо Энджелу действительно выпала удача, сравнимая разве что с клевером святого Патрика, либо… либо это был единственный человек, кто наверняка мог оказаться на месте преступления. И это последнее «либо» леденило душу куда сильнее первого. Ведь у этого человека — мужчины ли, женщины ли — не могло быть добрых намерений. Какой убийца, доведя дело до конца, внезапно передумывает и, вместо того чтобы добить жертву, волочит её в больницу? Это отдавало безумием, а нападавший, каким бы безумным он ни был, проявил черты расчётливости. Педантичности. — Вы, возможно, запомнили внешность этого человека? — голос Аластора прозвучал хрило, но в нём впервые за вечер появилась стальная нить. — Характерные черты? При таких обстоятельствах его анонимность… более чем подозрительна. — Вы из полиции? — резко спросил доктор, сжав губы в тонкую, неодобрительную линию. — Нет… не совсем, — поспешно вмешалась Мимзи, мягко, но настойчиво кладя руку на локоть Аластора, предупреждая его. — Но мы координируем действия с детективом Джо Хаском. То, что произошло с мистером Энтони, — часть большего дела. Пожалуйста, доктор. Любая деталь. — Джо Хаск… да, имя знакомо, — врач смягчился, потирая переносицу. — Что ж, раз уж мистер Лоран является официальным опекуном мистера Энтони… Хорошо. Расскажу, что знаю, хотя поможет это вам мало. Описание, которое он дал, было вычурным и потому ещё более тревожным. И почему-то Аластору показалось, что он уже где-то видел этого человека, пусть и смутно. Молодой, смугловатый, одетый старомодно и до официоза: бутылочно-зелёный фрак, шейный платок, даже цилиндр — словно сошедший со страниц светской хроники десятилетием ранее. Но больше всего доктора поразила манера речи. Незнакомец говорил с сильным, педантичным немецким акцентом — не тем, что слышишь от местных эмигрантов в этом культурном котле Нового Орлеана. Нет, он явно прибыл прямиком из Старого Света, хотя о причинах его визита можно было лишь гадать. Что до самого нападения, то таинственный самаритянин сообщил лишь самое необходимое, делая вид, что потрясён. Он утверждал, что ждал встречи с Тони, когда услышал шум в переулке. Преступник, заметив свидетеля, запаниковал, не довёл дело до конца и скрылся. По словам незнакомца, всё произошло так молниеносно, что он не разглядел черт нападавшего в темноте, да и жизнь истекающего кровью человека была важнее погони. Как только он отдал своё краткое свидетельство и убедился, что с Энтони всё будет хорошо, — исчез, столь же внезапно, как и появился. Эта история порождала десятки вопросов, и, как верно заметил доктор, назвать её «странной» было бы мягко сказано. Но ни один из этих вопросов не был тем, единственным, который жёг сейчас изнутри Аластора, — не тогда, когда на кону стояло нечто куда более важное. — Простите… — он вынудил себя подняться, его голос прозвучал тихо, но чётко, заставив врача обернуться на полпути. — Можно ли… мне его увидеть? Прямо сейчас? Я должен увидеть Тони. Взгляд доктора смягчился. Он кивнул, устало указав рукой в сторону палаты. — Разумеется, мистер Лоран. Следуйте за мной.

***

Комната, в которую они вошли, была до боли знакома и в то же время абсолютно чужой. Аластор помнил эту ослепительную, почти агрессивную белизну стен, скудную обстановку, лишённую каких-либо намёков на уют. Но то было не то тесное убежище, где он скрывался несколько месяцев назад; здесь койки стояли так близко, что даже хрупким медсёстрам приходилось лавировать между ними боком, задевая простыни. Их взгляд скользил по измождённым лицам пациентов, пока не нашёл того, кого искали. Возле окна, залитый последними тёплыми лучами уходящего осеннего дня, он казался почти безмятежным. Словно просто спал, утомлённый шумным весельем, а не лежал в наркотическом забытьи после схватки со смертью. Лишь прерывистое, шипящее дыхание, выходившее через трубку в горле, выдавало истинное положение вещей. Следы ежедневных битв за существование больше не скрывались за маской неистощимого оптимизма и показной бравады. Его кожа, всегда бледная, теперь отливала мертвенной восковой белизной, испещрённой морщинами, несвойственными его юному возрасту. Щёки, когда-то полные и румяные, болезненно ввалились. Постоянный стресс, дурман опиумных притонов, дешёвый джин — всё это выжгло его изнутри, как бы он ни уверял в обратном. Его слова могли лгать. Тело — никогда. Завёрнутый в грубые больничные простыни, с белой повязкой на шее и единственной тонкой трубкой, торчавшей из-под неё, он походил на призрака — хрупкое воплощение угасающей жизни. И Аластор с ужасом понял: даже худшю мысль удалось предотвратить, его брат всё ещё блуждал в чистилище, на самой грани, балансируя между мирами. Он не был в безопасности. И не будет ещё очень долго. И от этого осознания его собственное сердце сжалось в ледяной ком. Тони… То, что с ним случилось, он сделал с ним — пусть и не своими руками. Ему казалось, это он сам провёл лезвием по его шее, обнажив рваные мышцы и белизну хрящей, уродливо перепачканных алой кровью. Это он истощал его день за днём — медленно, мучительно, в удушающей агонии, которую не смогли бы остановить судорожные хватки дрожащих пальцев. Это он перерезал ему гортань, чтобы тот больше никогда не смог заговорить, даже если выживет. Молчаливая шлюха — хорошая шлюха. Та, что не выдает имён. — Тони… Прости… Мне так жаль… — слова сорвались с его губ сдавленным, надтреснутым шёпотом. Он сжал тонкую, безжизненную руку брата, словно одним лишь прикосновением мог вернуть ей силу. — Это я… Это из-за меня… Прости меня… — Аластор… — лицо Мимзи было напряжено, но прикосновение её ладони, гладившей его спину, оставалось мягким и успокаивающим. — Это не твоя вина. Это могло случиться с кем угодно, это не связано с тобой— Как он мог верить в это, когда все улики, каждая деталь, кричали без малейшей тени сомнения, что виновен тот самый ублюдок, за которым Аластор гнался по пятам? Это был не очередной «профессиональный риск», о котором Тони так мрачно шутил, вечный спутник итальянского проститутки. Нет. То, как его изрезали, словно кусок мяса на прилавке мясника, было личным. Целенаправленным. Местью. Незавершённой жертвоприношением. Это читалось в неровном, рваном разрезе, словно удар прервали на полпути. В том, что Тони выжил — его внутренности не тронули, лишь сорвали с головы прядь волос вместе с клочком кожи. И наконец, в том, что не взяли ни денег, ни драгоценностей, ни опиума. Пропало лишь одно — маленькое золотое кольцо с рубиновой яблоней. Убийца действовал в отчаянии, в этом Аластор был уверен. Он допустил ошибку, чего раньше никогда не позволял. Жертва ускользнула, хотя её жизнь была полностью в его власти. Загнанный в угол зверь стал непредсказуем. И оттого — ещё опаснее. Если бы не он, не его упрямая, слепая одержимость — Тони никогда не оказался бы втянут в эту кровавую игру. Никто не оказался бы. Потому что он лишь сейчас осознал: он уже потерял так много, но может потерять ещё больше. Никто не был в безопасности, пока он продолжал свою охоту. И он боялся, что даже если остановиться сейчас — ущерб уже непоправим. Что же он наделал? — Мы оба знаем, что это не так, Мимзи, — выдавил он, и его голос сорвался на приглушённый, бессильный всхлип. — Хаск предупреждал, что это опасно. И я был готов к этому, да, но… Я не должен был втягивать в это других. Не тебя. Не его. Моё чёртово эго… оно чуть не убило его. Оно всё ещё может… — Оно не убьёт. Он не умрёт, — твёрдо, почти резко перебила она. Его колебаниям не было места сейчас. — Впереди ещё столько лекарств, которые нужно принять, и столько дураков, которых нужно обвести вокруг пальца. Он никуда не денется, пока не попробует всё, что может предложить жизнь. Он упрямый осёл, ты же его знаешь. Прямо как его брат, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла горькой и потухла, не достигнув глаз. — Он не должен был за меня заступаться. Я старший. Это я должен о нём заботиться, а не наоборот, — он горько, пусто рассмеялся, и звук этот был ужасен. — Я похоронил мать. И теперь готовлю могилу для брата. — Он ещё дышит, Аластор. Ты сам слышал доктора. Он справится. Аластор поднял на неё взгляд, полный такой бездонной тоски, что у Мимзи ёкнуло сердце. — А если нет? — прошептал он. — Тогда он, по крайней мере, уйдёт в самом расцвете, избавленный от всей этой утомительной суеты, что зовётся «жизнью на полную катушку». Тяжёлое, хриплое дыхание других пациентов было единственным звуком, эхом разносившимся по переполненной палате, пока Аластор смотрел на Мимзи, упорно отводящую его взгляд. Добрая, преданная Мимзи, что была с ним и в горе, и в радости; что не ушла, даже когда он делал всё, чтобы оттолкнуть её, словно неблагодарный подлец. Хотя он и сам был человеком, способным на глубокую привязанность, Аластор не мог понять её. У всего есть предел. Даже у её бесконечного терпения. — Мимзи… Почему ты всё ещё здесь? — его шёпот был едва слышен над шипением кислородной аппаратуры. — А где же мне ещё быть? — Она искренне удивилась, приподняв бровь. В её глазах не было и тени неискренности. — Подальше от меня. Я знаю тебя — ты не такая безрассудная, как я. Ты умна. Ты понимаешь опасность. Ты видела, что случилось с моей матерью, что случилось с Тони… Это может произойти и с тобой, если останешься рядом со мной… Она внезапно схватила его за лицо, мягко, но твёрдо заставив посмотреть прямо на себя. Аластор замер, а она тут же отдернула ладони, смущённо опустив взгляд, словно осознав, что переступила границу даже в такой момент. —Аластор, смотри на меня и слушай внимательно. Это не твоя вина. Ты не проклятие. Ты не несешь опасность другим. И ты никак не сможешь заставить меня уйти. Так же, как и Тони. — Почему?.. — голос его сорвался. — Почему ты так стараешься ради меня? — Потому что мы любим тебя. И не бросим в беде. Слёзы снова предательски выступили на глазах, и он заморгал, пытаясь их сдержать. Мимзи мягко улыбнулась, и эта простая, искренняя улыбка обрушила последнюю плотину — тихие слёзы покатились по его щекам, падая на их сцепленные с Тони руки. — Даже если я снова и снова отталкивал тебя? Причинял боль? — Ал, — она вздохнула, и в её вздохе было больше снисходительной нежности, чем раздражения. — Я сейчас не о твоих вспышках гнева. Мы оба знаем, какой у тебя нрав; он ужасен, и да, он ранит. Но я вот о чём… Ты бросил бы меня, если бы я по-настоящему нуждалась в тебе? Даже если бы помощь могла подвергнуть тебя риску? — Нет! Конечно, нет! — он порывисто вскочил, воскликнув с такой страстью, что несколько пациентов на соседних койках беспокойно зашевелились. — Как я мог? Ты для меня роднее всех! — Тогда не жди от нас иного. Её ладонь мягко легла поверх его руки и руки Тони, сжав их в тёплом, успокаивающем жесте. Чувствуя это прикосновение, этот осязаемый знак того, что он не один, что о нём заботятся, Аластор понемногу успокоился. Тишина, накрывшая их, больше не была давящей и пугающей. Она стала лёгкой. Умиротворяющей. И такой, такой обнадёживающей. — Аластор, я думаю, — тихо начала Мимзи, — тебе нужно немного отдохнуть. Иди домой, попытайся поспать, а я останусь с ним. Заскочи ещё и в квартиру Тони. Нужно собрать ему вещи. — Но… я не хочу его оставлять! — он инстинктивно сжал пальцы брата. — Я знаю. Но ты сам едва держишься на ногах. А если вещи придётся собирать мне… — она с лёгкой гримасой оглядела измождённую фигуру Тони, — у меня есть серьёзные подозрения, что Тони вряд ли одобрил бы, если бы я рылась в его внушительной коллекции секс-игрушек в поисках пары трусов, которые не из кружева. Уж его брат справится с этим смущающим поручением куда лучше. Да и ключей от его квартиры у меня нет. — Ты… права, — он сдался, с лёгким вздохом. Действительно, он знал квартиру Тони как свои пять пальцев. И ему не раз уже «посчастливилось» видеть, как тот разбрасывает свои экстравагантные наряды по комнате, некоторые из которых приземлялись прямиком на его ошарашенное лицо. — Просто… побудь с ним, пока я не вернусь, хорошо? — взмолился он, и в его голосе снова послышалась прежняя уязвимость. — Конечно. Даже не сомневайся, Ал.

***

Что-то было не так. Дело было не в тошнотворной вони горелого масла, доносившейся из квартиры шумных соседей Тони, и не в упрямых каплях воды, падающих с покрытого плесенью потолка и медленно, но верно точивших углубление в потрёпанной плитке пола. Нет — эти «прелести» самого дешёвого жилья, какое только мог предложить Новый Орлеан, были вполне ожидаемы. Неожиданным было то, что дверь поддалась от легкого толчка. Тони был рассеянным, порой до безумия, но забыть закрыть дверь на замок — такого он себе не позволял. Не при его вспыльчивом и буйном сутенёре, и уж точно не с тем, что, несмотря на воспитание в приюте, он всё же оставался сыном мафиозного клана, со всеми опасностями, что шли с этим наследием. Да и сам район был далеко не самым благонадёжным. Аластор взглянул на замок — и, к его удивлению, на нём не было видно следов взлома. Осторожно переступив порог, он замер, прислушиваясь, пытаясь уловить малейший звук изнутри. Тихий шелест ткани, сопровождаемый поспешными шагами, подтвердил его худшие опасения. Почувствовав, как волосы на затылке встают дыбом, он глубоко вдохнул спёртый воздух и нащупал пальцами вешалку для пальто, где Тони обычно прятал один из своих многочисленных карманных револьверов. Секундой позже холодный металл упёрся в ладонь. Аластор тяжко взвёл курок. Стрелять он не хотел, но и рисковать тоже не мог. Не тогда, когда он не имел ни малейшего понятия, кого встретит в следующей комнате, куда крался на цыпочках, затаив дыхание. — Кто вы и что делаете в квартире моего брата? Мужчина, стоявший на коленях и запихивавший в раскрытый чемодан разбросанную одежду, замер, всё ещё повернувшись спиной. Аластор нахмурился, бегло окидывая взглядом комнату. Помимо обширного (и откровенно тревожного) набора предметов для так называемого «чувственного образа жизни», которые, к его сожалению, он с полной уверенностью опознал как принадлежащие Тони, большая часть вещей явно не была его — слишком простая, слишком утилитарная для его экстравагантного вкуса. Логики в этом не было; неестественная неподвижность незнакомца лишь усиливала настороженность. — Я задал вопрос, — курок взведён, звонкий щелчок оглушительно громко прокатился по стенам крошечной квартиры. — Кто вы и что делаете в квартире Тони? — Я… я не желаю зла! — Тогда докажите. Скажите хоть что-нибудь, что убедит меня, что вы не вор, или— — Я тот, кто спас его! Прижатый к полу дулом, перепуганный незнакомец заговорил с таким акцентом, что Аластор моментально уловил его — чёткий, педантичный немецкий. Он сузил глаза, поджав губы; совпадение — встретить немца, из всех возможных людей, именно в квартире Тони — казалось слишком уж невероятным. Когда мужчина медленно повернулся, Аластор оценивающе изучил его внешность: бутылочно-зелёный костюм, мрачноватый облик, акцент — всё совпадало с описанием врача. Но он всё равно не был убеждён. — Или, может быть, именно из-за вас он и оказался в опасности. — Думаю, это ты, Аластор, — мужчина произнёс это медленно, и его собственное лицо побледнело, когда он осознал всю безрассудную дерзость собственных слов — обвинять в братоубийстве человека, сжимающего курок. И действительно, Аластор стиснул зубы, услышав мысль, которая и так терзала его изнутри, теперь же высказанную вслух с такой наглой прямотой. Он крепче сжал рукоять оружия. —Смелые слова для того, на кого нацелен ствол. Откуда вы знаете моё имя? — Энджел много рассказывал мне о тебе… — Забавно, ведь он ни словом вас не обмолвился. И я могу с уверенностью предположить, что брат рассказал бы мне о своём… как? Спонсоре? Новом покровителе? Кто вы на самом деле? — Рассказал бы, если бы вы в последнее время не были так далеки друг от друга… — Аластор прикусил язык, снова ощутив всю тяжесть своей вины, которую знал, но не хотел признавать. — Моё имя — Севиафан фон Элдрих. Мы познакомились всего месяц назад. — Каким образом? — выдавил он сквозь зубы, всё ещё сохраняя напряжённую позу. — В «Паласе». Я… он подобрал меня там. Я был изрядно пьян, и, ну… мы разговорились, — неловко добавил он, отводя взгляд. — Хотя память туманна, кажется, вы тоже были там? Вы и та пышная блондинка, оба разодетые, словно на маскарад. Воспоминание всплыло в его сознании — тот день, что навсегда врезался в память. День, начавшийся с пьянки бок о бок с Тони, со всеми его дурацкими попытками поднять ему настроение, продолжившийся волнением от экскурсии за кулисы Оперы, тревожным допросом мисс Ниффти и вечером с… Если бы только Аластор знал, что это был последний день невинности и блаженного неведения. Как иначе звучало бы теперь это эхо, если бы он осознал, что это был последний раз, когда они могли быть так беспечны. Последний раз, когда Энтони дразнил его так беззаботно. Последний… Аластор медленно опустил револьвер. Севиафан шумно выдохнул, смахнув с виска каплю пота. — Вы хотите сказать, — Аластор усмехнулся, кивнув в сторону нелепо пёстрой одежды, разбросанной по полу, отгоняя прочь горько-сладкое эхо прошлого, — что вы, с вашими манерами аристократа, похожи на последнего человека, которому вздумалось бы интересоваться дешёвыми шлюхами, тем более мужского пола. — Обстоятельства часто вынуждают менять привычки. Как и… приобретённый опыт, — голос Севиафана дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. — И какой же опыт приобрели вы, Севиафан фон Элдрих? — Аластор не сводил с него холодного, оценивающего взгляда. Мужчина пошатнулся, отступив чуть назад, словно ища взглядом поддержку, которой неоткуда было взяться. — Ведь не каждый день я застаю незнакомца, роющегося в вещах моего изувеченного брата, — так что объяснение необходимо. Что именно вы здесь делаете… пакуете чемодан? Нахмурившись, Севиафан нехотя ответил: — Мне… нужно было затаиться, прежде чем покинуть этот проклятый город. Энджел предложил мне остаться у него на пару ночей, потому что… я стал его постоянным клиентом. Кровь застыла в жилах Аластора. «Затаиться?» Эти слова повисли в воздухе, рождая десятки тревожных вопросов. Господин фон Элдрих выглядел более чем состоятельным; если даже регистрация в гостиничной книге была для него слишком рискованной, и он был вынужден просить приюта на продавленном диване у Тони, Аластор мог лишь гадать, какие именно тени за ним охотятся. Он перебрал в уме возможные варианты — их было не так много. Возможно, он имел дело с мафией, как многие состоятельные иностранцы, не осознавая, что итог всегда один: смертельная опасность. Опасность не только для них самих, но и для всех, кто окажется рядом. Тони не стал бы исключением, особенно если Севиафан связался с фракцией, враждующей с той, откуда был родом его брат. Для Аластора брат значил куда больше, чем он мог выразить словами (как бы тот его ни раздражал), но для тех, кто обладал настоящей властью, он был всего лишь расходным материалом. А это могло означать лишь одно… — Это вы подвергли его опасности. Само ваше присутствие здесь стало причиной, не так ли? — Нет! — воскликнул Севиафан с неожиданной яростью, размахивая руками. — Это невозможно! У неё не было бы причин трогать Энджела, а она никогда не делает ничего без веской причины. — У неё? — Аластор уловил ключевое слово, и его взгляд стал ещё острее. Севиафан прикусил губу и начал нервно теребить манжету; его отчаяние было таким ощутимым, что передалось и Аластору. Странное зрелище — человек, казавшийся таким холодным и собранным, теперь дрожал от одного упоминания о женщине; настолько напуганный, что был готов выболтать секреты первому встречному ради призрачной надежды на спасение. — Я расскажу, — начал Севиафан неуверенно, — если вы пообещаете позволить мне уйти. Я… не могу провести в Новом Орлеане ни минуты дольше. Просьба была неприятной, но выбора у Аластора не было. Конечно, куда лучше было бы иметь Севиафана в качестве свидетеля, но это оказалось невозможным. Откажись он — и не получил бы и крупицы информации. А ему отчаянно нужно было знать всё, что видел и знал этот дрожащий аристократ. Ведь ответы, которые он искал, могли скрываться именно здесь. — Обещаю, — коротко кивнул Аластор. С тяжёлым вздохом Севиафан опустился в скрипучее кресло, чудом не развалившееся под его весом. Долгое время он молчал, ссутулившись, прикрыв лицо ладонями. Аластор почти физически ощущал, как тот борется сам с собой, пытаясь собрать разрозненные обрывки памяти в единую картину. Наконец он заговорил, и в его голосе звучала беспросветная меланхолия. — Много лет назад я встретил её на родине, в Баварии… Кажется, это была целая вечность назад. Тогда я был другим человеком: заносчивым, богатым, влиятельным, отпрыском уважаемой семьи. Самым завидным женихом в округе, — он горько усмехнулся. — И вот к чему это меня привело. От всей былой славы осталась разве что эта проклятая шляпа. — Финансовые трудности? — уточнил Аластор, хотя уже догадывался, что дело не только в деньгах. — Увы. Семейные дела пошли ко дну, и в качестве последней надежды меня отправили расширять бизнес в Америку. А так как я и так постоянно в разъездах… Я был насторожен, потому что… она, — он с презрением выделил слово, — была американкой. Так что встретить её на этом континенте было возможно. Хотя я и думал, что шансы ничтожны, ведь ваша страна так велика, что моя родина могла бы уместиться в одном вашем штате, не так ли? — Севиафан нервно хихикнул, и звук этот был неприятен. — Я так понимаю, вы встретились с ней здесь, в Новом Орлеане? — Прошлой ночью. Я вмешался, когда она… когда она собиралась… — Не торопитесь, Севиафан фон Элдрих, — попытался успокоить его Аластор, но мужчина лишь яростно замотал головой, всё ещё находясь во власти паники. Сбитый с толку и охваченный растущим беспокойством, Аластор смотрел, как Севиафан вдруг начал расстёгивать свою дорогую, но помятую рубашку. В столь абсурдных обстоятельствах это выглядело так нелепо, что его первый порыв был резко остановить его. Но, поражённый внезапностью, Аластор остолбенел, глядя, как тот обнажает грудь, на которой зиял ужасающий шрам. Глубокий, невероятно ровный, без единой зазубрины, он пересекал всю грудную клетку, проходя прямо через область сердца. Аластора передёрнуло — не только от самого вида, но и от воспоминания о том, как однажды его самого пронзили почти в том же месте. — Господи… — выдохнул он, не в силах отвести взгляд. — Когда мы познакомились, — прохрипел Севиафан, и каждое слово давалось ему с мучительным усилием, — ничто не предвещало, что она станет моим кошмаром на всю оставшуюся жизнь… или по крайней мере, я так убеждал себя, будучи полностью ею очарован. Она была просто… иной, понимаете? Я никогда не встречал никого хотя бы отдалённо похожего, и это… завораживало. — Чем именно? — тихо спросил Аластор, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Она была живым противоречием, сбоем в самой реальности. Я не знаю, как объяснить это точнее… Будто в один момент она была нежным соцветием сирени, а в следующий — превращалась в яростную и прекрасную розу, способную вонзить шипы в плоть и пустить кровь. Звучит банально, но я воспринимал её как вызов и, стыдно признаться… лелеял надежду её укротить. Мышцы на лице Аластора напряглись, когда он услышал это описание, потому что да, он понимал это чувство до мурашек. Он знал похожую женщину и, возможно, выбрал бы те же слова, чтобы описать её. За одним фундаментальным исключением. —Таких женщин… — проговорил он, и его голос прозвучал глухо, — нельзя укротить. От них можно только бежать или уничтожить. — Как видите, я узнал это на собственной шкуре, — горько вздохнул Севиафан. — Она заставила меня поверить, что это я обладаю властью, тогда как на деле лишь крутила мной, как марионеткой. В какой-то момент я даже мог подумать, что люблю её, что смог бы ради неё умереть… В итоге — нет. Никогда. Ведь мы познаём себя лишь в горниле испытаний. — Этот шрам…? — с нарастающей тревогой Аластор кивнул на его грудь, вглядываясь в рубец, слишком точный и ровный, чтобы быть случайным. — Увы, причина за этим самая трусливая. Никакой героической истории о рыцаре в сияющих доспехах, а лишь жалкий рассказ о… отвергнутой, сломленной жертве. Аластор нахмурился. — От неё? Это она сделала?.. Но как? Зачем? Севиафан дёрнулся, заёрзал в кресле, его пальцы бессознательно сжали подлокотники. —Позволю себе опустить детали о том, как оказался привязан к кровати в чём мать родила, но… как бы там ни было, я был полностью беззащитен и в её власти. А это чувство — быть абсолютно беспомощным — то, чего та женщина напрочь лишена. — Что она собиралась сделать?.. — голос Аластора понизился до шёпота. — Принести меня в жертву. Услышав это слово, это единственное, леденящее душу слово, кровь Аластора застыла в жилах. Сознание тут же услужливо подбросило картины, которых он сам не видел, но которые с ужасающей лёгкостью дорисовало его воображение, подпитанное сухими строчками отчётов. Исчезнувшие органы, вскрытые грудные клетки, конечности, отпиленные у ещё живых людей. Безжалостные удары ножа. Крики и слёзы — он слышал их слишком отчётливо даже за бездушными цитатами из протоколов. На мгновение Аластор потерялся в этом вспыхнувшем аду, но испуганный, прерывистый рассказ мужчины выдернул его обратно. — По крайней мере, я так заключил, исходя из того, что видел вокруг… Это было словно больное воображение безумного писателя ожило. Кровь и грязь образовывали на полу сложный круг с жуткими, незнакомыми символами. Рядом на тумбочке — аккуратно разложенный хирургический набор: ножи, пилы, щипцы. А в стороне… эта жуткая, тревожная кукла… — Из прямых чёрных волос? — резко перебил его Аластор, чувствуя, как кусочки головоломки начинают с страшным скрежетом становиться на свои места. — Среди прочего, уверен. Она была сплетена из самых разных волос. Прямых, кудрявых, волнистых. Чёрных, русых, рыжих. Коротких и длинных. С голов многих, очень многих людей, я бы сказал. От этих образов его чуть не вывернуло, и по мертвенной бледности лица Севиафана Аластор понял, что тот же ужас отзывается и в нём. Если всё так, то убийца добавляла волосы каждой своей жертвы к тотему, веря, что это усилит его магическую силу? Пока лишь догадка, но весьма вероятная. Ведь именно эта кукла была единственным предметом, бесследно исчезнувшим из участка после первого дела — значит, она имела для неё особое, сакральное значение. Но кое-что не давало ему покоя. В тех обстоятельствах, что описал Севиафан, у него не было ни единого шанса выжить. Убийца держала его полностью в своей власти; если только её не прервали, или она неожиданно не проявила милосердия, которого была лишена, выжить он не мог. Честно говоря, Аластор вообще не должен был сейчас с ним разговаривать. Это было удивительно. Шокирующе. И до жути странно. — Как вы пережили… всё это? — спросил он, ощущая, как пересыхает в горле. — Вы ведь сами сказали — у неё нет милосердия. — Я… не знаю. Не знаю! — внезапно закричал Севиафан, прижав кулаки к вискам, будто пытаясь заглушить визг, слышимый лишь ему одному. Его лицо исказилось гримасой чистого ужаса, он съёжился в кресле, и Аластор мгновенно узнал в нём того самого человека, которого накрыла паническая атака, того, кого переполняют непереваренные, травмирующие воспоминания. — Я не знаю! Тишина повисла в комнате густая и тяжёлая, как саван. Аластор стоял, не двигаясь, давая Севиафану время перевести дух, понимая, что любое слово сейчас может сорвать хрупкое равновесие. Наконец тот сделал глубокий, сдавленный вдох; его голос больше не срывался на крик, но оставался сиплым, бормоча всё ту же заезженную пластинку отчаяния. «Я не знаю…» — Севиафан фон Элдрих, — начал Аластор медленно, осторожно, как подходят к дикому зверю, когда безумный блеск в его глазах начал понемногу рассеиваться. — Я понимаю, как невыносимо тяжело вам это вспоминать. Поверьте, я знаю это чувство не понаслышке. Но… ваши воспоминания — единственная нить, способная привести нас к той, что сделала это с вами. К единственному шансу предать её правосудию. Вы — недостающий пазл, который я искал все эти месяцы. За который я молил всевышних все эти годы. Прошу вас. Помогите мне. И вы наконец даруете своему измученному разуму покой. Она больше никогда не тронет вас. Я даю вам своё слово. Севиафан внимательно посмотрел на Аластора и, хотя тот всё ещё не выпускал из руки револьвер, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на слабую искру доверия. Он кивнул, сгорбившись, и продолжил, и каждое слово давалось ему с мучительным усилием. — После того как она… — Севиафан сглотнул ком в горле, его шёпот стал едва различимым, — после того как она рассекла плоть и раздвинула рёбра, обнажив всё то, что должно оставаться сокрытым… она просто замерла. Уставилась на моё бьющееся сердце. Не с ужасом, нет. С… брезгливым разочарованием. Словно в его трепетании не нашла того, что искала. Промолвила всего пару фраз… повернулась и ушла. Оставила меня одного в той комнате, истекaть кровью или выжить — ей было совершенно всё равно. Мне просто невероятно повезло, что меня нашли раньше, чем я предстал бы перед святым Петром. — Это нелогично… — пробормотал Аластор, закусывая сустав пальца до боли. — Вы уверяете, что это не было милосердием, хотя все улики указывают на обратное. Но что заставило её отступить? Как мы можем— — Её слова. — Севиафан перебил его, отвечая на вопрос, который Аластор ещё не успел задать. — Я… я знаю, что это не было милосердием, из-за того, что она сказала. — И что же это были за слова? — «Ты не подходишь». — Не подходишь? – Фраза повисла в воздухе, абсурдная и зловещая. Аластор не мог осмыслить её. Модус операни убийцы был ясен: она действовала с чудовищной, педантичной методичностью. Но он не думал, что она отбирает жертв по какому-то неведомому критерию. Однако, как он ни пытался найти закономерность, её не было: все пострадавшие были абсолютно разными. Его мать, Энджел, Севиафан… у них не было почти ничего общего. Какое же звено их соединяло? Если только… само отсутствие общего звена и было ключом. Ей были нужны разные жертвы. Они должны были что-то олицетворять. Осталось понять — что. — С тех пор я жил в вечном страхе, — голос Севиафана вывел его из раздумий. — Постоянно менял города, убежища, нигде не задерживаясь надолго. Но убежать невозможно: её чёрные, пустые глаза, полные жажды и разочарования, я видел повсюду; а этот запах… запах горького миндаля преследовал меня. Всегда на краю обоняния, отравляя каждую секунду жизни. Но вчера… вчера я почувствовал его по-настоящему. И Аластор почувствовал его тоже. В ледяном мурашке, пробежавшем по спине. В внезапном головокружении, когда воздух наполнил удушающий миндально-ванильный аромат. В пальцах, занывших так, будто сирень, к которой он прикоснулся, обернулась розой с ядовитыми шипами; будто каждая слеза была каплей крови. Слеза ярости и отрицания. Потому что этого не могло быть. Аластор не должен был думать эти кощунственные, немыслимые мысли. Этого не могло быть. И всё же он спросил. Голос его был чужим, плоским, лишённым всяких эмоций. — Севиафан фон Элдрих… имя этой женщины… Тишина стала абсолютной. Севиафан поднял на него взгляд, полный бездонного ужаса, и прошептал то, что навсегда изменило всё: «Шарлотта Магне». Имя прозвучало как приговор, как эхо из самого ада. Для сидевшего перед ним мужчины это имя было воплощением кошмара, преследующего его сны. Для Аластора же оно когда-то было самой сладкой молитвой, именем богини, озарявшей его мир. Миром, который в одно мгновение рухнул, превратившись в кромешный ужас; в кошмар, из которого ему уже не суждено было проснуться.