Часть 18 Звезда

༻ 1900 ༺

— Мисс Шарли? Вы уже закончили? Собрание вот-вот начнётся, а герцог, несомненно, ждёт вас! Мягкий стук захлопнутой крышки рояля утонул в звоне притихших струн. Шарлотта вздохнула тяжело и раздражённо. Перспектива очередого покровительского собрания в Опере не вызывала в ней ни капли восторга — лишь глухую досаду. Это было одним из тех обязанностей, что она презирала всей душой, уступая в отвращении разве что урокам фортепиано, на которые её принуждали ходить несколько раз в неделю. Не то чтобы она ненавидела музыку — Боже упаси! Когда-то мысль овладеть инструментом казалась ей воплощённой сказкой. В приюте, где она выросла, была воспитательница, страстно любившая пианино. То, как она могла изливать всю палитру чувств — от нежной радости до глухой ярости — одним лишь лёгким прикосновением пальцев, казалось Шарлотте настоящим чудом. Музыка виделась ей спасительной лодкой, билетом на свободу, а свободы ей всегда не хватало. Кто бы мог подумать, что, обретя семью, она почувствует себя в новых, куда более прочных оковах? Разумеется, она понимала свое невероятное везение. Быть усыновлённой в возрасте, считавшимся «неподходящим», — уже чудо. Но её приютил не просто кто-то, а настоящий аристократ — богатый английский герцог, который, по сплетням кухонных служанок (сама Шарлотта никогда не спрашивала), перебрался в Америку в поисках места, где сбываются мечты. Причиной столь решительного шага стала, как ни банально, несчастная любовь. Любовь запретная — не только к человеку низкого происхождения, но и, для усугубления скандала, к мужчине. Разразившийся скандал, подогретый гневом жены, заставил герцога искать убежища подальше от глаз лондонского света. Места, где он мог бы быть со своим возлюбленным хотя бы тайно. Времена не благоволили к подобным привязанностям. Видимо, на уроках географии он прогуливал, если из всех штатов выбрал Луизиану. Но кто она такая, чтобы судить? Возможно, этим знаниям аристократов и не учили. Увы, время не щадит никого. Прожив долгие годы счастливо, герцог Гоэция вновь остался один после смерти своего спутника. Не желая коротать дни в одиночестве, он решил усыновить ребёнка — чтобы и помочь несчастной душе, и обрести наследника. Родная дочь осталась в Англии: после скандала семья отреклась от него, жена забрала ребёнка и оборвала все связи. Это разбивало ему сердце, но с годами он смирился. Так в его жизни появилась Шарлотта. Почему именно она? Девочка задавалась этим вопросом не раз. Поговаривали о её «аристократической ауре», но она не верила, вспоминая себя маленькой — шумной, непоседливой, куда более приспособленной к жизни, чем к пыльным фолиантам. Едва переступив порог нового дома, она угодила в жернова «воспитания настоящей леди» во всей его суровой красе: уроки этикета, французский и немецкий, вышивка и, конечно, фортепиано. Большинство занятий были для неё пыткой, но музыка… музыка должна была стать отдушиной. Увы, ожидания жестоко обманули. Никакой свободы, никакой импровизации — только бесконечные, скучные гаммы и заученные пьесы, отыгранные раз за разом до идеального, мёртвого автоматизма. Лишь годы спустя, когда никто не сможет заставлять её, она наконец обретёт свободу играть так, как хочет: то нежно и задумчиво, то отчаянно громко, выплёскивая всё, что копилось внутри годами. То, что казалось билетом на свободу, обернулось новой клеткой. Решётки сменились с ржавых на позолоченные, но от этого не стали менее прочными. Реальность оказалась совсем не такой, какую она рисовала себе в приюте. Она думала, что стоит лишь выйти за ворота — и всё, ты свободен. Но нет. Порой её накрывало волной ностальгии по прошлому: запахи с кухни, крики детей во дворе, расписание занятий… Особенно она вспоминала её. Как ни удивительно, при своей жизнерадостности (да-да, сейчас в это трудно поверить) по-настоящему близкой подруги у Шарлотты была всего одна. Та, с кем они чувствовали себя вдвоём против всего мира. Сначала Вэгги не вызвала у неё симпатии: их характеры были полными противоположностями. Шарлотта — шумная, открытая, привыкшая к законам жизни в стае. Новая же девочка была замкнутой, отстранённой, что было явной защитной бронёй. За холодную сдержанность её быстро прозвали «снежной королевой». Но Шарлотта в это не поверила. Упрямая, она решила доказать, что внутри каждой снежной королевы прячется радуга. Шаг за шагом, мягко и терпеливо, она растопила лёд. И доказала свою правоту — и ей, и всем остальным. С тех пор они были неразлучны. Такие разные, они идеально дополняли друг друга: Шарлотта — порывистая и эмоциональная, Вэгги — рассудительная и спокойная (по крайней мере, когда дело касалось Шарлотты; её собственная вспыльчивость могла быть легендарной). Но каждая её вспышка была искренней, шла от самого сердца. Вместе они строили воздушные замки, делились мечтами и планами. Шарлотта обожала слушать рассказы Вэгги о шитье, о её амбициях стать величайшей портнихой в мире. Эти истории зажигали и её самой, заставляя мечтать о чём-то большем. Она была уверена, что всегда будет рядом, чтобы поддерживать подругу. Но судьба распорядилась иначе: Шарлотту забрали, а Вэгги осталась. Увы, это было предсказуемо: в Луизиане блондинку с голубыми глазами возьмут в семью куда охотнее, чем смуглую латиноамериканку. С тяжёлым вздохом Шарлотта поднялась с табурета, отряхнула складки юбки и подошла к зеркалу, чтобы бросить последний критический взгляд на свой облик. Наследница герцога должна выглядеть безупречно — маленькая мисс Совершенство, какой её желало видеть высшее общество. Какая тоска.

***

Единственным, что не наводило на неё смертельную тоску, была сама Опера. К счастью, её приёмный отец, герцог, был куда снисходительнее своей вечно поджатой гувернантки и после официальной части собрания частенько разрешал Шарлотте свободно бродить по театру. Она могла либо затеряться в бархатной мгле зрительного зала, либо, что нравилось ей куда больше, прокрасться в святая святых — закулисье. Эти минуты она боготворила. Перебежки из одного помещения в другое были похожи на путешествие между мирами — роскошными, но такими разными. Вот она замирала у боковой кулисы, заворожённая балеринами, которые кланялись друг другу и парили над сценой, словно белые лебеди. А уже через мгновение её окружали сказочные декорации — рукотворные леса, средневальные замки и сияющие бальные залы, рождённые фантазией искуснейших мастеров города. Но сердцем этого волшебного царства, конечно же, была костюмерная. Как и любой девочке на свете, ей грезилось однажды превратиться в принцессу из сказки, чья жизнь меняется в одночасье. Вот только, и в этом следовало винить её дорогую Вэгги, она хотела, чтобы это преображение стало её собственной заслугой, а не результатом спасительного появления какого-нибудь принца. Возможно, именно эта мысль — что своими руками можно не просто прикоснуться к красоте, но и сотворить её — и манила Вэгги к шитью. Сидя с иглой и ниткой, она сама была себе и Золушкой, и феей-крёстной, способной явить миру ту красавицу, что всегда жила у неё внутри. Разглядывая театральные наряды, Шарлотта неизменно вспоминала о ней. Как бы загорелись её глаза при виде работы настоящих мастериц, при возможности рассмотреть каждый стежок, каждую складку, дышащую искусством. Сама же Шарлотта могла лишь умолять старых портних позволить ей примерить их творения, чтобы на мгновение ощутить сладкую иллюзию того, что можно быть одновременно и богатой, и по-настоящему свободной. Чаще всего те соглашались, с улыбкой наблюдая, как девочка примеряет несбыточные грёзы. И в тот день — тоже. Кружась в центре грандиозного зала в платье, усыпанном искрящимися стразами, Шарлотта воображала себя героиней романа — юной дебютанткой на своём первом балу, в центре всеобщего восхищения. Взоры знатных дам и почтенных лордов были прикованы лишь к ней; и всё же она мечтала танцевать только с одним-единственным кавалером, предназначенным ей самой судьбой. Обхватив манекен, она грациозно поворачивалась, ловя одобрительный смех портних и испуганные вздохи тех, кто боялся за сохранность костюма. Разумеется, она ни за что не позволила бы ему пострадать; Шарлотта была осторожна, её взгляд постоянно скользил по полу, не давая ни малейшего шанса потерять равновесие. Кроме одного-единственного мгновения. И этого мгновения хватило. — Чарли?! Она несколько раз моргнула, и сверху на неё смотрела пара тёмных, до боли знакомых глаз. Ошарашенная, Шарлотта сомкнула и вновь раскрыла веки, ожидая, что видение исчезнет. Но нет — Вэгги по-прежнему была здесь. Реальная, живая. Как она могла оказаться здесь? Она не знала, что чувствовать — радость от внезапной встречи после стольких лет или жгучий стыд за свою нелепую позу. Какое впечатление она произвела — распластавшись у её ног, таращась и хлопая ресницами, как пойманная на шалости сорока. Но это было мелочью по сравнению с другим, куда более гнетущим страхом: а вдруг Вэгги таит на неё обиду? Вдруг годы разлуки стёрли ту лёгкость, что была между ними, превратив их дружбу в неловкое воспоминание? Шарлотта предпочла бы вечно хранить тёплые воспоминания, чем разрушить их одной нелепой встречей. Но что оставалось делать, раз уж Вэгги не только заметила, но и узнала её? Притвориться, что не видит? Сделать вид, что это не она? Было бы глупо. Нелепо. Именно поэтому четырнадцатилетняя Шарлотта так и поступила. — Чарли? Нет, что ты, я не… ты, должно быть, ошиблась, Вэгги! Да, она назвала её по имени, притворяясь, будто не знает. Да, она осознала это лишь спустя несколько секунд, наполненных взаимным ошеломлённым молчанием. И да, она мысленно похвалила себя за поистине выдающийся уровень идиотизма. Браво, Чарли. Но, оправившись от неожиданности, Вэгги рассмеялась — искренне, громко, без тени сдержанности. Её смех был настолько заразителен, что она даже прослезилась, а Шарлотта, не в силах сдержаться, ответила смущённой улыбкой, почти позабыв о своём провале. — Ни капельки не изменилась, Чарли, — выдохнула Вэгги, вытирая слёзы. — Сколько лет! Я едва узнала тебя в этих шёлковых чулках и платье с рюшами. — Оно… театральное! — поспешно оправдалась Шарлотта. — Я просто примерила, я не ношу такого, я… — Тебе идёт, Принцесса. Правда. Между ними повисла пауза, наполненная лишь отдалённым гулом мастерской: стуком ножниц, шелестом ткани, сдержанными голосами портных. Они смотрели друг на друга так, словно виделись впервые, а не после долгой разлуки. Изменилась не только Шарлотта; Вэгги — тоже, и даже сильнее. Детская округлость щёк уступила место чётким, выразительным скулам (как же Шарлотта завидовала этому, будучи обречённой на вечное «детское личико!»). И фигура… Вэгги вытянулась в росте, её бёдра округлились, а тонкая талия, которую они подчёркивали, на мгновение приковала к себе взгляд Шарлотты. Та поспешно одёрнула себя, надеясь, что не покраснела, как падкая на романы горничная. Нет, нужно было сосредоточиться на главном — например, на извинении. За то, что оставила её, за то, что появилась так нелепо. — Вэгги… прости, я… — Дорогая, за что извиняться? — мягко перебила она, склонив голову набок. — Я безумно рада, что ты нашла свой дом, человека, который о тебе заботится. Ты заслуживаешь этого, Лотта. — Её тёмные глаза вдруг стали серьёзными. — Надеюсь, о тебе там и вправду хорошо заботятся? — Да! Конечно! Герцог Гоэция, Столас… он очень добрый. Мне невероятно повезло. — Вот и славно! — Вэгги вздохнула с наигранным облегчением, и Шарлотта не смогла сдержать улыбки. — А то знаешь, какие истории бывают… Вроде бы люди хорошие, а за закрытыми дверьми… Шарлотта кивнула. Она понимала слишком хорошо. Проверки перед усыновлением тогда были простой формальностью, и риск попасть не в те руки был велик. — Но я рада, что с тобой всё в порядке! — продолжила Вэгги, и её лицо вновь озарилось энергией. — Особенно потому, что, как видишь, и я неплохо устраиваюсь сама! — Я как раз хотела спросить… Что ты здесь делаешь? Разве у тебя не должно быть занятий? — Должно, — подтвердила Вэгги, и Шарлотта уставилась на неё в недоумении. — И, в каком-то смысле, они у меня есть. Я — гордая сотрудница Французской оперы! Ну, или стажёрка… Честно, я сама не знаю, как мой статус значится, но я здесь! — Это потрясающе, Вэгги! — воскликнула Шарлотта, и её восхищение было совершенно искренним. — Ты воплощаешь свою мечту! Но как? Ты ведь ещё под опекой приюта. — Потребовалось немного убеждения, — лукаво улыбнулась она. — Но приют никогда не был против, если дети приносят немного дохода. Так что они только обрадовались, отпустив меня на практику. — Неудивительно, — вдумчиво протянула Шарлотта, прижимая палец к губам. — Помнишь, Иша так бредил стать… как он это называл, «доктором для деревьев?» Мы все думали, он спятил. Но он был так упрям, что достал директрису, и та позволила ему пойти учеником к садовнику. — О, точно! Он даже получал немного денег, кажется? Потом, правда, передумал и ушёл в учёбу. Теперь всё время в библиотеке пропадает! — До сих пор? Боже, как это ужасно скучно. — Вижу, книги ты всё так же не жалуешь, дорогая. Какая жалость! — Дело не в книгах, Вэгс. Книги — ничего, — надула губы Шарлотта. — Дело в зубрёжке. Вот если бы можно было просто прилечь на них и впитать всё знание… осмосом! — Как растения! — Как растения, — повторила Шарлотта, и обе рассмеялись. И они заговорили, и говорили без умолку — вспоминая прошлое, делясь настоящим, заглядывая в будущее, словно не было этих лет разлуки, словно расстались только вчера. Впервые за долгое время Шарлотта могла говорить с кем-то на равных, с подругой — и это оказалось ей нужно куда сильнее, чем она осознавала. И, судя по тому, как Вэгги совсем не замечала, как день клонится к вечеру, а вечер — к ночи, это чувство было взаимным. Если бы отец не окликнул её, мягко помахав рукой с другого конца зала, Шарлотта сама бы не заметила, как стемнело. Торопливо скинув театральное платье, она отряхнула свою юбку и на мгновение опустила глаза. Когда же она вновь посмотрела на Вэгги, то увидела, как та нервно теребит пальцы, её уверенность куда-то испарилась, сменившись тревогой. День чуда подходил к концу, и, должно быть, она боялась, что сказка закончится, едва успев начаться, — словно Золушка, бегущая с бала. Но их жизнь не была сказкой. По крайней мере, не той, где всё решает полуночный бой часов. Поэтому,не колеблясь, Шарлотта положила ладонь на её руку и ободряюще улыбнулась. — Увидимся завтра, Вэгс? — Завтра? Ты… придёшь сюда завтра? — её голос дрогнул, словно шёлковый флажок на ветру. — Моя гувернантка будет в восторге от моего внезапного рвения к «семейному делу», — хитро усмехнулась Шарлотта. — Если, конечно, ты здесь бываешь каждый день? — Я бываю! Каждый день! — поспешно, почти с жаром воскликнула Вэгги, и её лицо снова озарилось счастьем. — Это было… так здорово снова тебя видеть, Чарли. Я ужасно скучала. — Не больше, чем я, — тихо ответила Шарлотта, уже поворачиваясь к отцу. — У нас впереди целая вечность… Увидимся завтра! — И послезавтра тоже! — крикнула ей вслед Вэгги, и Шарлотта побежала к опекуну, чувствуя, как лёгкость наполняет её с ног до головы. И она пришла завтра. И послезавтра. И снова, и снова, неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом. Они были вместе всё это время. И раз уж судьбе было угодно свести их вновь — ничто уже не могло их разлучить. Она бы ни за что не позволила.

༻ 1903 ༺

Быть затерянной в бескрайнем человеческом море — чувство парадоксальное. С одной стороны, можно ощутить себя ничтожной песчинкой, затерянной на необъятном берегу, готовой вот-вот исчезнуть под накатом чужих волн. Но в то же время — это может пробудить странное чувство единения: даже самая гнетущая тоска одиночества отступает, когда понимаешь, что ты — часть целого. Особенно если всех собравшихся связывает общая цель. Ибо при достаточной вере, воле и ярости даже эти невзрачные крупицы, которых обычно не замечают и используют лишь как фон для чужого тщеславия, способны восстать против привычного порядка. Вместо покорности — ударить по самому невозможному, чтобы пробить стеклянный потолок, что веками давил им на плечи. Вокруг статуи Генри Клея, в самом сердце площади Лафайет, насколько хватало глаз, теснились женщины — в скромных, приличных платьях, которых выделяли лишь трёхцветные банты — белые, пурпурные, зелёные — приколотые к груди. С высоко поднятыми транспарантами они, затаив дыхание, слушали отважную ораторшу в центре круга — её слова, полные страсти и непоколебимой веры, пленяли каждую душу. Но, как порой одной искры достаточно, чтобы вспыхнула сухая трава, так и среди собравшихся таилось немало тех, кто жаждал поджога. Позади Шарлотты взметнулся чей-то крик — пронзительный, обрывающийся. Прежде чем она успела обернуться, хаос уже ворвался в стройные ряды, сметая всё на своём пути. Ещё минуту назад гордые и непоколебимые, женщины теперь метались в панике: одни зажимали уши, пытаясь заглушить вопли боли, другие — те, что смелее — сами кричали проклятия в сторону нападавших. Мужчины, посланные их «защищать», эти офицеры, что именовались цветом нации, теперь грубо хватали мирных демонстранток за руки, за волосы, сталкивали с тротуара на грязную мостовую. Позже они будут оправдываться в газетах, что это был лишь ответ на насилие, якобы начатое взбесившимися суфражистками. Какая чудовищная, нелепая ложь. Дочь булочника с соседней улицы и не думала оступаться, чтобы задеть «почтенного» стражника. Служанка из сенаторского дома лишь пыталась увернуться от чьей-то толкающейся локтями спины. Рабочая с фабрики, и так едва державшаяся на ногах от усталости, не могла и помыслить о нападении. Но этого оказалось достаточно, чтобы оправдать свинцовую жестокость, что обрушилась на них. Эта чрезмерность, эта звериная ярость леденила кровь. Внезапно Шарлотта оказалась в самом эпицентре этого безумия: крики боли тонули в рёве ярости и в резком, сухом треске, разрывающем воздух. Мелькали клочья белых, зелёных и пурпурных лент, резали глаза рваными, истеричными вспышками. Её охватило дикое, первобытное желание — закрыть глаза ладонями, свернуться калачиком в каком-нибудь безопасном углу, если такой ещё остался, и просто ждать, пока этот кошмар не кончится. Как та маленькая испуганная девочка из приюта, что ждала конца ночной грозы. Но Шарлотта не могла. Не тогда, когда её подруга всё ещё была где-то там, в самой гуще этого ада. Вэгги настояла, чтобы Шарлотта оставалась на окраине, где безопаснее. Но сама неизменно рвалась в самый центр схватки, и никакие мольбы не могли поколебать её решимость. Вэгги дышала этими идеями, готовая была отдать за них жизнь. Это восхищало… и одновременно сводило Шарлотту с ума от ужаса. Потому что она была устроена иначе: для неё никакая идея, никакие принципы не стоили жизни немногих дорогих людей. Шарлотта могла принести себя в жертву ради убеждений, а Вэгги готова была бы остановить само Солнце на его вечном пути, лишь бы уберечь её. Стиснув зубы, прогоняя ледяной страх, пронизывающий каждую жилку, она в отчаянии рванулась сквозь толпу, уворачиваясь от занесённых дубинок и сбитых с ног людей. В голове стучала одна мысль: одного точного удара хватит, чтобы повалить её хрупкую, изящную Вэгги. И весь её пыл, и все её хитроумные уловки не спасут от тяжёлой дубинки, от сотрясения, или — Господи, помилуй — от чего-то куда более страшного. Реальность превзошла все её самые чёрные ожидания. Сквозь мутную пелену слёз и удушья Шарлотта наконец выхватила глазами её маленькую фигурку в вихре хаоса. Сердце её сжалось в ледяной комок: Вэгги, извиваясь, волокли по булыжникам за длинные чёрные волосы, будто тряпичную куклу в руках у жестокого ребёнка. Даже с этого расстояния Шарлотта различала блеск слёз на её щеках, не смывающих грязных, кровавых полос на лице. А на иссечённой морщинами физиономии мерзавца, что тащил её, застыла уродливая, торжествующая ухмылка. Он рывком дёрнул её на себя, заставив вскрикнуть от боли. Солнце зловеще сверкнуло на лезвии перочинного ножа, что он выхватил другой рукой. И снова воздух разорвал крик. Или их было два — её отчаянный вопль и свой собственный, сорвавшийся с губ Шарлотты?

***

Тишина в больничной палате была оглушающей, зловещей после того хаоса, что бушевал на площади всего несколько часов назад. Воздух, густой от запаха антисептика и крови, казалось, замедлял время. Единственным движением была Шарлотта, бесцельно переставляющая предметы на тумбочке — под предлогом обязанностей стажёрки она тянула время, отчаянно желая остаться рядом, когда Вэгги откроет глаза. Чтобы первой встретить её в этом новом, сломанном мире. Хирург был краток и безжалостно объективен: удар был нанесён с такой целенаправленной жестокностью, что не оставил ни малейшего шанса спасти глазное яблоко. Попытки сохранить его привели бы лишь к гангрене, сепсису, смерти. Факт был чудовищным, но не неожиданным. Теперь это была медицинская необходимость, холодный клинический вывод. Но для той, что лежала на простынях белее снега, это была трагедия всей жизни. И кому-то предстояло стать её вестником. Шарлотта понимала — лучше уж она, с разрывающимся от боли сердцем, чем бездушный врач с казёнными словами соболезнования. Она вернулась к койке, поправила одеяло, убрала непокорную прядь чёрных волос с бледного, перевязанного лба. Вид Вэгги, такой хрупкой и беззащитной, причинял физическую боль. Она привыкла к крови и ранам — работа в больнице закалила. Но лечить чужие увечья и видеть их на теле самого дорогого человека — это пропасть, через которую не перекинуть мостика из учебников. В первом случае движешься долгом, во втором — слепой, животной любовью. Как и много раз до этого, она провела рукой по её волосам, надеясь, что это нежное прикосновение дойдёт до неё сквозь морок анестезии, станет якорем в бушующем море боли. — Привет, принцесса… Шарлотта вздрогнула, отдёрнула ладонь и встретилась с её взглядом. Всего одним. Глубоким, тёмным, как лесное озеро в ночи, затуманенным болью и лекарствами, но — живым. Её сердце совершило немыслимый кульбит, замерло, а затем забилось с такой силой, что перехватило дыхание. Красота этого единственного глаза, смотрящего на неё, была невыносима. Она тут же одёрнула себя — какая нелепость, какие бабочки в животе в такую минуту! Волной накатили облегчение, горечь и яростная, слепая злость. На того подонка с ножом. На слепую Судьбу. На себя — за то, что не уберегла, не дошла на секунду раньше. И на саму Вэгги — за её безрассудство, за её готовность броситься под колёса истории ради идеи. — Вэгги, ты могла погибнуть! — вырвалось у неё шёпотом, сдавленным от слёз, что комом стояли в горле. Одна мысль о том, что этот мир мог бы лишиться её света, её огня, сводила с ума. — Знаю, дорогая. Это ведь не в первый раз, — её голос был тихим, хриплым от напряжения, но в нём читалось странное, усталое спокойствие. Она сложила руки на груди, и этот жест безмятежности лишь сильнее раскалил тревогу Шарлотты. — В этом-то и ужас! Как ты можешь быть такой… спокойной?! — Я знала, на что шла. Я здесь, Чарли. Я жива. Значит, плакать ещё рано. Шарлотта с силой провела ладонями по лицу, смахивая предательские слёзы. Как же это мелко и эгоистично — выставлять напоказ своё горе, когда настоящая боль была у неё. Она должна была быть опорой, скалой. А чувствовала себя потерянным ребёнком. — Как может быть «всё в порядке», если ты… — голос её сорвался, не в силах выговорить приговор. Воздух снова сгустился, наполненный немым вопросом, который висел между ними тяжелее свинца. Скрип колёс тележки в коридоре отдавался в висках пульсирующей болью. И тишину нарушила сама Вэгги. Её вопрос прозвучал так тихо, что его едва можно было расслышать, но он прозвучал как выстрел. — Мой глаз… Это навсегда, Чарли?.. Шарлотта отвернулась, впиваясь взглядом в узоры на кафельном полу, кусая губу до крови. Горло пересохло. —Да… Да, навсегда. Тяжёлое, прерывистое дыхание стало их единственным диалогом. Шарлотта яростно грызла ноготь, не в силах поднять на неё взгляд. И тогда она услышала это — тихий, сдавленный всхлип. Подняв глаза, она увидела, как по её щеке, минуя повязку, катится одинокая слеза. Затем вторая. Сердце Шарлотты разбилось вдребезги. Никогда — ни в приюте, ни во время драк, ни в минуты отчаяния — она не видела Вэгги такой… сломленной. Беззащитной. Не в силах помочь иначе, она просто обняла её, прижалась к ней, чувствуя, как тощее тело подрывается от беззвучных рыданий. Она гладила её по спине, по волосам, шепча бессвязные слова утешения. — Чёрт бы побрал этого ублюдка Тренча… Мы ничего ему не сделали… Ни я, ни девчонки… Ничего… — её голос срывался на шёпот, полный ненависти и боли. — Он ответит, Вэгги… — прошептала Шарлотта, сама не веря в свои слова, но отчаянно желая в них верить. Её детская вера в справедливость трещала по швам. — Он получит по заслугам. Обязательно. — Восхищаюсь твоей верой, Чарли… Это… красиво, — выдохнула Вэгги, её дыхание стало ровнее. — Хотела бы я так уметь. И… именно за это я тебя люблю. Ладонь Шарлотты, скользившая по её спине, замерла. Щёки вспыхнули огнём. И тут же она увидела, как густой румянец заливает лицо Вэгги. Та замахала руками, торопливо запнулась: — Я… я имела в виду «нравИшься!» Конечно, «нравишься...» — …именно за это я тебя тоже люблю, — слова сорвались с губ Шарлотты сами, опережая мысли. — Это… это я у тебя научилась, этой вере. Я боюсь за тебя, Вэгги, до ужаса. Но то, как ты кидаешься в бой… это восхищает. Я просто… я не знаю, что я буду без тебя делать… Её ладони сами потянулись к лицу Вэгги, мягко обхватив его, и боль отступила, уступив место чему-то тёплому и щемяще-нежному. — Я знаю, Принцесса. Я никуда не денусь. Шарлотта вздохнула и прильнула к её ладоням, чувствуя их шершавую, знакомую теплоту. Она закрыла глаза, а открыв, увидела её лицо в сантиметрах от своего. Она видела её близко тысячи раз: склонившейся над выкройкой, уснувшей на учебнике, смеющейся до слёз. Но сейчас это была не та близость. Это было иное измерение. Сколько деталей она раньше не замечала. Как ложится тень от длинных ресниц на её бледную щёку. Как мерцает влага в её единственном, бесконечно глубоком глазу. Как трепетно выглядят её губы — чуть приоткрытые, беззащитные. И она поймала себя на мысли: каковы они на вкус? Они манили. Она манила. А Шарлотта никогда не умела противиться искушению. И она не стала сопротивляться сейчас. Она наклонилась и коснулась её губ своими в робком, невесомом поцелуе. Сначала это была неуверенная, полная трепета симфония двух неопытных дилетанток. Две девушки, не знавшие правил этой игры. Но неловкость быстро растворилась в нахлынувшей волне чувств — жарких, искренних, долго сдерживаемых. Это был не поцелуй отчаяния, а поцелуй — признание. Возвращение домой. И он был невинным, вопреки всем проповедям о грехе. Если это было грешно, то почему же на вкус он был таким чистым, таким правильным и таким единственно возможным спасением? По её щеке снова покатилась слеза. Шарлотта испугалась, что сделала что-то не так, но это были слёзы облегчения. Слёзы ответа на вопрос, что годами жил у неё в сердце и ждал своего часа. Им не было дела до общества, до законов и предрассудков. В этот миг существовали только они двое — в зловещей тишине больничной палаты, на развалинах старой жизни, давая начало новой. В этот миг — и на все последующие.