Часть 20 Луна

༻ 1908 ༺

Интересно, скольким хирургам довелось познать на собственной плоти острие скальпеля — не случайный порез в спешке, а обдуманное, размеренное рассечение собственной кожи. Это не имеет ничего общего с неуклюжими бытовыми царапинами. Нет — ощущение холодной, отполированной до зеркального блеска стали, медленно врезающейся в плоть, высвобождающей тёплую, живую кровь, — совершенно иное. Больно, безусловно. Но в то же время… освобождающе. Почти опьяняюще. Дарящее наслаждение, которому нет аналога среди существующих наркотиков. По крайней мере, таково её мнение. Шарлотта никогда не была поклонницей опиатов; кофе, коньяк и редкая сигара с избытком удовлетворяли её потребность в стимуляторах. Искать временное забвение в дурмане… это было не для неё. Гораздо ближе ей были решения окончательные. И она его приняла. По крайней мере, медленное погружение в небытие в тёплой воде, окрашивающейся в багровый, казалось ей куда более достойным исходом, нежели та смерть, что она наблюдала. Не то чтобы — захлёбываться собственной кровью, лёгкие наполняются ею с каждым хриплым вздохом. Не то что— задыхаться, чувствуя, как твоё же тело предает тебя, сворачиваясь от невыносимого жара. Не то что— испытывать такую боль, что хочется разорвать собственную грудь голыми руками, лишь бы не сделать ещё один, рвущий всё внутри, вдох. Она надеялась, что её способ причиняет меньше страданий. Но, к несчастью, её срок ещё не истёк. Сознание вернулось к ней, упёршись взглядом в знакомый алый балдахин собственной кровати, а рядом, с лицом, искажённым тревогой, сидела Рози. — Чарли? Господи, слава Тебе Всевышнему, ты пришла в себя! — взвизгнула она, и её пронзительный голос вонзился в сознание Шарлотты, как шило. — Я так перепугалась! Как ты могла пойти на такое?! — Ты ведь не планировала навещать меня сегодня, — холодно констатировала Шарлотта, проигнорировав её вопрос. — Нет, но, видно, Ангелы-хранители направили мои стопы к твоему порогу, дитя моё. Одна секунда, и я опоздала бы… Господи, даже думать страшно… В её глазах стояли слёзы, и, наблюдая за этой бурей наигранных, на её взгляд, эмоций, Шарлотта лишь плотнее сжала губы, запирая внутри собственные слёзы. Она не могла сорваться на этой женщине, чья единственная вина заключалась в том, что она искренне заботилась о своей «приёмной дочери». Винить её было нельзя; хоть именно её вмешательство и разрушило все планы. Но Рози не могла поступить иначе. — Слишком часто ты поминаешь Его имя в последнее время, Рози, — спокойно заметила Шарлотта, возможно, резче, чем предназначенного — Не знала, что ты стала такой набожной. — Отчаянные времена требуют отчаянных мер. Вера даёт утешение, Чарли. — Шарлотта, — поправила она её, чувствуя, что это уменьшительно-ласкательное «Чарли» больше не подходит. Оно звучало слишком беззаботно, слишком по-детски для того, кто заглянул в бездну. — Если бы Бог и впрямь заботился о нас, он не обрекал бы на страдания невинных. Это не промысл Божий, Рози. Это чистая жестокость. Я пыталась верить, что наука способна на невозможное… но и она меня подвела. — Ох, дитя моё… — Рози нахмурилась, и её ладонь мягко легла на волосы Шарлотты. Та не дёрнулась: в этом жесте было что-то от давно забытого материнского утешения. — Должна же быть хоть какая-то точка опоры, во что-то, во что ты можешь верить. Я не заставляю тебя искать Бога, если твоя душа не лежит к нему… но найди что-нибудь. Так жить нельзя. — Именно поэтому я и не собиралась продолжать жить. — Как же больно это слышать… — плечи Рози содрогнулись. — Но это не первый раз, когда такие слова звучат под этой крышей. — Неужели? — Шарлотта с едва заметным интересом приподняла бровь. — Мэри… Мэри тоже говорила нечто подобное. После того как Джон… ну, после того как он пропал все те годы назад, — вздохнула Рози. — Думаю, ей и до сих пор нелегко. Но, возможно, именно она смогла бы помочь тебе сейчас? — Весьма в этом сомневаюсь. — Не отвергай её так поспешно, Шарлотта — тут же поправилась она, поймав её ледяной взгляд. — Ведь, несмотря на все ваши различия… вы очень похожи. Обе пережили крушение всего мира, обе ищете ответы там, где обычный человек видит лишь хаос: ты — в науке, а она… ну, в магии, если можно так выразиться. Попробовать поверить во что-то за пределами видимого мира не повредит. Кто знает? Может, Мэри права. Может, чудеса возможны. И, быть может, чудесам можно научиться. Чудеса. Шарлотта когда-то и сама считала, что творит их скальпелем и знанием. Теперь же она понимала: она всего лишь человек. И есть пределы, которых ей никогда не достичь, как бы отчаянно она ни стремилась. Разве что Рози и Мэри правы? Что если есть иная сила, новая область познания, что таится в тени, стоит лишь протянуть руку?... Какая нелепая, отчаянная мысль! Чтобы она, выпускница медицинской школы, рациональный хирург, всерьёз рассматривала такие фантазии… Она всегда верила в порядок, а не в хаос. В то, что можно постичь разумом, а не в слепую веру. В проверенные процедуры, а не в тёмные ритуалы. Но теперь у неё осталось лишь два пути: окончательно сдаться или попытаться ступить на неизведанную тропу. Первое она уже испробовала. И раз уж она дышит и пишет эти строки, значит, потерпела неудачу, и шрамы на её запястьях будут вечным напоминанием об этом поражении. Повторять попытку она не станет — она уже не уверена, что вправе распоряжаться даже собственной жизнью. Значит, остаётся лишь второе. Попытаться поверить. Если это сможет вернуть Вэгги к жизни…она станет самой пламенной последовательницей. Шарлотта станет верующей.

***

Исчезновение книги повисло в воздухе хижины тяжёлым, удушающим запахом предательства. — Она исчезла. — Что именно? — спросила Шарлотта, заранее зная ответ, но выдавая идеальную маску непонимания. — Книга. Тот манускрипт. Атмосфера в хижине Мэри сгустилась до предела. Её подруга металась по комнате, а взгляд Шарлотты едва поспевал за её нервными шагами, от которых скрипели половицы. — Может, ты её просто куда-то переложила? — осторожно, с подобранной интонацией лёгкого беспокойства, предположила Шарлотта. — Она ведь не могла просто испариться. Такого не бывает, даже если речь идёт о… магическом фолианте. — Я ведь не сказала, какая именно книга пропала, Чарли. Шаги Мэри замерли. Время для Шарлотты остановилось. Невольно выдала себя. Опасная оплошность. Нужно было найти объяснение — быстро, безупречно убедительное. Думай, Шарлотта, думай. Ты не имеешь права ошибиться в самом начале. Ты лучше этого. — Значит, угадала, выходит, — бросила она с нарочитой легкомысленностью, махнув рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, хотя внутри всё сжалось в ледяной ком. — И несложно было догадаться, Мэри. Только к своим древним рукописям ты относишься с таким благоговейным ужасом. И я тебя понимаю… материальная ценность у них, должно быть, немалая. — Их ценность — не в золоте или пергаменте, Чарли. Вор-обыватель прошёл бы мимо, не поняв, что держит в руках. Меня тревожит иное. В неверных руках этот манускрипт… это инструмент абсолютного разрушения. Он принесёт столько безумия, столько боли, столько смертей… Предостережение в её голосе вызвало ледяную дрожь вдоль позвоночника Шарлотты. Совесть уже кричала в ней немым отчаянным криком, который будет эхом отзываться долгие годы. Но Шарлотта заглушала его. Годы наблюдений в оперном театре за великими актрисами наконец нашли своё применение. — Куда вероятнее, что ты сама убрала его подальше от посторонних глаз и просто забыла, где именно, — заявила она ровным, почти скучающим тоном. — Разве не об этом ты твердила последние дни? Помнится, сама говорила, что пора бы запереть его подальше. — Да. Удивительное совпадение, что исчез он сразу после того, как я озвучила эти мысли при тебе. Только при тебе. Никому больше. — Ты что, обвиняешь меня, Мэри? Это же абсурд, — воскликнула Шарлотта с идеально сыгранным возмущением, отводя взгляд. — Тебе отлично известно, что я не питаю никакого интереса к твоей магии. Для меня это всё — нелепые суеверия невежественных людей. — Возможно. Но ты много раз умоляла позволить тебе взглянуть именно на этот манускрипт. Твой интерес к нему был… особенным. — Просто праздное любопытство учёного. Неужели я стала бы идти на кражу ради такой ерунды? — Наверное, нет… — нахмурилась Мэри, прикусив губу и задумчиво опустив глаза. Тень сомнения дрогнула в её чертах. — Возможно, это моя паранойя… или мой малыш снова порылся в запретных сундуках. Он любопытен, как котёнок, несмотря на все мои запреты. — Детей стоит воспитывать в строгости, спору нет, — она коротко, сухо усмехнулась, молясь, чтобы голос не дрогнул. — Но не будь с ним слишком сурова. Он ведь ещё дитя. Он не ведает, что творит. — Он всего лишь ребёнок, это верно, — кивнула Мэри, закрыв глаза, будто внезапно уставшая мудрая старуха. — В отличие от взрослого, который обязан понимать, что нельзя совать руки в огонь, не зная, как его укротить. В этом и есть красота беззаботного детства. Жаль только, что оно так скоротечно… Она вздохнула, и вновь посмотрела прямо на Шарлотту — взглядом усталым, печальным, полным глубокого, запрятанного разочарования. Как будто она знала. Как будто видела насквозь все её жалкие попытки солгать и читала страшный финал этой истории, который та писала сама для себя. А Шарлотта в этот момент думала о манускрипте, что покоился под замком в её кабинете. О тяжести переплета,которую её руки держали прошлой ночью и которая теперь давила на совесть, как надгробный камень. Знала ли Мэри правду? Чувствовала ли её сквозь пространство? И если да — почему не остановила? Почему не вырвала книгу из её рук силой? Ведь должна была. Но теперь, когда у неё в руках оказалось то, что дарует власть над самой смертью… Она не отпустит. Ни за что.

***

Книга… она потрясла Шарлотту до самого основания. Её обветшалые страницы, испещрённые выцветшими чернилами, оказались вовсе не сборником деревенских заговоров. Ни бреда фанатиков, ни пустых суеверий. Перед ней лежала методика. Жёсткая, выверенная, пугающе логичная система. И, написанная на латыни, она с первых же строк перенесла её в лекционные залы университета. Манускрипт был создан образованнейшими умами своей эпохи — лучшими из лучших, скрывавшимися в тени догматов. Эпохи, которую принято считать временем застоя, но напрасно: именно тогда зародились первые госпитали, аптеки, были написаны первые смелые анатомические трактаты. Это было… грандиозно. Она проваливалась в чтение, с головой уходя в строки, что разворачивали перед ней новую, немыслимую вселенную. Каждая процедура, каждый ритуал описывались с дотошностью учёного-педанта, с объяснениями, зачем именно тот или иной шаг необходим и что произойдёт при его нарушении. Шарлотта ждала хаоса. А нашла — пугающе совершенный порядок. — Видишь, Вэгги? — шептала она, обращаясь к неподвижной фигуре в стеклянном саркофаге, где та покоилась в анабиозе, сохраняемая странными растворами. — Есть путь. Есть то, что я ещё могу сделать. Это… это может сработать. Судьба сама привела меня к этому. Всё было предначертано, любовь моя… Она перелистывала хрупкие страницы, минуя рецепты приворотных зелий, заклинания на разлад, способы заполучить лодку или коня. Разнообразие применение было почти комичным; зачем тратить запретные знания, чтобы получить приглашение на званый ужин? И наконец, она нашла его: раздел о величайшем таинстве. Связывание души с телом, исцеление неизлечимого, возвращение мёртвых. Эта часть была куда мрачнее, детальнее и… требовательнее. Ритуалы были сложны, они требовали невероятной подготовки, стерильной точности в каждом движении. Требовали мастерства виртуоза. Но Шарлотта всегда стремилась к величию. Однако дело было не только в умении. Ключевое условие требовало применения её главного дара.Только руки хирурга, знающие анатомию до мельчайших деталей, могли… извлечь необходимое, сохраняя органы живыми. Живыми. Человеческие органы. От живых людей. Шарлотта с силой прикусила губу, переворачивая страницу. Смогла бы? Осмелилась бы? Переступила бы через всё, во что верила, через клятву Гиппократа, чтобы отнять жизни — ради спасения одной-единственной? Но разве не такова высшая, неозвученная истина медицины? Кто-то всегда умирает, чтобы другие жили. Мать жертвует собой в родах — ребёнок получает шанс. Солдаты кладут жизни — чтобы их семьи жили в мире. Одни жизни всегда ценнее других. Это горькая правда, которую понимает каждый мыслящий человек, даже если яростно отрицает её. Одних не хватится никто — ни общество, ни близкие. Бросовые. Никому не нужные. А её возлюбленная… её Вэгги была всем. Яркой, гордой, идеалисткой, чей внутренний свет озарял всё вокруг. Она стоила сотни таких жизней. Ради неё… да. Это было оправдано. Это был акт высшей справедливости. Но условия ритуала были ещё строже, ещё изощрённее. Жертвы должны были иметь глубокий символизм.Умереть должны были не случайные люди, а те, кто олицетворял собой определённые аспекты жизни заклинателя. Каждая часть её собственной жизни должна была быть принесена в дар как плата. Жертва знаний. Жертва богатства и влияния. Жертва любви. Любви? Она горько усмехнулась. Какая насмешка! После того рая, что был ей дарован с Вэгги, другой любви она не познает никогда. Её сердце умерло и превратилось в лёд в тот день, когда замолк её смех. Как она может пожертвовать тем, чего у неё больше нет и не будет? Недочёт в ритуале. Об этом она подумает позже. Сначала — доказательства. Проверка. Шарлотта не собиралась совершать чудовищное, не имея железных гарантий. Как истинный учёный, сперва она должна была поставить контрольный эксперимент. К её облегчению, простейший из описанных ритуалов оказался доступен: установление связи с тем, кто за гранью. Пара чёрных свечей, горсть земли со старого кладбища, несколько ядовитых растений из рода паслёнов. Очищающая соляная ванна, к слову, оказалась весьма приятной. Она скрупулёзно вывела мелом магический круг, сверяясь с иллюстрацией, зажгла свечи, истолкла травы в ступке и подожгла их. Голова тотчас закружилась. Комната поплыла, закружилась в вихре. И она услышала его.Тот самый, такой родной и любимый смех. — Вэгги?! — вскрикнула Шарлотта, пытаясь поймать взглядом ускользающие очертания, пока стены плавились в звенящем тумане. — Дорогая, это ты? — Я скучала… — донёсся голос, будто из-за плотной завесы. — И я! Я так по тебе скучала… Не бойся, прошу тебя. Я спасу тебя. Я верну тебя… — Не отпускай… никогда не отпускай… — Обещаю, любимая. Клянусь своей душой. Я не остановлюсь, пока не верну тебя. Я обещаю. Воздух в комнате сдвинулся, ласково коснувшись её щеки, словно невесомая ткань тех самых пышных юбок, в которых Вэгги так любила кружиться. Шарлотта протянула руку, жадно пытаясь ухватить это мимолётное ощущение. Иллюзия, дух, наваждение — неважно. Это было чем-то. Это была надежда. Это было доказательством. Любовь — платоническая и романтическая — принадлежала ей одной. Те узы, что сплелись между ними с самой юности, не повторятся больше ни с кем. И она знала теперь с леденящей душу certainty: жертвы будут принесены. И… она уже точно знала, с чего начнёт. С самой совершенной,самой логичной жертвы. Жертвы знаний.

***

Она не ушла без борьбы. Без яростного, отчаянного сопротивления, которое превратило неизбежное в невыразимо мучительное и кровавое действо. Шарлотта, безусловно, была сильнее — врач-хирург, чьи мышцы привыкли к долгим часам у операционного стола, против хрупкой травницы. Исход был предрешён. И всё же Мэри боролась — с осознанием, выжигающим душу: из этой запертой хижины живой выйдет только одна из них. Шарлотта была почти уверена: Мэри знала. Непонятно, было ли это интуицией, даром предвидения или же её собственная вина заставила читать угрозу в каждом её взгляде — но она могла поклясться: Мэри её ждала. Предвидела свою судьбу. И, возможно, судьбу той, что сейчас стояла перед ней с ножом в руке. Возможно, она всё ещё надеялась, что её можно остановить. Царапины, оставленные её ногтями на руках Шарлотты, были так глубоки, что та едва ли надеялась на то, что они заживут бесследно. В иное время это заняло бы её мысли — но не сейчас. Сейчас было только напряжение каждого мускула, единственная, всепоглощающая цель. Шарлотта привыкла работать под давлением, к спешке, к медному запаху крови, к боли — причиняемой и сдерживаемой. Анестезия не всегда срабатывала, она знала это лучше кого бы то ни было. В этом не было для неё ничего нового. И всё же — бороться с женщиной, которую она когда-то называла другом, слышать, как под их телами трещат корешки старинных фолиантов, звенят разбиваемые банки с сушёными травами, с грохотом катятся по полу свечи… Всё это ощущалось иначе. Адреналин не давал той хрустальной ясности, что царила в операционной; хирургическая точность, её главная гордость, куда-то испарилась. В голове стучало лишь одно: обездвижить. Оглушить. Удержать. Иначе всё пойдет не по плану. И она сделала это. Мир Мэри оборвался в одно мгновение — когда лезвие вонзилось в её грудь один, второй, третий раз… больше, чем было необходимо. А затем — резкий, тупой удар рукояткой по затылку. Последнее, что она услышала — глухой стук её тела, безвольно падающего на заскрипевшие половицы, безжизненного и уже обильно пропитанного кровью. Для многих на этом бы всё и кончилось. Но Шарлотта знала: такие раны редко убивают мгновенно, если не задето сердце. У неё было несколько часов. Достаточно. Переведя дух, она повторила всё, что вызубрила, с маниакальной точностью. Нарисовала мелом круг. Смешала глину с кровью. Сплела прядь волос Вэгги с прядью Мэри — симбиоз душ, живых и мёртвых. Надела кольцо, снятое с холодного пальца возлюбленной, на палец умирающей — мост между мирами, заклинание и печать. Слова лились сами собой, как учил манускрипт, но наполняли её не силой, а сомнением. Чудовищным, разъедающим изнутри. Не была ли вся эта церемония всего лишь жестоким, бессмысленным фарсом? Но она не могла позволить себе усомниться. Она должна была верить. Так говорила Мэри. Вера. Вера во что угодно, только не в пустоту. В её улыбку. В блеск её глаз. В её последнюю просьбу: не отпускай. Она сможет. Она должна. Она спасёт её. Цена? Душа. Чужая жизнь. Её собственная сущность. Всё, что делало её Шарлоттой. Ничтожная плата. Лезвие рассекло кожу на груди Мэри; алая тёплая струя потекла по рёбрам, впитываясь в потрёпанные доски. Запах железа ударил в ноздри, но не вызвал ни малейшей дрожи. Истинное зловоние должно было прийти позже, когда в ход пойдёт пила и доберётся до кости. Но зрелище сердца, бьющегося в раскрытой грудной клетке, не шло ни в какое сравнение ни с чем. Поэты воспевали его стук, но ни один не слышал этого влажного, могучего ритма вблизи, не видел, как оно пульсирует и сжимается в вечном танце жизни. Почти вечном. Одно точное движение скальпеля — и всё. Артерии рассечены, сердце вырвано наружу, горячее, живое, трепещущее в её окровавленных ладонях. Величественно. Шарлотта поместила орган и другие необходимые части в приготовленный сосуд, подожгла их. Тихое потрескивание горящей плоти напомнило уютное потрескивания камина в зимнюю ночь. Дым смешивался с горьковатым ароматом трав, слегка заглушая сладковато-приторную вонь. Кровь ручьями стекала с её рук, заливая трещины в полу, размывая тщательно выведенные мелом линии. Она надеялась, это не повредит ритуалу. Но потом… новый запах. Чужой, едкий, непрошеный. Сера. Огонь. Свеча, опрокинутая во время борьбы, всё это время тлела в углу, и теперь пламя, наконец, добралось до сухих драпировок и полок с травами. Она заметила его слишком поздно. Дым забивал горло, слепил глаза, ядовитый кашель рвал лёгкие. Она понимала: ещё несколько минут — и всё будет потеряно. Уйти. Нужно было уйти сейчас. Схватить самое ценное и бежать. Может, огонь даже станет её союзником — очистит место преступления, уничтожит все следы. Но она не уничтожила главного свидетеля. В щели дверцы старого шкафа, в густых клубах дыма, сверкнули два огромных глаза — золотисто-янтарных, до боли знакомых. Глаза ребёнка. Её ребёнка. Он всё видел. Всё. И её — тоже. В клубящемся полумраке Шарлотта различала, как он мелко дрожал, съёжившись в темноте, губы были искажены беззвучным криком, застрявшим где-то глубоко внутри. Немая мольба. Животный страх. Совершенная безысходность. И всё же — он был бесполезен. Ни для обряда, ни для неё. Лишь угроза. Лишний рот, который может всё рассказать. Разум холодно подсказывал: убить. Быстро, безболезненно. Но добраться до него уже не было возможности — огонь пожирал балки, потолок с грохотом начал рушиться. Огромная горящая балка с треском обрушилась рядом, отсекая путь — этого было достаточно, чтобы принять решение. Пусть. Пусть сгорит здесь же, вместе с матерью. Страшная смерть. Даже врагу не пожелаешь. Но она не была врагом. Она была целителем. Спасителем. И всё же Шарлотта развернулась и оставила ребёнка в огненной ловушке. Дым слепил и душил, голова кружилась. Спасти уже ничего было нельзя — ни кольцо, ни ритуальную куклу, ни свой скальпель. Всё досталось ненасытному пламени. Всё. Первая жертва оказалась напрасной. И, возможно, именно последний, крошечный осколок человечности в её душе заставил её безумно надеяться — вопреки всякой логике — что мальчик каким-то чудом выжил. Что выжили и её бесценные реликвии. Всё будет хорошо. Я смогу. Я спасу её. Всё будет…

༻ 1916 год, 8 апреля ༺

— Вы живы?! Голос позади прозвучал взволнованно, почти испуганно. Шарлотта ответила лишь глухим, сдавленным стоном, когда волна адской боли от пулевого ранения в икру наконец накрыла ее с полной силой. Такого поворота событий она определенно не планировала, отправляясь в лес за травами для вечерних обрядов. Теперь эти планы, как и многие другие, пришлось отложить. Даже беглого взгляда на рваную, истекающую кровью рану хватило, чтобы понять: повреждение серьезное. Она попыталась приподняться на локте, но тело не слушалось, и она бессильно рухнула на влажный, поросший мхом грунт. Ее нападавший, по иронии судьбы, жестокой и странной, стал и спасителем. Когда он метнулся к ней, и расстояние между ними сократилось, странность ситуации достигла апогея. Неужели это… он? Судьба и впрямь решилась на столь дерзкий ход в их извращенной игре? Новый Орлеан не такой уж и большой город, но каковы шансы встретить именно его, да еще и при таких обстоятельствах? Как бы невероятно это ни было, Шарлотта не могла отрицать очевидного: она узнала эти глаза. Не просто золотые, а словно выплавленные из самого солнца, — теперь они смотрели на нее с неподдельной тревогой. Глаза того самого мальчика, что вырос в высокого, крепкого мужчину. Он все так же казался немного неловким, едва не запнувшись о собственные ноги в порыве помочь. Все такой же… до глупости очаровательный. И, что поразительнее всего, он, похоже, не узнал ее. Узнай — он бы не бросился на помощь. Нет, он бы прицелился снова, на этот раз тщательнее, и пустил пулю прямо ей в лоб. Но он этого не сделал. В его взгляде не было ни капли осознания, лишь растерянность и испуг за случайную жертву. Как любопытно… Амнезия? Вполне вероятно. Детская психика, столкнувшаяся с непереносимым ужасом, часто находит спасение в забвении. А то, что случилось с ним в детстве, без сомнения, было травмой сокрушительной силы. Вид его вызвал в ней целую бурю противоречивых чувств. Прежде всего — острую, едкую вину. Ведь это она разрушила его жизнь, разменяла ее на призрачный шанс спасти другую. Но следом за виной пришло и странное облегчение: по крайней мере, внешне он выглядел вполне благополучно. Одежда скромная, но чистая и опрятная. И сам факт, что он мог позволить себе охотиться… Будь он, как многие сироты, выброшенным на дно жизни, он бы влачил жалкое существование где-нибудь на доке или фабрике. К тому же встреча с кем-то, хоть как-то связанным с ее прошлым, была редкой удачей. Когда-то он был просто милым ребенком ее подруги, забавлявшим ее своими рисунками и серьезной не по годам манерой говорить. Теперь же он стал живым напоминанием о тех, более светлых временах. Особенно учитывая, что он ничего не помнил. Разве такая встреча могла быть простой случайностью? И тут ее осенило. К тому времени она принесла все необходимые жертвы. Всех… кроме одной. Главной. Жертвы любви. После всего, через что она прошла, позволить себе сблизиться с кем-то было мучительно трудно. Шарлотта почти насильно заставляла себя быть открытой. За долгие годы она предпринимала попытки, но все они разбивались о лед ее собственного сердца или низменность тех, кого она выбирала. Ближе всего к цели она была, пожалуй, с тем баварцем, но он оказался эгоистичным циником, не способным на настоящую любовь даже перед лицом полного краха. А вот Аластор… Она не испытывала к нему неприязни с самого начала, и это уже было неплохим фундаментом. Несмотря на более чем бурное начало их взрослого знакомства (он ведь только что выстрелил в нее, и это была отнюдь не стрела Амура), он показался ей добрым. Мягким. И, что немаловажно, чертовски привлекательным. Если рассуждать холодно и цинично, его шансы подойти для ритуала были куда выше, чем у любого случайного прохожего. А если все пойдет не по плану… Хотя бы его общество будет напоминать ей о прошлом, которое она когда-то любила. Может ли этого быть достаточно? Пусть не идеальное соответствие канонам обряда, но близко к тому. Возможно, если она заставит его полюбить себя, а сама почувствует привязанность через память о тех днях, когда он был частью ее прежней жизни… Может, удастся обмануть древние правила? Если нет — погибнет невинный человек. Она не хотела губить невинных… но у нее не оставалось ни времени, ни выбора. Мысль о том, что она цинично использует человека, чью жизнь уже разрушила, спекулирует его беспамятством, их разницей в возрасте… вызывала у нее тошнотворную волну самоотвращения. Но разве она не отринула обычную мораль уже давно, переступив черту ради куда более страшных вещей? — Ну, могло быть и лучше — проговорила он сквозь зубы, натянув на лицо слабую, страдальческую улыбку. Ее взгляд встретился с его, золотым и полным искреннего беспокойства. Внутри все сжалось от предчувствия грядущей боли — и не только физической. — Но, полагаю, и похуже — тоже.

༻ 1916 год, 30 октября ༺

Но всему приходит конец — как и этой неделе, этому месяцу, этим двум годам. Время неумолимо утекало сквозь её пальцы, и Шарлотта больше не могла позволить себе роскоши медлить. Её бездействие не приближало её к цели ни на йоту. Требовался другой путь — и найти его нужно было, пока в её душе ещё теплились последние искры сил. Близость к Аластору ясно показала ей: она неспособна поднять на него руку. Неспособна убить. Разве что в самый последний миг, когда не останется вовсе никакого иного выхода. Но даже тогда… она не была уверена. Как можно было причинить ему вред, когда он спал рядом так безмятежно? Даже узнав о тёмном прошлом, что тянулось за ней шлейфом, он не оттолкнул её. Это было… глупо, пожалуй. До смешного наивно и, что важнее, — смертельно опасно. Ведь Шарлотта была полной противоположностью тому образу, что сложился в его голове. И всё же она не могла разрушить его веру в неё — ведь тогда рухнули бы все годы её титанических усилий. Впервые за долгие годы она оказалась в настоящей ловушке без выходов. Она не знала, что делать. Не знала, к кому обратиться за советом, где искать ответы. Отчаяние копилось, сгущаясь в душе чёрной, ядовитой смолой. А в отчаянии она, как и любой смертный, совершала ошибки. Но в отличие от других, её промахи всегда имели высочайшую цену — жизнь или смерть. Такова была её участь. Её проклятие. Каждую свободную минуту она проводила в библиотеке, снова и снова перебирая старые манускрипты, вгрызаясь в пыльные фолианты в поисках замены, подмены, малейшей лазейки в условиях ритуала. После стольких лет поисков казалось невероятным упустить хоть что-то, но теперь её решимость горела яростнее, чем когда-либо. И вот… возможно, ей улыбнулась удача. В тёмных искусствах человеческие жертвы играли ключевую роль, и каждая часть тела имела свой сакральный вес и значение. Источник органов также был важен: мелкие животные подходили для простых обрядов, но чем сложнее и запретнее было заклинание, тем могущественнее должны были быть дары. Человеческие же жертвы всегда были вершиной, но и среди них существовала своя иерархия. На её пике стояли особые люди. Альбиносы. Как врач, Шарлотта прекрасно знала — это всего лишь генетическая аномалия, мутация, лишающая пигментации кожу и волосы. Но в оккультных науках они почитались как существа, отмеченные самой Судьбой, живущие на грани миров. Их принесение в жертву могло стать тем самым ключом. Возможно. И тогда её осенило. Брат Аластора. Энтони. Она не питала к нему личной неприязни. Его размашистая, шумная натура порой утомляла, но иногда в этом был свой инфантильный шарм. Для Аластора он был дорог, и только поэтому она терпела его общество. Называть их братьями было, пожалуй, слишком громко — скорее, они были друзьями, сросшимися с детства. Эту связь она понимала. Отрицать её было бы лицемерием. Но его личная ценность была ничтожна по сравнению с возможностью использовать его жизнь для спасения Аластора. Ради его будущего. Она бы обменяла их без тени сомнения. Но… в самый последний момент её рука дрогнула. И этой слабости оказалось достаточно, чтобы совершить роковую ошибку. Она не проверила место как следует, не убедилась в полном уединении, в отсутствии лишних глаз. И когда лезвие блеснуло у его горла — нашёлся свидетель. Какое ироничное, жалкое совпадение: именно тот немецкий аристократ, которого она пощадила в баварских лесах. Увидеть его здесь, в этот самый миг… Она должна была давно выжечь в себе остатки сомнений и жалости. Но не сделала этого. И, возможно, это было к лучшему. Потому что когда нож выскользнул из её онемевших пальцев, до неё наконец дошло: она едва не совершила непоправимое. Это не спасло бы Аластора. Всё, что она приобрела бы — его вечную, всепоглощающую ненависть за то, что она отняла жизнь того, кто был ему дорог. И даже её запоздалая остановка не спасла её от Его взгляда. Тёмные, бездонные глаза Вэгги. Полные немого ужаса и окончательного, бесповоротного разочарования. Нет, нет, нет, нет! «Почему ты не понимаешь, что я пытаюсь спасти вас обоих? Почему ты не видишь, что у меня нет иного выбора? Почему ты не понимаешь, что для меня это такая же пытка?» Бегство. Вечное бегство. Ни отдыха, ни передышки. Даже её собственное тело начало сдаваться, всё чаще отказывая под гнётом усталости и стресса. Решение должно было быть принято. Но у неё ещё оставалась кроха времени. Всё это время Шарлотта отдавала поиску. Решению. Спасению. Решение. Решение. Решение. Почему же всегда есть лишь мучительные поиски, но не находится самого главного — ответа? Шарлотта не могла позволить себе потерять никого из них. Не могла сделать этот выбор. Не раньше, чем её прижмут к стене окончательно. А пока… она уйдёт. В Новом Орлеане для неё оставалась лишь отсрочка перед неминуемой развязкой. Пусть же Судьба хранит его в своих ладонях. Пусть она будет к ним милостива.