Часть 19 Отшельник

༻ 1907 ༺

— Тебе обязательно уезжать? Её шёпот, полный мольбы, утонул в гуле толпы, наводнившей перрон. Люди спешили, обгоняя друг друга, — успеть на поезд, не опоздать к семейному ужину, погрузиться в водоворот иных, неотложных дел. Но для Шарлотты, крепко сжимавшей руки Вэгги в своих, время застыло. Она отчаянно желала, чтобы эта пауза растянулась в вечность, ведь её завершение означало лишь одно — неминуемое расставание. А прощаться она ненавидела лютой ненавистью и не умела вовсе. — Конечно, обязательно! — бодро напомнила Вэгги, и Шарлотта в ответ лишь закатила глаза, с трудом сдерживая накатывающую грусть. — Ты же сама меня подбадривала, Чарли! Как я могу теперь отступить? — О, я знаю, знаю… — голос её дрогнул. — Но мне будет так тебя не хватать. — И мне тебя… Но поверь, время пролетит незаметно! Не успеешь оглянуться, а я уже вернусь. А у тебя своих забот — невпроворот! Специализация, эти бесконечные экзамены… — Не напоминай… — она вздохнула, уже чувствуя на плечах незримую тяжесть фолиантов, которые предстояло вызубрить, и по спине пробежал холодок. — Ладно… Верю тебе на слово! Но ты обещаешь писать? Часто? Я буду ждать каждое твоё письмо. — Каждое! И сама буду писать каждый день. Обещаю! Вэгги улыбнулась так широко и светло, что даже солнце, обрисовывавшее её силуэт золотым нимбом, померкло рядом с её сиянием. Девушка бросилась вперёд, чтобы обнять подругу в последний раз, но её опередил резкий гудок кондуктора. Сделав прощальный взмах рукой, Вэгги скрылась в тёмном проёме вагона. Шарлотта неотрывно следила за ней сквозь запылённое стекло, наблюдая, как та движется по проходу, отыскивая своё купе. Вэгги заметила её пристальный взгляд, покачала головой с игривым укором и, подойдя к окну, откинула створку. — Ну, что ещё ты хотела сказать, дорогая? — спросила она, и в уголках её губ заплясали веснушки. — Сказать? Ничего. Сделать? Определённо кое-что! — воскликнула Шарлотта и, не дав ей опомниться, потянула за воротник пальто вниз, чтобы прикоснуться губами к её щеке. Тот лёгкий, почти невесомый поцелуй заставил Вэгги застыть на месте. Она заморгала, будто это был самый первый поцелуй в её жизни. Хотя, конечно, это было не так. И уж конечно, прежде их поцелуи касались вовсе не щёк… Но Шарлотта рассудила, что на людях такая стремительная нежность — непозволительная роскошь. Даже спустя два года вместе Вэгги всякий раз приходила в смятение от её порывистых ласк на людях. И её осторожность была более чем оправданной. Хотя им и везло: будучи женщинами, они могли позволить себе куда больше, чем кто-то другой на их месте. И они этим пользовались — украдкой, с придыханием, с наслаждением от самой возможности. Оглушительный гудок паровоза вновь прорвался сквозь шум толпы, на этот раз возвещая о скором отправлении. Колёса медленно и тяжело тронулись с места. Поезд набирал ход, и Шарлотта, подхваченная внезапным порывом, бежала рядом, сколько хватало сил и дыхания, словно ребёнок, провожающий самое дорогое. Но очень скоро ей пришлось остановиться. Остался лишь взгляд — пристальный, полный тоски, — провожающий Вэгги, уносимую прочь навстречу её мечтам. Разлука, пусть и временная, была горькой. Но необходимой. Тем более что Вэгги так и не узнала: в появлении этой блестящей возможности Шарлотта приложилa руку. Точнее, не «пожалуй» — а точно приложила. Как ни сомнительно это звучало, используя своё влияние в совете Оперного театра, она подтолкнула Вэгги вперёд, обеспечив ей то самое преимущество. Разве это преступление? Любой на её месте поступил бы так. Любой. Но чтобы Вэгги никогда не усомнилась, что её успех — исключительно её собственная заслуга, Шарлотта поклялась хранить эту тайну. Да, нехорошо. Но, черт возьми, понятно. Она провела ладонью по переносице, смахивая набежавшую слезу, и тяжко вздохнула. Чувство одиночества, острое и безжалостное, накрыло её с головой. Была ли она когда-нибудь по-настоящему одна? В приюте — всегда толпа детей; позже — отец, а затем и Вэгги. Теперь отца не было, а Вэгги унесло в Сан-Франциско, в новую жизнь, в сияние софитов. Никто не встретит её вечером дома после долгой смены. Не разделит ленивые часы праздного ничегонеделания за чашкой чая. Возможно, пришло время и ей — выйти из этого пустого дома. Вспомнить, что вокруг есть другие люди. Сколько же связей она запустила за последнее время! Так больше нельзя. Пора восстановить хотя бы некоторые из них. И Шарлотта уже знала, с кого начать.

***

— Мэри, моя дорогая, ты знаешь, я питаю к тебе глубочайшее уважение, но как же ты можешь ожидать от меня серьёзного отношения к столь… фантастическим гипотезам? Голос Шарлотты, звонкий и порывистый, раскатился по скромной гостиной, но женщина в кресле напротив не дрогнула. Мэри Лоран сохраняла спокойствие, граничащее с невозмутимостью, — утес, о который разбивались все бури. Это хладнокровие сводило Шарлотту с ума, попеременно восхищая и раздражая до глубины души. Их натуры сталкивались, как огонь и лёд, и, в отличие от её легкомысленной подруги Вэгги, общих точек между ними почти не находилось. Разве что медицина. Но даже в этом общем деле их подходы были диаметрально противоположны. Само их знакомство казалось маловероятным: она — барышня из почтенного семейства, выпускница курсов сестёр милосердия, а та — женщина средних лет, живущая в глуши, на отшибе болотистых предместий Луизианы. Не сведи их вместе Рози, они бы так и остались по разные стороны жизни. Всё случилось несколько лет назад, когда отец был ещё жив, а Шарлотта корпела над учебниками по ботанике. Рождённая и выросшая в городе, она изнывала от отсутствия практических знаний; зубрёжка сухих теорий казалась ей беспросветной пыткой. Она жаловалась на это всем — и отцу, и Рози, их ближайшей семейной подруге, бывавшей в доме так часто, что стала для Шарлотты почти что матерью. Услышав её (чрезмерно, надо признать, драматичные) сетования, Рози и предложила выход: наставничество у одной своей знакомой. Сначала Шарлотта отнеслась к этой затее скептически. Мэри Лоран была всего лишь разносчицей, не имевшей за душой ничего, кроме умения читать да писать. Что могла поведать ей простая женщина из низов? Но Рози настояла — и Шарлотта уступила. Как же она ошиблась. Каково же было её изумление, когда она обнаружила, что портниха говорила сущую правду. Хотя миссис Лоран не посещала ни университетов, ни, полагаю, даже приходской школы, её познания в травах и растениях были поразительны. Не существовало в окрестных лесах ни былинки, ни корешка, чьи свойства она не знала бы наизусть. И чем дольше они беседовали, тем яснее становилось: её знания простирались куда дальше простого травничества. Разносчицей она работала ради куска хлеба, чтобы прокормить себя и сына. В душе же она считала себя целительницей — и, как выяснилось, была известна в округе именно в этом качестве. Бедный люд из самых глухих уголков Нового Орлеана шёл к ней, когда больницы и доктора были не по карману, и она помогала им, чем могла. Цели у них были общие, но методы — совершенно разные. — Для меня важно лишь одно: если средство помогает страждущему, значит, оно правильно, — произнесла Мэри с простотой, от которой Шарлотта едва не лишилась дара речи. — Но это же верх антисанитарии! — воскликнула та, вскакивая с места и размахивая руками для убедительности. — Подумай только, сколько заразы можно занести такой припаркой! Это ужасно, это варварство! — Быть может, — не спорщица миссис Лоран. — Однако за все годы моей практики ничего подобного не случалось. Я, конечно, не учёная дама, не чета тебе, Чарли, но людей от хворей спасаю столько, сколько себя помню. Ещё до твоего появления на свет, полагаю. Шарлотта смущённо опустила голову, осознав, насколько бестактной и грубой она была, да ещё и в доме самой Мэри. — Прости меня. Я не хотела тебя обидеть. — Знаю, дитя моё, — кивнула та, и в её голосе не было и тени укора. — И не в обиде на твой скептицизм. Но пойми: есть на свете вещи, кои твоя наука объяснить пока не в силах. Вещи, что лежат за гранью нашего понимания. Она переплела на коленях пальцы — точь-в-точь как часто делала Рози. Шарлотта на мгновение отвлеклась, размышляя, не переняла ли одна эту привычку у другой. Но раздумывать было некогда: тема беседы задела её слишком глубоко. Как всегда. Для пылкой начинающей врачихи её спокойствие было недостижимо. — Ты предлагаешь прикладывать к открытой ране заплесневелый хлеб! — Именно так, — подтвердила Мэри, не моргнув глазом. — И я уверена: придёт день, и ваши светила науки признают, что была права. Шарлотта лишь покачала головой и отвела взгляд к книжному шкафу, темневшему у лестницы. Библиотека Мэри, хоть и убогая в сравнении с отцовской, была по-своему впечатляющей. Большинство томов были древними, потрёпанными, с облупившимися корешками и выцветшими названиями. Казалось, они рассыплются в прах от одного неосторожного прикосновения. Но среди них попадались и такие, на которых ещё можно было разобрать буквы. Пальцы Шарлотты скользнули по ним с почтительным трепетом — добыть подобные фолианты где бы то ни было ещё было бы немыслимо. И неудивительно. Кто бы допустил, чтобы трактаты о запретных искусствах пылились на полках публичных читален? Всё это, конечно, сплошное мракобесие, предрассудки… но, хоть со времён процессов над ведьмами в этих краях минуло уже тридцать лет, суеверия по-прежнему владели умами простого люда. Шарлотту же они не пугали. С чего бы? Если конечной целью этих знаний было исцеление — пусть и достигнутое непостижимыми для науки путями — разве могло в этом таиться зло? Хотя… среди её манускриптов встречались и куда более мрачные. Некромантия. Откуда они у Мэри, Шарлотта не знала. Возможно, они передавались в её семье из поколения в поколение. Но её влекло к ним тёмное, запретное любопытство. Она не раз упрашивала позволить ей заглянуть внутрь, но Мэри неизменно отказывала. «Ты не веришь в их силу», — говорила она. — «А потому неверие твоё легко обернётся соблазном. Тебя будет легко развратить». — Магия требует жертв, Чарли, — сказала она как-то. — Как и наука. Как и медицина. — Но плоть и кости осязаемы! — возражала Шарлотта, всё ещё не в силах примириться с её словами. — Наши методы проверены тысячами учёных до нас. И мы следуем строгому моральному кодексу… — И у нашего ремесла он есть, — тихо отозвалась Мэри. — Есть границы, которые переступать нельзя. Есть правила, нарушать которые не дозволено. А некоторые рукописи… — она осторожно убрала её руку с потрёпанного корешка, на котором та задержалась, и сняла с полки древний том. — …некоторым знаниям лучше оставаться сокрытыми от непосвящённых глаз. — Ма-ма! Высокий детский голосок, чистый и звонкий, как колокольчик, прорезал затхлый воздух гостиной. Вслед за ним в комнату, словно ураган, ворвался мальчуган, распахнув двери с такой силой, что старые петли жалобно взвыли. Он не бежал — он порхал, подпрыгивал на ходу, будто всё его существо состояло из одной лишь сжатой пружины, готовой распрямиться. Сын Мэри. Само олицетворение невинной, доброй и неукротимой энергии. — Ах, какие же дивные цветы ты принёс, — тихо, с неизменной мягкостью произнесла Мэри, проводя ладонью по его растрёпанным, влажным от пота волосам. Шарлотта невольно усмехнулась, наблюдая за сценой. Называть этот пучок в его руках «цветами» было сильным преувеличением. Скорее, это был пучок разнотравья, вырванного с корнем и щедро приправленного болотной глиной. Размер этого «букета» действительно впечатлял — мальчишка едва мог выглянуть из-за него, бросая на Шарлотту украдкой взгляды своими бездонными, тёмными, как старая янтарь, глазами. Вся его одежда была в земле, и будь Шарлотта на месте Мэри, она бы мысленно уже вздыхала о предстоящей тяжкой борьбе с пятнами. Но Мэри лишь с нежной грустью смотрела на сына, смахивая травинки с его рубашонки. Ни единого упрёка, ни малейшего звука недовольства. В присутствии мальчика её спокойствие обретало новую, отрешенную глубину. Шарлотта часто ловила себя на мысли, что та словно уходит в себя, глядя на него. Возможно, в нём проступали черты отца? Она не знала, что случилось с мужем Мэри, никогда не спрашивала — но Джон не походил на человека, способного бросить семью. Некоторые тайны, видимо, и правда должны были оставаться неразгаданными. — Ты принёс это для мисс Шарлотты? — вопрос Мэри вернул её к действительности. Мальчик закивал с такой неистовой силой, что Шарлотте на миг показалось — вот-вот его голова оторвётся и укатится по полу. Она тихонько рассмеялась. Вот это был бы клинический случай, какого современной медицине ещё не доводилось видеть! Любопытная операция… хотя мысль была чересчур мрачной. Стоило обуздать своё чёрное чувство юмора. — Как мило с твоей стороны, — сказала Мэри, отвечая на его безмолвное подтверждение. — Тогда отдай же ей. Не стесняйся. Но застенчивость была сильнее. Мальчик лишь переминался с ноги на ногу, как будто раскачиваясь для решающего прыжка. Наконец, он сделал несколько робких шагов вперёд и, не поднимая на неё глаз, сунул ей в руки влажный от глины комок зелени. Подарок передан, он отскочил назад, отчаянно поклонился и стремглав умчался прочь, исчезнув за дверью так же внезапно, как и появился. — Какой прелестный мальчик, — заметила Шарлотта, разглядывая в руках скромный дар. — Настоящий солнечный зайчик. — Таким он и есть, — согласилась Мэри, её взгляд всё ещё был прикован к двери, а уши ловили отдалённый звук его смеха снаружи. — И я молюсь, чтобы он всегда таким оставался. Дети растут так быстро… — Своих у меня не будет, но, полагаю, это так и есть, — кивнула Шарлотта, вспоминая, что с каждой их встречей он будто бы подрастал ещё на дюйм. — Совсем скоро он превратится в статного юношу, и местные барышни будут сходить по нему с ума. — Не могу сказать, что жду этого момента, — её слова прозвучали с лёгкой, едва уловимой тенью. — И так хлопот с ним хватает, я полагаю? — Все дети в своём роде хлопоты, — задумчиво произнесла Мэри, отмахнувшись. — Мне повезло — он редко ищет приключений на свою голову. Всё его естество ныне поглощено радио. — Радио? — Шарлотта приподняла бровь, стараясь изобразить понимание, хотя это была скорее вежливость. — Забавное увлечение для ребёнка. Что могло быть занимательного в этих холодных металлических штуковинах, что издают шипение, треск и бормочут на таинственном языке точек и тире? Её собственное детство прошло среди куда более осязаемых вещей. — И не говори. Я в этих механизмах ровным счётом ничего не смыслю, а мне кажется, наш Аластор уже сейчас понимает в них больше, чем его старая мать… Но если это приносит ему радость? — Ты прекрасная мать, Мэри. — Я стараюсь. И… надеюсь, что смогу оставаться ею ещё очень долго, — она вздохнула, и воздух в комнате словно сгустился и потяжелел. В этих простых словах прозвучало что-то зловещее, словно дурное предзнаменование, нависшее над головами ничего не подозревающих людей. — Уверена, что так и будет, — просто ответила Шарлотта, стараясь не придавать значения внезапной тяжести. — Мне бы хотелось, чтобы у меня была такая мать, как ты. Расти без матери нелегко… я знаю. — Ты и вправду это знаешь, Чарли. Её голос был лишён всякой эмоции, и от этого по спине Шарлотты пробежал холодок, словно в комнате внезапно распахнули окно в разгар зимы. Ледяная отстранённость в тоне заставила её почувствовать себя нежеланной гостьей. Она не понимала, отчего вдруг возникла эта стена. Конечно, она могла быть резкой и бестактной, но никогда не желала зла. Так почему?.. Этого Шарлотта пока знать не могла. Будущее оставалось для неё сокрытой книгой. Но, казалось, его страницы были уже давно прочитаны глазами Мэри. И, возможно, ей так никогда и не суждено было их увидеть. Ибо, как говаривала сама миссис Лоран, кое-что должно оставаться невысказанным и неисследованным. А иное, даже самое сокрытое и запретное, рано или поздно неизбежно попадает в руки тому, кому предначертано, — такова воля Судьбы. Всё предопределено: и тем, кто обречён грешить, и тем, кому суждено нести свой крест. Иного пути для них нет. Тяжёлый кожаный фолиант на коленях Мэри вновь приковал взгляд Шарлотты, словно нашептывая её имя. Словно он был создан для того, чтобы однажды лечь в её руки. Странное, навязчивое ощущение. Всё, что она испытывала — не более чем праздный интерес к диковинке, учёного любопытство к артефакту. Она не собиралась читать его с верой — это было бы безумием. Для этого нужно было полностью лишиться рассудка. Или оказаться в ситуации, где отчаянье заглушает голос разума.

***

В вихре своей жизни Шарлотта не знала мгновения, которое ценила бы больше, чем тихие субботние утра. Эти часы были её неприкосновенным святилищем, где ничто не нарушало покоя, кроме аромата свежесваренного кофе, тающего в воздухе, упругости шёлковых подушек за спиной и шелеста свежей газеты в руках. Истинное благословение — возможность остановиться; и даже в эти драгоценные минуты досуга её практичный ум искал пользу. А что могло быть полезнее свежих новостей — как из Луизианы, так и со всего света? Мир, как всегда, жил своей бурной жизнью. Пока одни господа в смокингах наслаждались миром, подписывая в уютных кабинетах договоры о его продлении, другие — там, далеко, — медленно, но неумолимо раскачивали лодку, поднимая гул, который должен был вылиться в революцию. Революцию, что обещала смести всё старое и даровать равенство. Прекрасная мечта, но Шарлотта невольно задавалась вопросом: сколько же крови должно пролиться, прежде чем сильные мира сего осознают, что подобные идеи, быть может, и не должны обретать плоть? Но мужчины будут сражаться — это их природа. Ей же оставалось лишь благодарить Небеса, что всё это бушевало так далеко от её мирного уголка. Не было резона тревожиться о том, что творится в Гааге или в далёкой, заснеженной России; через океан их не могли достичь ни чужая политика, ни войны. И всё же существовало нечто, способное преодолевать любые расстояния, невидимое и безжалостное. Нечто, что пугало Шарлотту куда больше любых человеческих распрей. Пальцы её внезапно сжали газетный лист, заставив бумагу хрустнуть. Широко раскрытые глаза впивались в заголовок небольшой статьи, затерявшейся на внутренней странице, будто ей не придавали значения. Чума в Сан-Франциско. Подтверждены случаи бубонной чумы. Нет. Этого не может быть. Немыслимо. Как чёрная смерть могла разразиться вновь, да ещё и в таких масштабах, в современном американском городе? Логика врача отвергала это: даже учитывая чудовищную заразность, на такое распространение потребовались бы месяцы! Власти не стали бы скрывать подобное после всего, через что город уже прошёл — после прошлой вспышки, после землетрясения и пожаров, едва не стёрших его с лица земли… …разумеется, стали бы. Чтобы избежать паники. Чтобы уберечь свои кресла от народной ярости. Пусть даже ценой тысяч жизней. Короткая, трусливая и безнравственная стратегия. Обычно она рассматривала бы это как тему для профессиональных дебатов, предмет для холодного анализа на врачебной конференции… Она бы рассматривала её так, если бы не один простой, чудовищный факт. Факт, от которого не спрятаться за маской холодного рассудка. Это означало, что Вэгги в опасности. В смертельной опасности. Дальнейшее помнилось ей смутно, как сквозь туманную пелену. Сознание, перегруженное ужасом, отступило, уступив место вызубренным до автоматизма профессиональным привычкам. Она, должно быть, дошла до телеграфной конторы на улице Канал-стрит, послала срочную депешу, лихорадочно высчитывая часовые пояса и ожидая ответа, который уже знало её изначавшееся сердце. Она помнила, как дрожали её пальцы, когда она принимала из окошка бланк-ответ, и как буквы плясали перед глазами, сливаясь в нечитаемые строки. И помнила леденящую пустоту в груди, когда разум наконец расшифровал короткое, лаконичное подтверждение — этого она не забудет никогда. Но не сам факт был самым страшным. Пока ещё нет. Её дорогая, её бесшабашная Вэгги действительно заразилась, но всё ещё жила. Цеплялась за жизнь со всей силой своего неукротимого нрава. Такая же дерзкая, упрямая и яростная, как всегда. Она жила — а значит, теплилась надежда. И нельзя было терять ни секунды. И вот теперь Шарлотта сидела в вагоне «Южного Тихоокеанского экспресса», несущегося через бескрайние просторы страны к заражённому городу. Испуганная возлюбленная и тревожный врач в одном лице вели в её душе тихую, отчаянную войну. Она должна её спасти. Она обязана её спасти. Она спасёт Вэгги.

***

И в тот раз Шарлотте удалось совершить чудо. Она её спасла. С той самой секунды, как она переступила порог её комнаты, Шарлотта больше не отходила от постели возлюбленной, наплевав на предостережения коллег о смертельной опасности, которую таило каждое её дыхание. Именно эта безумная, с точки зрения медицины, самоотверженность и дала ей шанс сделать то, что не удавалось тем, кто наблюдал издалека, в марлевых повязках и с дезинфицирующими растворами. Днями и ночами напролёт Шарлотта не просто ухаживала — она ассистировала, советовала, применяла свои глубокие знания. Хвала Господу, что когда-то, движимая одержимостью, она избрала инфектологию своей второй страстью; иначе она чувствовала бы себя абсолютно беспомощной. Бесполезной. Силой науки, железной волей и с помощью опытной команды им удалось одолеть невидимого врага, вырвав Вэгги из цепких лап Чёрной Смерти. Казалось, худшее позади. Теперь ей ничего не угрожало. Теперь она была в безопасности. Но время, увы, не повернуть вспять. Нельзя было вернуть её телу ту лёгкость и силу, что были до болезни. Вэгги была измождена, словно выжатый лимон. Тот неукротимый огонь, что когда-то плясал в её глазах, угас, оставив после себя лишь тихую, покорную усталость. Казалось, в ней не осталось ни сил, ни воли противостоять новым ударам судьбы. Ни малейшего желания сражаться — особенно с врагом новым, столь же коварным и невидимым. Шарлотта отчаянно хотела не замечать тревожных признаков — Господь свидетель, она строила целые замки из самообмана, лишь бы не встретиться лицом к лицу с новой бедой. Вэгги вроде бы шла на поправку: жар спал, ужасные бубоны рассосались, судороги оставили её измученное тело. Осталось лишь одно — навязчивое, упорное покалывание в кончиках пальцев, которое со временем переросло в ломоту во всём теле, а затем и в боль, глухую и разлитую. Долгое время Шарлотта списывала это на естественные последствия перенесённой чумы. Но вскоре появились другие симптомы. Вэгги жаловалась, что каждый вдох отдаётся в груди острой болью, будто там растёт осколок стекла. Из-за этого она часто отказывалась от еды, чтобы позже наброситься на неё с жадностью, несоразмерной её хрупкому, почти прозрачному телу. Щёки её пылали нездоровым, лихорадочным румянцем, а по всей коже выступила мелкая сыпь. Даже малейшее прикосновение оставляло на ней тёмные, зловещие кровоподтёки. А потом она начала кашлять. И в платке, прижатом к губам, алели яркие, безжалостные брызги крови. Отрицать больше было невозможно. Чёрная смерть отступила, но её сменила чума белая, чахотка, вцепившаяся в Вэгги своими костлявыми пальцами. И… Шарлотта не знала, что делать. Этот диагноз она боялась больше любого другого. Болезнь, унесшая за века миллионы молодых жизней, и в их просвещённое время почти не поддавалась лечению. Кровопускания и очистительные клизмы всё ещё числились в рекомендациях, но их эффективность была более чем сомнительна, а вред — очевиден. Остальные методы были столь же «действенны» — не более чем коммерция шарлатанов, торгующих ядом и надеждой. Её Вэгги… Она не могла позволить, чтобы её превратили в подопытного кролика для сомнительных снадобий. Но и следовать советам коллег, прописывающих лишь «покой, усиленное питание и горный воздух», она тоже не могла. Это была не стратегия, это — капитуляция. Наименее инвазивным средством мог бы считаться туберкулин. Но на такой стадии он был бесполезен, являясь скорее диагностическим инструментом, да и скандалы вокруг него не утихали. Нет… это не выход. Болезнь пожирала её изнутри, и нужно было действовать радикально. К счастью, её знания и клинический опыт подсказывали ей единственно возможный, отчаянный путь. В те годы методы коллапсотерапии считались радикальным новшеством, хотя были известны уже почти двадцать лет. Врачи старой закалки относились к ним с предубеждением — искусственный пневмоторакс, достигаемый путём введения воздуха в плевральную полость для сжатия больного лёгкого, казался им кощунственным насилием над природой. Признаться, не будь ситуация столь отчаянной, Шарлотта и сама никогда не согласилась бы на это. Но сейчас терять было нечего. Операцию провели лучшие из доступных хирургов, и Шарлотта участвовала в ней лично. Видеть, как скальпель рассекает плоть её любимой, как алеет кровь на стерильных простынях… это было невыносимо. Но она должна была быть там. Она должна была лично контролировать каждый шаг, каждое движение, чтобы исключить любую ошибку. Безопасность Вэгги значила для неё куда больше, чем душевное спокойствие. Самопожертвование? Возможно. Но как она могла оставить её одну в этот страшный час? К счастью, операция прошла без осложнений. Поможет ли это — покажет только время. А сейчас Вэгги нужны были лишь покой и забота. И это Шарлотта могла обеспечить ей сама. Нет, она не позволила бы упечь её в унылый санаторий, как какую-то прокажённую, отлучённую от мира. Нет — она заберёт её с собой. Она выходит её. И она уже знала, где.

***

Одним из многих даров, что даровало ей усыновление в старинную семью, помимо положения в обществе, стало право на два дома. Помимо величественного особняка в шумном Новом Орлеане, отец владел уединённой летней резиденцией в Миндене — скромном городке, затерянном в сосновых лесах на севере Луизианы. Они приезжали туда, чтобы укрыться от удушливого городского зноя и суеты. Вэгги тоже всем сердцем полюбила это место и с радостью сопровождала её. Услышав, что они возвращаются в этот тихий приют, она впервые за долгие недели улыбнулась — в её глазе мелькнул слабый, но живой проблеск былой радости. И если бы не жуткие обстоятельства, Шарлотта разделила бы её счастье. Под её неусыпным присмотром и в ритме размеренной, осторожной рутины Вэгги начала понемногу оживать. Даже ослабленной, прогулки по хвойному лесу приносили ей облегчение; тем более что именно здесь, среди вековых сосен и полевых цветов, они когда-то впервые открыто признались друг другу в любви. Она помнила тот день так ярко, будто это было вчера… Воздух был густым и сладким, напоённым щебетом птиц и смолистым ароматом сосен. Лёгкий ветерок едва справлялся, пытаясь остудить их разгорячённые лица. Они были молоды и полны света, и энергия била из Шарлотты ключом: пока Вэгги предпочитала сидеть на замшелом валуне и наблюдать, она носилась по поляне, танцуя среди зарослей бархатцев и нежных анемонов. Вэгги смеялась, пока Шарлотта, внезапно кувыркнувшись в густую траву, не потянула её за собой. — Чарли! — вскрикнула она, звонко и счастливо, слегка шлёпнув её по руке. — Впредь предупреждай! — И лишить себя возможности увидеть твоё очаровательное лицо в удивлении? Ни за что! — парировала Шарлотта. Вэгги лишь закатила глаз, но сдержать счастливую улыбку не смогла. — Радуйся, что я тебя люблю. Иначе получила бы по заслугам. — Я бесконечно счастлива, — ответила Шарлотта вдруг совсем серьёзно. И в ответ поймала её хитрющий, но до слёз тёплый взгляд. Их губы встретились, и знакомый ток сладкого восторга пронзил её. Сколько бы времени ни прошло, а чувство, будто они всё ещё в самом начале своего медового месяца, не покидало их. Годы не сделали прикосновения её кожи менее волнующими, не притупили трепет, пробегающий по спине от каждого её взгляда… Детали этих воспоминаний Шарлотта прибережёт для себя. Скажем лишь, что они познали друг друга до самой глубины, разделив всё, что только может подарить любовь. И порой Шарлотте казалось: будь у них возможность, они бы непременно устроили себе самый настоящий, бесконечный медовый месяц. Именно это осознание и натолкнуло её на мысль. Да, Шарлотта не могла связать себя с ней узами закона — не в эту эпоху. Но что мешало им дать обет друг другу наедине, как когда-то сделали те две Энн в Йоркшире? — У меня для тебя кое-что есть, дорогая, — прошептала как-то раз Шарлотта, и Вэгги повернулась к ней с любопытством. Но вскоре её глаз округлился в немом изумлении: на ладони Шарлотты лежал изящный золотое кольцо с тёмно-рубиновой яблоней. — Позволишь ли мне быть с тобой — в радости и в горе, покуда смерть не разлучит нас? Сердце Шарлотты ёкнуло под её пристальным взглядом, не находившим мгновенного ответа. Она испугалась, что перегнула, что была слишком поспешной. Уже открыла рот, чтобы сгоряча извиниться, но в этот миг тонкие пальцы Вэгги легли поверх её, направляя кольцо на свой безымянный палец. — Да, Чарли, — сказала она без тени сомнения и улыбнулась той самой мягкой, весенней улыбкой. — Да. И я клянусь быть с тобой всегда. О, какое это было прекрасное, яркое воспоминание! Оно до сих пор согревало её изнутри, как ничто иное; и даже бледное подобие тех счастливых дней было способно разогнать тяжёлые тучи реальности, нависшие над ними. Время, когда они больше не танцевали, а золотое кольцо стало непомерно тяжёлым на её исхудавшей, почти прозрачной руке… И всё же перемена обстановки пошла ей на пользу. Казалось, она и правда медленно, но верно идёт на поправку: если сперва её с трудом удавалось уговорить на недолгую прогулку, то вскоре она уже сама предлагала пройтись подольше. Это было хорошим знаком. Это было обещанием. Это было той самой хрупкой соломинкой надежды, за которую они обе цеплялись из последних сил. Но надежда, как известно, — утешение глупцов. И всего через несколько дней Шарлотте предстояло жестоко убедиться в этом: у безнадёжно больных внезапные улучшения часто означают не выздоровление, а начало конца. Если прежде её состояние было тяжёлым, то теперь оно стало невыносимым. Боль в груди разрывала её при каждом вздохе, выжимая тихие слёзы. Смотреть на эти муки было для Шарлотты настоящей пыткой — будто её собственное сердце разрывали на части без малейшего наркоза. Она отдала бы всё на свете, лишь бы облегчить её страдания. Всё, лишь бы вернуть её. Но разве со смертью ведут торг? Шарлотта привыкла бороться с ней — в этом и заключалась её работа. Но когда на кону оказалась жизнь единственного любимого человека, Тёмный Ангел оказался неумолим. — Пожалуйста, не отпускай меня, моя дорогая… — прохрипела как-то Вэгги, и Шарлотта тут же приложила палец к её губам, умоляя не тратить остатки сил на слова. Смоченной в прохладной воде тканью она вытирала липкий пот с её раскалённого лба, пытаясь хотя бы немного сбить жар. — Я никуда не отпущу тебя, клянусь, — выдавила она, заставляя себя улыбнуться и глотая ком слёз, готовый выдать всё её отчаяние. Она не хотела, чтобы Вэгги видела её слабой. В её положении это стало бы ещё одной болью. Она знала — та бы переживала за неё, даже умирая. И этот её вымученный, неуверенный оскал оказался последним выражением лица, которое она увидела живым в её глазах. На следующее утро Вэгги не проснулась. Она впала в глубокую кому. Лихорадочный румянец угас, сменившись мраморной бледностью, на фоне которой проступали тёмные, почти лиловые синяки. Она была похожа на хрупкую фарфоровую куклу, и Шарлотта в ужасе боялась, что та рассыплется от одного неверного прикосновения. Но она очнётся. Она должна. Она не умерла. Она не умрёт — покуда Шарлотта жива и борется за неё. Она найдёт лекарство. Обшарит весь мир. Потеряет душу, если потребуется. Но спасёт её. Вэгги исчезла для этого мира, но не для Шарлотты. Любимая. Ты вернёшься ко мне. Я не отпущу. Я спасу тебя. И мы встретимся вновь.