Часть 17 Башня

Воскресенье, 3 декабря 1919 года.

Пальцы Аластора уткнулись в пряди её светлых волос, лаская их шелковистость, что могла сравниться разве что с теплом её губ — розовых, полных. Его прикосновение к ним было подобно приглушённому прибою: сначала робко, будто ощупывая тёплую гладь, которой он льстил, а затем — настойчивой волной, возвращающейся к берегу. И вправду, с каждым его небрежным, но требовательным движением её губы раскрывались всё податливее, выпуская лёгкий, запыхавшийся вздох. Приглашение, — подумал он; и его руки на её талии притянули её ещё ближе. Но её бёдра были соблазнительно пышными, а не утончёнными; а вкус губ — сладкой клубникой, а не горьким миндалем, аромата которого он так отчаянно искал. Осознание ударило одновременно с мягким, но решительным толчком, отбросившим его прочь. Пол ушёл из-под ног, сменившись головокружительной пустотой, затуманившей рассудок. Аластор зажмурился, нащупывая край стола, где, покачиваясь, стояла бутылка «Careless Love». Она рухнула на деревянный пол, разлетевшись звёздами осколков в луже джина и абсента. Просто ещё один фрагмент в стеклянном ковре, устилавшем комнату — из пустых бутылок самого тревожного разнообразия. — Очнись, Ал, — выдохнула Мимзи, тяжело дыша и глядя на него в упор. Его затуманенный взгляд не мог разобрать её выражения — казалось, он разучился это делать давным-давно. Но, возможно, она и сама предпочла скрыть бушующие в ней чувства, потому что её глаза вдруг ушли в сторону. — Я… я не она. И никогда ею не буду, — горько добавила Мимзи. Пошатнувшись, Аластор снова потянулся к ней, в изнеможении опустив тяжёлую голову на её плечо. Она вздохнула, и её ладонь по привычке легла ему на спину, успокаивающе гладя. — Прошло три года… она не вернётся, ты же знаешь. Ты не можешь так продолжать, Ал, не можешь, — её голос сорвался на отчаянный шёпот. — Ты заслуживаешь счастья. Какая нелепость. Ироничный смешок подкатил к горлу, но он подавил его, не давая сорваться сухому, пустому звуку. Он знал: эта горькая усмешка ранила бы её заботливое сердце куда больнее, чем поцелуй, что они только что разделили. Тот поцелуй, о котором она, возможно, мечтала так долго, но который он подарил ей, думая о другой. Три года… Поскольку все его дни слились в сплошной туман из бесконечно тянущихся секунд, Аластор уже не мог быть в этом уверен. Каждый день был одним и тем же: пробуждение, выпивка, забвение, изредка прерываемое приступами похоти — лишь чтобы на миг ощутить что-то осязаемое. Как ни парадоксально, его меланхолия, должно быть, делала его привлекательным в каком-то больном, извращённом смысле. Слишком многие женщины (и не только) жаждали пригреть у себя этого загадочного негодяя. Хотя загадки в нём не осталось ни капли — лишь унылый пропойца, а если какая и была, то вряд ли её можно было разгадать за одну ночь. До смешного вспоминать, что когда-то он размышлял о радостях плоти, возводя их едва ли не в ранг таинства, искусства. Но в них не было ни искусства, ни благодати — лишь потные тела, сталкивающиеся в животной жажде биологического облегчения. Никакой красоты в отказе от всех условностей ради удовольствия, что пронзает плоть и кости, но не касается сердца. И всё же, зная это, Аластор не выдерживал и двух недель без мимолётного спутника, даже если приходилось прибегать к услугам потерянных душ, рекламировавших свои прелести по всему Сторивиллю. Ни алкоголь, ни сон без сновидений не могли сравниться с той пустотой, что накатывала на разум после мимолётной физической разрядки. Ему была необходима эта секунда самоуничижения. До того необходима, что он закрывал глаза на то, как с каждой новой ночью и каждым новым телом отвращение к самому себе росло — если это было возможно. Всё, что он делал, было бегством. Попыткой найти смысл там, где его не было. Столько всего он счёл ненужным, что немногие вещи, некогда имевшие значение, были отброшены. Аластор не находил сил ни для чего стоящего; даже минимальные усилия, чтобы не быть уволенным Сэром Пентиусом, давались с трудом. Его гордое детище, радиостанция, обратилось в прах — катушки, передатчики, приёмники гнили под слоями пыли. Он всё равно не смог бы их использовать — даже если бы не был безнадёжным глупцом: правительственные идиоты, запретившие любую радиодеятельность, позаботились об этом. Действует ли ещё тот запрет? Он давно перестал следить за новостями, так что, возможно, упустил весть, которую в прошлой жизни ловил бы ежедневно. Но того Аластора больше не было. Некогда чуткий к миру, теперь он не замечал даже величайших событий. Они вступили в войну, война закончилась — ему было всё равно. Так же, как и на бушевавшую пандемию, на тела, громоздившиеся на улицах, сбрасываемые в братские могилы, когда могильщики уже не справлялись со спросом. Куда бы Аластор ни пошёл, повсюду витал тяжёлый, сладковато-трупный запах; но он сопровождал его так долго, что стал почти незаметен. Разве что чуть навязчивее обычного. Как пакет с мусором, забытый на кухне слишком надолго. Всего лишь досадная помеха. Полагал, что и новый убийца не добавлял городу спокойствия — и он говорил не о том, чья поимка когда-то была его навязчивой идеей, так и оставшейся невоплощённой. Нет — появился другой, терроризировавший город и безвинных, словно агнцев, итальянских лавочников. Жаль, его вкусы были столь избирательны. В этой затхлой лачуге джаз не звучал; что, впрочем, не стало для того поводом проявить любезность и заглянуть в его скромные апартаменты. Аластор встретил бы его с распростёртыми объятиями, искренне поблагодарив за дары, что тот раздавал направо и налево. Вечное забвение — какое манящее обещание! Оно куда привлекательнее жизни. Вернее, существования, ибо то, что он вёл, сложно было назвать жизнью. Аластор смотрел, но редко видел, воспринимал умом. Для человека, потерявшего слишком много, ничто уже не имело значения. Человека, оставшегося в одиночестве — если не считать одну упрямую подругу. — Я так за тебя боюсь, Ал, так сильно… — нарушила тишину Мимзи, терпеливо принимая его тяжесть. — Этот запой… его глубина пугает меня. Я привыкла к твоим обычным излишествам, но это… это иное. Ты больше не льёшь слёзы в «Паласе», не сидишь на холодном тротуаре, напевая серенады фонарному столбу, чтобы потом рыдать в обнимку с унитазом, — она тяжело вздохнула, заметив, что Аластор даже не дрогнул при этих воспоминаниях. — Всё серьёзно. И больно. Аластор, каждый раз, поворачивая ручку твоей двери, я боюсь найти тебя не просто в блевотине, а мёртвым. Потому что такими темпами ты сам роешь себе могилу. А я… я не могу смотреть, как ты себя уничтожаешь. — Нельзя убить то, что уже мертво, — пробормотал он в ответ, не двигаясь и всё так же безвольно опираясь на её плечо. — Но можно сохранить то, что ещё живо. Аластор резко напрягся, мышцы спины задеревенели под её успокаивающими ладонями. Мимзи почувствовала это и замерла, лишь оставив руку на его плече, ощущая под пальцами неподатливый камень. Она ждала, но в гнетущей тишине комнаты слышалось лишь её собственное, сдавленное дыхание. — Они бы не захотели для тебя этой муки, — продолжила она, нарушая молчание. — Ни твоя мать, ни брат… Ни даже та дрянь— — Замолчи. Не смей… называть её так, — он оторвался от её плеча, выпрямился, хотя ноги едва повиновались. Его взгляд, затуманенный, но внезапно острый и холодный, впился в неё с безмолвной угрозой. — Никогда. Ни при каких обстоятельствах, Мимзи. Слышишь? — Я не понимаю тебя, — выдохнула она, но не отступила, встретив его взгляд. — Для меня загадка, как ты можешь защищать её после всего, что случилось. И не случилось. Ты должен её ненавидеть. А не… изнывать от тоски. — Если бы только моё сердце было столь же разумным, — горько бросил он, снова сутулясь и отворачиваясь. Её лица он не видел, но легко представлял: глаза, полные тревоги и той жалости, что он видел в них последние три года. — Ты ведь сам выбираешь быть слепым, ты это знаешь…? Её тихий вопрос, прозвучавший как приговор, а не сомнение, пробил его насквозь. Смягчённый лишь мелодичностью голоса, в котором невозможно было отрицать ни заботу, ни правду. Да, он выбирал слепоту. Он предпочитал зыбкую иллюзию, созданную его собственным разумом, жестокой правде. Аластор мог лгать себе как угодно, но знал: с каждым днём он всё глубже тонул в этой лжи. Но разве его можно винить? У кого хватило бы сил признать, что единственная женщина, которую он любил, та, что сделала его лучше, научила многому, показала сокрытую ценность жизни, — оказалась источником всех его страданий, корнем его погибели? У него — не хватило. Возможно, это делало его трусом, но Аластор не мог принять эту истину. Он и так потерял слишком много, снова и снова сражаясь с жизнью и цепляясь за выживание в её бездонной жестокости. Всё, что у него осталось, — это воспоминания. Он хотел защитить их, иначе не останется ничего, кроме сожаления о том, что он позволил всему дойти до такого конца. Признать правду значило осквернить всё хорошее, что когда-то было в его жалком существовании. — Если я открою глаза, мне останется лишь накинуть петлю на шею. — Аластар… — её лицо исказилось от сердечной боли, той, что испытываешь, глядя на близкого в невыразимых муках, которые не в силах облегчить. Это чувство он знал слишком хорошо. — То, что ты делаешь, выпивка, эти женщины… — голос её дрогнул, — они не заполнят пустоту. Ты же знаешь. — Даже если так, что мне остаётся, Мимзи? — Аластор безнадёжно развёл руками, и слова прозвучали резко, с вызовом. — Мне плевать на мораль, если выпивка и шлюхи отлично справляются с тем, чтобы заглушить то, что осталось от моего рассудка. — У тебя есть всё, Ал! Всё! — в её возгласе прозвучала страсть, смешанная с полным бессилием. — Но для этого ты должен сделать один шаг. Найти в себе смелость. — Мне уже ничего не нужно. Живой мертвец лишён желаний. — Но «хочу» и «нужно» — разное. И… мы оба знаем, что ты снова лжёшь сам себе, Ал. Есть ещё столько, чего ты хочешь и должен сделать. — Она протянула к нему руку, но он резко отдёрнулся. — Но для этого тебе нужно отпустить её. Хотя бы попробовать. Прошу, Аластар. Она не стоит того, чтобы ты так себя разрушал. — Может быть. Но хотя бы она чего-то стоит в этой жизни. А я— — Ты не бесполезен. Для меня — нет. Снаружи жёсткий луч закатного солнца на миг пробил плотную пелену зимних туч, залив комнату алым светом. Аластор моргнул, и в этот миг ему показалось, что он увидел на её щеках серебристые дорожки — слёзы, которые прежде скрывала тьма комнаты и его собственное упрямое нежелание видеть. Он нахмурился, снова уставившись в пол. Стыд сдавил горло. — Я знаю, что прошу слишком многого, больше, чем имею право, но пожалуйста, — взмолилась Мимзи, распростёр руки, с трудом удерживая голос от срыва. — Если ты когда-либо считал меня другом, умоляю — попробуй идти дальше. Попробуй снова жить. Этот мир — дерьмо. Он дерьмо даже для меня, а твой мир в тысячу раз темнее, слишком невыносимый, чтобы его вынести. Но ты… ты ведь не веришь в загробную жизнь, правда? — неожиданно спросила она, сбивая его с толку. — Нет, не верю, — подтвердил он, озадаченный резкой переменой темы. — И одной жизни мне более чем достаточно. Мимзи кивнула, проигнорировав горькую иронию в его словах. — А я верю. Но дело не в этом. Дело в принципе, который мне когда-то сказал человек, которого я глубоко уважаю. Хочешь узнать, какой? — Не то чтобы жаждал, но… говори. — Если всё ещё не в порядке — значит, это ещё не конец, Ал. Ты сам сказал мне это. И если ты уверен, что за гранью ничего нет, то тем более ты должен продолжать делать то, что всегда делал — доказывать Судьбе, что способен выжать из своей смертной жизни всё до капли. Как же иронично было слышать свои же девизы, произнесённые чужими устами! Да, долгие годы они вели его вперёд; но сил, которых требовал такой оптимизм, у него не осталось. И пока эта мысль кружилась в голове, Аластор начал задаваться вопросом: откуда у неё самой, у Мимзи, брались силы держаться? — У меня больше нет сил, Мимзи… — выдохнул он, и голос его звучал надтреснуто и устало. — К тому же, всё это было таким… наивным. Детским. Подходило жалкому ублюдку вроде меня, но тебе, приземлённой и здравомыслящей, такое вряд ли к лицу. — И всё же именно этот настрой — единственное, что удерживает меня в здравом уме. Аластор так глубоко увяз в саможалении, что забыл — или предпочёл не замечать — какой ценой давалась ей эта трезвость. Ей приходилось заботиться не только о себе, но и о нём. И это осознание ударило с новой силой — мучительное, жгучее. Как бы он ни презирал себя, Аластор всё же видел её и ценил, хотите верьте, хотите нет. Мимзи не заслуживала того, чтобы нянчиться со взрослым мужчиной, как с беспомощным ребёнком. Но ею двигал страх, тот же самый ужас, что терзал и его все эти годы. Ужас потерять последнего дорогого человека. Выбирая слепоту, он не замечал гораздо большего, чем сознательно отвергал. Он игнорировал самые простые нужды того, кто пожертвовал собой ради него. И пусть он не хотел, но хотя бы то малое, что он мог сделать сейчас — это исполнить её отчаянную просьбу. — Попробуй, Аластар, — снова нарушила она молчание, пока в его голове роились мысли и рождалось тяжёлое решение. — Попробуй найти развязку. Если не ради себя, то ради меня. Это всё, о чём я прошу. Просто попробуй. — Мимзи… — Я… я понимаю, как некстати требовать что-то сейчас, когда ты в таком состоянии, когда твоя боль неизмеримо больше моей, но… я… прости меня, но я тоже на пределе. Ты причиняешь мне боль, — её голос сорвался, и она отвернулась. Аластор инстинктивно протянул руку, чтобы коснуться её плеча, но замер в нерешительности и опустил ладонь. — Люди вокруг тебя умирают или исчезают не по своей воле, и это мучает тебя. Но представь, каково это — видеть, как самый дорогой человек сознательно и намеренно уничтожает себя. Отчаяние изменило тебя настолько, что в пьяном бреду ты целуешь ту, кого… кого знаешь, что она к тебе не равнодушна. Но при этом представляешь другую. Я не ошибаюсь, Аластар? — Мимзи… — голос его сорвался, горло пересохло, а в голове была пустота. Что можно ответить на такую правду? Каждое её слово било в самую точку. Он был именно таким. Хуже. — Это уже не имеет значения. Совсем. Я научилась справляться со своими чувствами, — она снова повернулась к нему, и её лицо было беззащитным и печальным. — Но ты — имеешь значение. Ты — весь мой мир. И потому… пообещай мне, что попробуешь. Пожалуйста, Аластар. Её преданные, полные мольбы глаза пронзили его насквозь, выискивая ответ, подтверждения, искру надежды. Под этим взглядом он смутился, несмотря на уже принятое решение. Для него всегда было мучительнее давать обещание вслух, чем молча. Сказанное обретало вес, становилось обязательством, а они пугали его до дрожи. Значит, в нём всё ещё оставался какой-то страх. — Обещаю, — тихо выдохнул он, и эти два слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. В ответ прозвучал сдавленный, облегчённый вздох. Вздох заботливой певчей птички, что наконец-то увидела проблеск в кромешной тьме.

***

Идя по улицам, укрытым ажурными тенями голых деревьев, по безмолвным аллеям, где когда-то прогуливались под смех дамы с кружевными зонтиками и их галантные кавалеры, Аластор чувствовал себя путником в городе-призраке. Каждая брусчатка мостовой, каждый поблёкший лист, каждый фонарь — всё здесь было немым свидетелем его былого увлечения… и её, как ему тогда казалось, ответного чувства. Этот квартал стал для него игровой площадкой и кладбищем воспоминаний одновременно; он не ступал сюда три долгих года. Прогулка по нему для его измученной души была сродни путешествию Данте — столь же просветляющей, сколь и невыносимо мучительной. Призрак её присутствия, витавший в каждом уголке, был подобен мёду, что лился на его раны, но, коснувшись кожи, превращался в едкую отраву, оставляя его ещё более разбитым, чем прежде. Но, быть может, именно это полное уничтожение и было необходимо. Чтобы наконец похоронить прошлое и её вместе с ним. Чтобы преодолеть страх перед тем, что предстояло сделать ради обретения покоя, которого он не хотел, но в котором так отчаянно нуждался. Одно лишь воспоминание о ней причиняло адскую боль, и всё же он не мог заставить себя отпустить. Как бы иррационально и жалко-романтично это ни звучало, именно с ней он узнал, что такое любовь. Пусть ошибочная, пусть направленная на человека, её недостойного, но — любовь. А когда из его жизни один за другим исчезали все, кого он любил, Аластор больше не мог вынести ни одной потери. Даже если это касалось той, от кого, возможно, и проистекало всё зло. Однако сама жизнь поставила его перед выбором, и сделать его было необходимо. Между угасающей памятью и утраченной надеждой — и единственным человеком, всё ещё остававшимся рядом, несмотря ни на что. Выбор был жесток, но неизбежен. Ведь и у Мимзи были свои пределы, а его самобичевание и жалкое состояние медленно, но верно доводили её до края. Ещё немного — и она сломалась бы. И он бы её не осудил. В конце концов, она была всего лишь человеком. Как и он. Чтобы сохранить рядом эту одну-единственную душу, чтобы быть хоть сколь-нибудь сносным другом, он должен был отпустить. Аластор должен был научиться отпускать всех призраков, преследовавших его, и самым кровоточащим из них была его любовь к ней… Если только это и вправду была любовь. Среди багровых соцветий амаранта, на крыльце особняка, стоял призрак в простом белом платье. Её печальный взгляд был устремлён вдаль, и он узнал это выражение — видел его бессчётное количество раз. Холодный ветер трепал её волосы, обвивая хрупкий силуэт, словно нити осенней паутины. Зрелище было столь завораживающим и призрачным, что он боялся моргнуть — и увидеть, как оно растает в воздухе. С тяжёлым, беззвучным вздохом она отвела скорбные глаза от невидимой точки за горизонтом, возвращаясь в осязаемый мир. Выражение её лица оставалось задумчивым, а в сведённых бровях и плотно сжатых губах Аластор прочёл следы напряжённой внутренней борьбы. Погружённая в свои мысли, она заметила его оцепеневшую фигуру лишь спустя несколько долгих секунд, показавшихся вечностью. Глаза её расширились от изумления, и, словно нимфа, застигнутая смертным, она метнулась внутрь, пытаясь скрыться от незваного вторжения. С каких это пор она пряталась? Аластор хотел окликнуть её, умолять остаться, но горло свела судорога, а мысли спутались в комок. Отбросив все сомнения, он рванулся к двери, успев схватить ручку и не дать створкам захлопнуться перед самым его лицом. Резко толкнув тяжёлое дерево, он ворвался в просторный холл, за его спиной грохнула дверь. Он тяжело дышал, сердце колотилось от выброса адреналина. Он смотрел на неё — так же, как и она на него: с облегчением, болью, тоской и тысячью немых вопросов. — Шарлотта…? — переполненный неверием, Аластор произнёс её имя. Оно сорвалось с его губ шёпотом, мягко и жадно, и он увидел, как её напряжённая фигура невольно дрогнула. — Аластор, — прошептала она в ответ, и в её голосе звучала та же смесь нерешительности и утверждения, будто она тоже пыталась понять, не мираж ли перед ней. То, как она выдохнула его имя, было сродни заклинанию, чарам, проверке реальности. Они оба были реальны. После столь долгой разлуки она снова была на расстоянии вытянутой руки, так близко — и всё же он не мог отделаться от ощущения, что её душа всё ещё где-то далеко. Время изменило её, как и его; некогда устрашающая, всегда на три шага впереди, всегда с готовой колкостью на языке, теперь она напоминала испуганную девочку, потерянную во тьме, не готовую к ударам судьбы. И внешне она переменилась; всегда бледная, теперь её кожа отливала мертвенной фарфоровой белизной, почти прозрачной. Щёки, некогда округлые и по-детски мягкие, осунулись, заострились, как и тёмные, почти фиолетовые круги под глазами. Она выглядела измождённой, уставшей до самого дна — и часть его души рвалась подхватить её на руки, унести, укрыть, вернуться с миской куриного супа или её любимыми пончиками-бенье. От этих сладостей она никогда не отказывалась. Но другая часть — тёмная, израненная — кипела от ярости, от необузданного гнева. За всё, что она совершила. За ту боль, что причинила ему и его семье. За то, что показала ему мир — лишь затем, чтобы отнять его по кусочкам. Внутри него бушевала битва: молнии рассекали чёрное небо, затянутое свинцовыми тучами. Вспыльчивым он был всегда, но никогда прежде шторм в нём не обладал столь сокрушительной силой. Неукротимая, всепожирающая стихия. Точно такая же, как и женщина перед ним. Возможно, именно её исключительность и стала причиной этого внутреннего распада. Никто не мог разбудить в нём такой спектр emotions — от любви до ненависти, от неуверенности до самоуверенности — как Шарлотта Магнэ, даже случайной репликой или взглядом. Он был с ней всего миг в бесконечности времени, но пережил рядом с ней целую вечность — и всю оставшуюся жизнь тосковал по ней, ощущая потерю каждой клеткой своего тела, каждым осколком сломанной души. Ненавидя то, что до сих пор любит её. И ненавидя себя за то, что раз за разом задаёт один и тот же вопрос. — Где ты была, Шарлотта? — Вопрос прозвучал укоризненно, и это не укрылось от её чуткого слуха. Хрупкая мягкость мгновения рассеялась, и она вновь отстранилась, замкнулась. Каждое её слово теперь взвешивалось с предельной осторожностью. — Вдали. Везде. И нигде. — Везде и нигде… — медленно повторил Аластор, а затем нервно, срывающимся смешком усмехнулся, прикрывая лицо рукой в жесте полного неверия и отчаяния. — Ты и правда считаешь, что сейчас самое время для твоих философских загадок? — Я… — начала она, неуверенно, словно самые простые слова давались ей с величайшим трудом. Особенно теперь, стоя перед мужчиной, которого она помнила робким, а теперь виде́ла сокрушённым и ожесточённым. — «Я» что? «Прости, что бросила тебя?» Или, может, «Прости, что пыталась убить твоего брата?» Думаешь, эти слова магическим образом всё исправят? Вернут, как было? Сотрут прошлое? Чёрт, я бы и сам этого хотел. Она прикусила пересохшую нижнюю губу, пальцы сжались в бессильные кулаки, большие пальцы нервно теребили кожу у ногтей. Она опустила взгляд, спрятав глаза за тёмной вуалью ресниц, сгорбилась, словно стараясь стать меньше, съёжиться от стыда. Но Шарлотта Магнэ никогда не испытывала стыда. Не тогда, когда каждый её шаг был выверен и холодно рассчитан. Аластор не позволит себе снова поддаться её искусной игре. Как бы сильно он ни желал обратного. И как бы мучительно ни было видеть её столь уязвимой и напуганной. — Или тебе вовсе не жаль, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и каждое слово было отравленной иглой. — Конечно, нет. Как всегда — ни слова, ни объяснений. И меня это уже не должно удивлять, но я всё равно стою здесь, такой же наивный дурак, как и три года назад! Всё ещё надеюсь, что в твоём гнилом сердце осталась хоть крупица той, кем я тебя считал! Его ядовитые слова били в неё без промаха, и Аластор видел, как они наносят раны, разрывают её изнутри. Он ожидал ответного взрыва, огня, яда — того, что всегда было присуще их ссорам. Но она лишь молча стояла и принимала удар за ударом, позволяя ему изливать накопленное отчаяние. И её молчание злило его ещё сильнее. Он жаждал услышать колкость, оправдание, любое объяснение — но ничего не последовало. Чёрт возьми, ему была нужна причина! Пока он не услышит её, он не мог отпустить. Это было то самое закрытие, которого он жаждал. Ради него он не остановится ни перед чем. — ОТВЕТЬ МНЕ, ШАРЛОТТА! — крик, вырвавшийся из самой глубины его израненной души, прокатился по залу, сотрясая воздух, как ударная волна. — Я должна была это сделать. Бесстрастные. Плоские. Всего пять слов. Они объясняли всё — и не объясняли ровным счётом ничего. Аластор со всей силы ударил кулаком о стену, и Шарлотта вздрогнула, испуганная этим всплеском ярости, который для него был единственным способом удержать остатки самообладания — или то, что от них ещё оставалось. — Ты должна была это сделать, — повторил он медленно, словно, произнеся фразу снова, он сможет выжать из неё хоть какой-то смысл. — Ты должна была перерезать горло моему брату, превратив его в травмированного калеку, должна была… Ты хоть представляешь, через какую боль он прошёл? Через какую боль прошли мы все? Тебе вообще есть до этого дело?! — Конечно есть! — выдохнула она с внезапной горячностью. — Я бы никогда не совершила этого, если бы не считала это необходимым! Это был выбор без правильного ответа, на который меня вынудили обстоятельства… чтобы защитить тебя! — Защитить меня? — Аластор закипел, чувствуя, как кровь ударяет в виски. Снова эти бессмысленные заявления, выставляющие его беспомощным мышонком, нуждающимся в покровительстве кошки. От чего именно — опять никто не удосужился объяснить. — Скажи на милость, от чего? От моего невинного, как агнец, брата, который готов был ради меня на всё, как и я для него? Как ты смеешь говорить это мне в лицо? — Нет… — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала неуверенность. — Не от него. То, как он оказался втянут во всё это… это была ужасная ошибка, которую я осознала слишком поздно. Я бы отдала всё, чтобы повернуть время вспять… чтобы не сделать того, что сделала… и чтобы никогда не встретить тебя. — Как прекрасно, — ядовито усмехнулся он. — Я чувствую то же самое. Встреча с тобой — величайшее сожаление в моей жизни. Лучше бы этого никогда не случалось. Тогда я бы не влюбился в тебя, не возненавидел бы сам факт этой любви, не был бы так несчастен… — Я тоже несчастна, Аластор. — И что, мне теперь пожалеть тебя? — его усмешка прозвучала уже без прежней язвительности, в ней слышалась лишь усталость. — Нет. Ты не должен. Никогда. Но… боюсь, ты уже жалеешь. Столько времени прошло, а она по-прежнему читала его лучше, чем он сам себя. Вся его ненависть, вся ярость — это был лишь щит, прикрывавший душераздирающую боль, разрывавшую его на части. Ибо он ненавидел себя за то, что по-прежнему любил эту женщину, абсолютно того не заслуживающую. Она не заслуживала его чувств, но он не мог отпустить жажду, которую в нём пробудила. Закрытия не случилось. Аластор мог лишь тонуть в отчаянии, тщетно пытаясь примириться с иррациональными порывами сердца, неотвратимыми, как волны, накатывающие на открытое море, или как огонь, пожирающий сухой лес. Никакая сила в мире не могла их остановить. И потому он взревел, беспомощный и измученный. — Три года, Шарлотта! Три года! — его рёв, сопровождаемый резким, широким взмахом руки, рассек воздух. — Ты исчезла! Без предупреждения, без объяснений, без единой записки! Как ты могла поступить со мной так? Неужели я значил для тебя настолько мало? Шарлотта пошатнулась; её взгляд, прежде избегавший его, теперь встретился с его глазами, в которых бушевали гнев и боль, прорвавшие, наконец, плотину, что он так долго возводил. Её выражение лица, размытое для него в ярости, было полным раскаяния: тёмные, как у оленёнка, глаза потускнели и смотрели исподлобья, а рука, инстинктивно протянутая к нему, тут же бессильно опустилась, отягощённая угрызениями совести — или тем, что от неё осталось в её опустошённой душе. — Я… я думала о тебе каждый день. Все эти тысяча сто двадцать девять мучительно долгих дней. Ты… ты значил для меня всё, — выдохнула она, и это прозвучало пугающе искренне. Она сделала неуверенный шаг в его сторону. — Не смей, — выдавил он, потрясённый тем, что не мог понять — уродливая это ложь или невозможная правда. — Не смей так говорить. Хоть каплю достоинства сохрани. Я больше не тот отчаявшийся мальчишка. Твоими красивыми, пустыми словами тебе меня не обмануть. — Я и не пытаюсь. — Тогда что это? Игра? Я ведь всё вижу, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, ногти впились в ладони до боли. — Нет. Отчаяние. В порыве внезапной страсти её губы нашли его. Они были точно такими, какими он помнил, — решительными, настойчивыми и в то же время невыносимо мягкими. Сладковато-горький аромат миндаля заполнил всё его сознание. Он тосковал по этому вкусу, жаждал вновь исследовать каждую его ноту, но его тело отреагировало иначе. Он застыл под её поцелуем, окаменев, и тогда, словно в замедленной съёмке, она отстранилась, виновато отведя взгляд, смущённая собственной внезапностью. Она помнила его прежним — пугливым, болезненно реагирующим на вторжение в его личное пространство. Она ждала увидеть испуганного мальчишку. И, признаться, Аластор ждал того же. Но перед ней был не мальчишка. Перед ней был мужчина, умирающий от голода. Мужчина, изголодавшийся по близости с единственной, кто имел для него значение. Единственной, достойной и его любви, и его глубокой ненависти. Мужчина, измученный жаждой, уставший искать утешение в объятиях пустых, ничего не значащих людей. Мужчина, уставший думать, который хотел только чувствовать — всё то, что он потерял и что мог, быть может, вернуть. Он жаждал чувствовать жар её тела и тепло её кожи. Его руки сами нашли путь к её тонкой, почти невесомой талии и округлым бёдрам, притянув её так близко, что между ними не осталось и дюйма. Удивлённая его внезапной смелостью, Шарлотта вскрикнула, но когда их губы вновь встретились, её возглас превратился в приглушённый, сдавленный стон наслаждения. Их поцелуй стал яростным, жадным, беспощадным. Каждое прикосновение было водопадом невысказанных мыслей, сырых, неотфильтрованных, срывающихся с губ прямо в губы, словно откровение, рождённое в полусне, которое невозможно вспомнить наяву. И этого всё равно было мало. Ни небесное ощущение её груди, прижатой к его груди, когда Аластор прижал её к ближайшей стене, ни то, как её пальцы впивались в его волосы, ни то, как её нога с лёгким, но требовательным движением обвилась вокруг его бедра — ничто не могло утолить его жажду. Его ладонь скользила по её мраморной коже, ощущая шёлк капроновых чулок, но несравнимый с настоящей гладкостью её тела. Любопытные пальцы жаждали большего и, не встречая сопротивления, проникли под батистовые трусики, лениво касаясь её интимного места. Удовлетворённый стон вырвался из губ Шарлотты, и она подняла ногу ещё выше, уперев её в его плечо, позволяя ему лучше добраться до нее. Отстраняясь от страстного поцелуя, Аластор усмехнулся, развеселённый её смелым жестом. Её глаза смотрели на него, озорные и провокационные, бросая вызов, проверяя, насколько далеко он зайдёт. Безусловно, в прошлом они заходили дальше, чем он когда-либо осмелился бы предположить, но тот Аластор, которого она знала, всё ещё был новичком, блуждающим по обширной, чуждой земле страсти, действуя слепо, методом проб и ошибок, теряясь без её терпеливого руководства. Теперь ей не нужно было его направлять. Пока одна его рука продолжала ласкать её, другая скользнула вниз по её платью, срывая с пути корсет и открывая бумажно-белую кожу декольте, которая шептала соблазны его разуму, окутанному горячим безумием, побуждая его отбросить все притворства и сделать то, чего он жаждал всем естеством. Потеряться в жаре, в энтузиазме и настойчивости. Потеряться с ней и в ней. «К чёрту всё это», — пронеслось в его голове, и рука снова впилась в её волосы, с силой отворачивая её голову, полностью обнажая тонкую шею. Какой восхитительный вид, соблазнительный в своей покорности, приглашающий поддаться искушению и насладиться им. Аластор ответил на призыв — словно существо ночи, его губы переместились к её ключице, терзая её жадными поцелуями, которые вскоре превратились в щипки, оставляя отметины красные, как алые капли крови на только что выпавшем снегу. Короткие вздохи перешли в сдавленные всхлипы, наполнявшие комнату, и его слух восхищался этой музыкой так же, как глаза — следами, расцветающими тёмно-пурпурными синяками, подобно крокусам ранней весной. Её лицо исказилось от наслаждения, ресницы опущены над едва приоткрытыми тёмными глазами, губы разомкнуты, выпуская тёплые, усталые стоны, учащавшиеся с каждым движением его ловких пальцев. Волна возбуждения пробежала по её спине и всему телу, о чём красноречиво свидетельствовала её нога, всё ещё лежавшая на его плече и подрагивавшая. Она крепче вцепилась в его волосы, вырвав у Аластора тихий стон, а другой рукой провела от его челюсти к воротнику, резко расстегнув рубашку. Этот опрометчивый жест положил конец жизни почти всех пуговиц, обрекая их на ужасную участь, но её, похоже, не заботило ни это, ни царапины, которые её ногти оставили на его коже. Лёгкие уколы боли возбуждали и самого Аластора, разжигая самые сокровенные, самые тёмные желания, таившиеся в нём, побуждая их вырваться наружу и удовлетворить извращённые потребности. Учитывая, насколько он был ненасытен, ему не пришлось долго уговаривать себя. Восхитительная влажность её тела послужила достаточным стимулом, и ещё один палец присоединился к вялым движениям, которые медленно, но верно набирали темп, проникая в неё, лаская. В экстазе она стонала, из её открытого рта вырывались непонятные крики, она умоляла о большем, о большем, о большем. За время их прежних похождений в царстве земных наслаждений Аластор не раз видел, как она получала удовольствие, но никогда она не отдавалась этому так всецело. Она была на грани, несмотря на то, что их игра длилась недолго; и, судя по тому, как она сжимала его пальцы, кульминация должна была наступить уже через мгновение. О нет, так не пойдёт; как бы сильно он ни желал её, Аластор отказывался сдаваться и терять остатки решимости. Время ещё не пришло, и она ещё не заслужила удовлетворения. Не раньше, чем станет такой же отчаявшейся, такой же измученной, как он по ней. И по тому, как её дрожащие руки потянулись к его брюкам, пытаясь расстегнуть ремень, было ясно, что она на грани. И, если быть до конца честным, не только она. Почувствовав, как изящная рука касается его паха, он прикусил губу, собираясь с мыслями и делая всё возможное, чтобы сдержаться. Промедление было сладко-мучительным, но удовлетворение, которое он получит в конце, с лихвой компенсирует это божественное страдание. Аластор схватил её за запястье, мягко, но твёрдо отвел её руку. От неожиданности она тико всхлипнула. — Не искушай меня, Шарлотта, — его голос прозвучал низко и хрипло, отчего по её коже пробежали мурашки. Он крепче сжал её запястье, чувствуя, как под его пальцами пульсирует кровь. Он провёл по этому месту большим пальцем, и она ответила сдавленным, почти неслышным стоном. — Но я хочу… ах! — О, я знаю, чего ты хочешь. Терпение, дорогая, — прозвучала его команда, и он прикусил её мочку уха, вырывая беззвучное мяуканье. — Терпение. Однако с каждой секундой следовать собственным увещеваниям становилось всё мучительнее. Несмотря на вульгарность позы, Шарлотта, как истинная искусительница, сохраняла ауру невинности, которая лишь усиливалась её новообретённой покорностью. За все эти три года Аластор переспал с бесчисленным количеством женщин и видел, казалось бы, всё: и озорных скромниц, и требовательных покорных, и властных любовниц. Но Шарлотта не принадлежала ни к одному из этих типов. Она создала свою собственную, ни с чем не сравнимую категорию, перед которой все остальные могли бы в лучшем случае целовать её ноги. Её губы, шея, грудь — всё её тело принадлежало ему и только ему, и Аластор метил её своими укусами, каждым нетерпеливым прикосновением, получая в награду тихое мурлыканье и пронзительные крики, в которых смешались страсть и отчаяние. Пришло время. Притянув её к себе и ощутив, как её руки обвивают его шею, он опустил её ногу, до этого лежавшую на его плече, себе на бёдра, а другую приподнял. Сигнал был понят мгновенно, и она с готовностью обхватила его бёдра ногами в шёлковых чулках. Отвернувшись от стены, Аластор понёс её на руках по направлению к лестнице, в сторону спальни, которую он всё ещё помнил до мельчайших деталей. Путь занял всего несколько минут, но ему он показался вечностью. То, как она непроизвольно тёрлась о него при каждом шаге, искушало Аластора бросить последние остатки самообладания, забыть о приличиях и просто повалить её на пол, на роскошные персидские ковры, взять её прямо там, не заботясь ни о том, что ковры прожгутся, ни о беспорядке, который неминуемо возникнет. Но каким-то чудом ему удалось добраться до её кровати, уложить её тело на толстое покрывало и отвернуться лишь на мгновение, чтобы снять ремень и брюки, ставшие невыносимой обузой. Его тело так сильно жаждало её, что, пока он нёс её в спальню, дрожа от желания, он думал, что в мире нет силы, способной помешать ему овладеть ею, как только её гибкое тело коснётся мягкого матраса. Жажда, которую он испытывал и в которой, Аластор был уверен, она ему не уступала, была слишком сильной, слишком отчаянной. Страстная прелюдия, хоть и воспламенила их, но также довела до предела их разум и терпение. И, похоже, Шарлотта была столь же нетерпелива, сколь и независима. Ошеломлённый, он смотрел на неё сверху вниз, а она в очередной раз доказывала, что является поистине непредсказуемой и безжалостной. Очарованный её взглядом, полным озорного вызова, Аластор застыл на месте и мог лишь наблюдать, словно впервые. Его взгляд, заворожённый, следил за движениями её изящных рук. Под тихий шорох шёлковых простыней Шарлотта исследующе скользила ладонями по собственному телу, томно снимая блузку, корсет, юбку, нижнюю юбку — все эти слои условностей, пока на ней не остался лишь корсет, неплотно шнурованный сзади. Её пальцы бесцельно бродили по коже, пока не нащупали то, в чём он ей так настоятельно отказал минувшей. Не сводя с него тёмных, подёрнутых дымкой наслаждения глаз, она продолжила ласкать себя — уверенно, настойчиво, без тени сомнения. Из её приоткрытых губ вырывались короткие прерывистые вздохи, и от каждого ему становилось всё жарче и твёрже, казалось, что это предел. Она смотрела на него и, тяжело дыша, произнесла всего одно слово, от которого его разум снова помутился. «Аластор...» Как он мог стоять на месте, когда эта сирена так сладостно звала его по имени? Достигала пика, думая о нём, прямо у него на глазах, для него? Эта прекрасная, восхитительная женщина, которая, однажды войдя в жизнь ничего не подозревающего глупца, навсегда поселилась в его грёзах? Даже если бы он не был так раскрепощён, как сейчас, Аластор всё равно пал бы жертвой искушения её тёмной стороны. Рай или ад — ему было всё равно, лишь бы быть с ней во всех смыслах, телом и душой. Аластор почти прыгнул вперёд, схватил её за талию и резко развернул, заставив её вскрикнуть от неожиданности. Одно быстрое движение — и она уже лежала на подушках, алый цвет которых выгодно оттенял её раскрасневшееся лицо. Она оказалась в положении довольно неуклюжем, но то, что он собирался сделать, не имело ничего общего ни с грацией, ни с достоинством. Всякая чопорность была забыта, как только она ощутила первый резкий, властный толчок. От стремительного вторжения она вскрикнула от боли, но, когда её тело привыкло к забытому удовольствию, крики сменились глухими, сдавленными стонами. Её бёдра двигались в такт его яростным толчкам, безжалостные толчки усиливались, обостряя трение и накал. Сжав её ягодицы так, что на нежной коже наверняка остались красные следы от его пальцев, Аластор вошёл в неё с новой силой, но этого всё равно было мало. Недостаточно для него и, судя по тому, как она вывернула руки, чтобы схватить его за запястья и притянуть к себе в тот момент, когда он начал отстраняться, — и для неё. Сжимая его так, словно от этого зависела её жизнь, она сначала тихо всхлипнула, а затем громко застонала, выгибая спину. Какие бы слова она ни произносила, он не мог разобрать, затерявшись в океане их слившихся воедино сознаний, лишённых каких-либо связных мыслей. У этой позы был один существенный недостаток: он не мог как следует видеть её лицо, а ему отчаянно хотелось его видеть. Он жаждал увидеть её покрытый испариной лоб и затуманенный взгляд, восхитительно приоткрытые губы, брови, сведённые от наслаждения и лёгкой боли. Он хотел, чтобы она увидела его собственное лицо, искажённое обожанием, как у зверя, удовлетворяющего свои первобытные потребности. Он снова перевернул её, и открывшаяся картина заставила его замереть. Её грудь медленно вздымалась; на алебастровой коже, всё ещё частично скрытой неплотно зашнурованным корсетом, блестели крошечные капельки пота. Всё её изящное тело дрожало в предвкушении его следующего движения. Она была воплощением неземной красоты, сражающей наповал чувства простого смертного, каким был Аластор. Его взгляд скользил по каждому сантиметру её обнажённого тела, очерчивая изгибы её талии, ощущая её, как скульптор ощущает изысканный мрамор. Он мысленно писал портрет — шедевр, который хотел запечатлеть в памяти навсегда. Она вздрогнула, и он поднял взгляд на её лицо. О, её лицо. Он даже не мог начать описать чувства, бурлящие в нём при этом виде; у них не было ни начала, ни конца. Внутри бушевала буря противоречивых эмоций. Вожделение. Тоска. Безопасность. Опасность. Горечь. Обида. Ненависть? Аластор погрузился в бездонную пучину её тёмных глаз и увидел в них отражение собственных чувств, но не тех, которых ожидал. От гордой и самоуверенной роковой женщины, которой она когда-то была, не осталось и следа. Её взгляд был невинен. Безумно невинен. Чист. Полон тоски. Или в нём читался лёгкий оттенок страха? Но одного в них не хватало. Нерешительности. Глядя на это прекрасное создание, на то, как блаженство смягчает черты её лица, он почувствовал, как внутри него разливается ответное тепло. Прижавшись губами к её шее, он с обожанием поцеловал её, нашептывая на ухо нежные, бессмысленные слова. Слова, казавшиеся банальными, но наполненные смыслом, потому что Аластор вкладывал в них всю свою душу. Его движения замедлились, и то, что можно было бы назвать яростным трахом, превратилось в нечто более страстное, более глубокое. Её руки лежали на его спине и вздрагивали при каждом толчке, а по её щекам непроизвольно текли слёзы. Он осушил их своими поцелуями, и она улыбнулась — и это было лекарством для его израненного сердца. Осталась только музыка. Мягкие изгибы её тела, словно виолончель, отзывались на каждое прикосновение, на каждое движение его пальцев по разгорячённой коже. Нежнейшие ласки, пронзительное кантабиле, постепенно переходящее в приглушённые, не поддающиеся описанию стоны удовольствия. Её изящное тело вибрировало, как натянутая струна, и после того, как они наконец обрели освобождение, от него не осталось ничего, кроме эха.

***

— Аластор? Сонно моргая, он открыл глаза, пытаясь разглядеть обладательницу того низкого, бархатного голоса, что вернул его из объятий дремоты, в которую он, должно быть, погрузился. Он нахмурился, в голове пронеслись мысли о том, что это невозможно, ведь она... она. И когда воспоминания о событиях, произошедших всего час назад, хлынули обратно, он осознал всю их невероятность. Но чем дольше он размышлял, тем больше убеждался: это определённо, абсолютно точно не было сном. Он был уверен, что женщина, прижавшаяся к его груди, — Шарлотта. А значит, та буйная фантазия, что разыгралась в его голове... была реальностью. — О боже, что же случилось с тем краснеющим невинным мальчиком? — томно прошептала она, игриво проводя пальцами по его торсу. — Со мной ещё никогда так не поступали... честно говоря, любовничек, не знаю, была ли я когда-либо такой беспомощной, стонущей размазнёй из-за кого-либо. Мои поздравления, Аластор! Он несколько раз моргнул, ошеломлённый. Если уж на то пошло, их соитие, если его так можно было назвать, учитывая всё... было ново и для него. Аластор перепробовал немало и получил изрядную долю удовольствия, но такая страсть... Ни с кем другой он не испытывал ничего подобного. Только с ней. И всё же теперь, когда всё было кончено и пыль улеглась... он чувствовал жгучее смущение. То, как он вёл себя с ней, было... нелепо. Недостойно ни его, ни её, даже несмотря на то, что она, казалось, получала невероятное удовольствие. Это было так непохоже на него, и он это признавал, потому что, как бы невероятно это ни звучало, учитывая, как сильно он изменился за эти годы... его сущность осталась прежней. Он по-прежнему жаждал тепла и близости. И вот он уткнулся лицом в её волосы, крепче прижимая её к себе, в надежде, что это скроет яркий румянец, заливший его щёки. — Я скучал по тебе, Шарлотта, — пробормотал он в её золотистые волосы, и она усмехнулась, протянув руку, чтобы медленно, нежно провести пальцами по его волосам, точно так же, как в те дни, что теперь казались такими простыми и невинными. — Я так по тебе скучал. — Полагаю, кое-что никогда не меняется. Я рада этому... и тому, что мальчик, которого я оставила... всё ещё где-то здесь, — вздохнула она, а затем добавила с мягкой улыбкой: — Я тоже по тебе скучала, Аластор. Повисшая между ними тишина была уютной, настолько отличной от напряжённого молчания, что разделяло их злобные реплики во время ссоры, или от всепоглощающей пустоты, к которой он привык, сидя пьяным на полу своей гостиной. Было приятно просто слышать, как они дышат в унисон, и наслаждаться запахом... Пахло потом и сексом. Осознание это заставило Аластора мысленно закатить глаза. Если быть честным, вонь после такого интенсивного полового акта была отвратительной, и он позавидовал Шарлотте, успевшей, как оказалось, принять ванну. Видит бог, он и сам умирал от желания помыться. Но лежать вот так, с ней, было слишком... умиротворяюще. Обыденно и в то же время невероятно. Он не хотел, чтобы этот момент заканчивался; ему нужно было, чтобы он длился дольше. Всего минуту. Или две. Или, может быть, до самого утра. Конечно, в воздухе всё ещё витали не заданные вопросы, но они пришли к молчаливому соглашению просто... подождать. Их нужно было обсудить, но ни один из них не хотел знать, что будет, когда они это сделают. Это могло подождать до завтра. Не стоит портить момент спокойствия, которого они так долго жаждали и которого заслужили вдвойне, в качестве компенсации за всё, через что прошли. Всего лишь момент умиротворения и единения — разве это так много? Шарлотта вырвалась из его объятий, и недовольное ворчание невольно вырвалось из его груди. Она виновато улыбнулась и направилась к шкафу в другом конце комнаты. Покопавшись в нём, она торжествующе выглянула с бутылкой вина и двумя хрустальными бокалами в руках. — Не хочешь выпить? — спросила она, садясь на край кровати спиной к нему и наливая тёмно-красную жидкость. — После наших... напряжённых занятий не помешает немного влаги. «Не думаю, что вино способствует увлажнению...»— начал он мысленно, но она его опередила. — Ты правда собираешься читать лекцию доктору о свойствах жидкостей, влюблённый? — театрально возмутилась она, обернувшись через плечо, чтобы игриво отругать его. Аластор поднял руки в таком же театральном жесте капитуляции. Со смехом она протянула ему один из бокалов. Вино, хоть и превосходное, имело слегка горьковатый привкус. Это не остановило бы такого алкоголика, как он, но всё же разочаровало. Казалось, дешёвая разбавленная водка была приятнее на вкус. Что ж, по крайней мере, это хорошая новость для его кошелька. Шарлотта откинулась на его грудь, изящно потягивая вино, в отличие от Аластора, который жадно глотал его, несмотря на попытки сохранить видимость элегантности. Она, похоже, не возражала, хотя, судя по её задумчивому выражению лица, могла быть разочарована или просто устала. Почесав шею, которая внезапно начала раздражающе зудеть, он вздохнул и откинулся на груду её пушистых подушек. — Мне нравится быть с тобой вот так, Шарлотта... — Я тоже, дорогой... как бы мне хотелось, чтобы это длилось вечно, — промурлыкала она, наслаждаясь тем, как он лениво проводит пальцами по её волосам. — Но даже сейчас... может, тебе стоит хотя бы быстро ополоснуться, прежде чем мы продолжим... обниматься. — Какая нерешительность, Шарлотта! — рассмеялся он, и она слегка надула губы. — Тебе так непривычно произносить это слово? — Не могу сказать, что нет… но это не обязательно что-то плохое, — пояснила она, а затем ухмыльнулась и приподняла бровь. — Я бы посоветовала тебе пойти и привести себя в порядок, красавчик, пока я не передумала и не решила, что мы можем повторить. — Я измотан, Шарлотта! — А у меня разыгрался аппетит, а я не на диете, чтобы довольствоваться одним блюдом, — ухмыльнулась она, а затем фыркнула, увидев его ошарашенное (и довольно возмущённое — она имел в виду, блюдо?!) выражение лица, и нежно поцеловала его в щёку. Аластор кивнул, вяло поднялся с кровати и побрёл к двери. Всего несколько минут назад он мечтал о ванне, а теперь, когда сонливость навалилась на него с новой силой, он бы предпочёл просто... лечь и вздремнуть. Но всё же он направился в ванную и, проходя мимо кабинета Шарлотты, вспомнил, как давным-давно, будучи полным идиотом, принял его за туалет. Теперь он точно знал, куда идти, и всё же... он остановился как вкопанный. Аластор был один в коридоре, и его мысли больше не затуманивались её близостью и отголосками страсти. Сомнения, которые он подавил, вернулись, чтобы терзать его. Решение отложить все вопросы на завтра... давайте посмотрим правде в глаза, он знал, что не сдержит это обещание. Быть в неведении было так же страшно, как и удобно. Это была его зона комфорта. И Аластор полагал... что ему не стоит здесь больше задерживаться. Тем более что вероятность того, что Шарлотта захочет всё рассказать добровольно... была крайне мала. Можно сказать, её не было. Всё ещё колеблясь, он повернул ручку и вошёл в кабинет. Несмотря на прошедшее время, здесь ничего не изменилось: книги по-прежнему стояли на тяжёлых деревянных полках в том же порядке, на столе красовалась ваза с засушенными амарантами и паслёнами, а рядом лежала аккуратная стопка журналов. Из всех предметов в комнате только эти, казалось, использовались, на них не было и намёка на пыль. Это было именно то, что ему было нужно, и, не в силах сдержать любопытство, он открыл один журнал, потом другой, бегло просматривая страницы с безупречным курсивом, в каждом штрихе которого чувствовались память, опыт и вся сущность Шарлотты. Огромный объём информации, её значимость и вес ошеломили его даже больше, чем он ожидал. Наследие её жизни подтвердило то, во что Аластор всегда верил, — каждое её слово было правдой, но оно также давало ответы на вопросы, которые он боялся задать. Аластор потерял счёт времени, поглощённый чтением, пока тяжесть, окутавшая его тело, не стала невыносимой. Это было ошеломляюще и совершенно незнакомо: ни та сонливость, что накатывает после тяжёлого дня, ни та, что чувствуешь после нескольких бессонных ночей. Даже не та, что вызвана алкоголем, когда ты не помнишь, как отключился. Нет, это было что-то другое. Что-то, что подкрадывалось к нему какое-то время, а теперь стало непреодолимым, и было уже слишком поздно что-либо предпринимать. Мир перед его глазами поплыл, и, пытаясь удержать равновесие, Аластор схватился за край стола. Напрасно: через несколько секунд он с глухим стуком рухнул на холодный деревянный пол, его тяжёлые веки задрожали, не в силах бороться с наступающей тьмой. Каблуки отчётливо застучали по полу, и в этом хаосе он смог разобрать лишь тихий, разбитый голос. «Прости меня, Аластор... Мне так жаль...» — прошептала она, и это было последнее, что Аластор услышал, прежде чем погрузиться в небытие.