Часть 3

      

Апрель, 1997 год

— В общем, у меня есть новость, которая важнее всего, чем ты сейчас занимаешься. — Ого. Удиви-ка меня? — Рико, блядь, мне сейчас несмешно. — А я разве смеюсь? — Ты лыбишься так, что у меня сейчас твои слюни из трубки потекут! Фу, блядь, чем ты там занят? — Ничем особенным, — Энрико закурил. Он почти стек по своему креслу, задрал голову на его спинку и вяло перебирал стопки с «конспектами» на краю стола. — Все самое важное на сегодня закончено. Как погода… где ты сейчас, кстати? — Я в Риме. И погода тут — обосраться какое ненастье. Максвелл нахмурился. Всю его расслабленность как рукой сняло. Последние три месяца из Ватикана поступали исключительно вежливые уточнения без единой гневной тирады. Было одно вежливое письмо из Дублина, в котором отец Макнамара сетовал, что старшие товарищи совсем их позабросили, но это ничего, ведь у них в Ирландии стало чуточку спокойнее. Отсутствие внимания со стороны Херонимо было куда большим плюсом, чем хотя бы одно письмо от него, если уж Церковь милостиво разрешила ему «разобраться» со всей этой демонической головоломкой, от него требуется только… Результаты? Они хотят их настолько скоро? У кого там земля горит под ногами? — Говори, — насупился Энрико. — Это наш большой друг Херонимо недоволен моим последним отчетом? — Прекрати хоть на полминуты думать о своей жопе, Рико! — Хайнкель взорвалась так неожиданно и громко, что Максвеллу пришлось спешно отвести телефон от своего уха. Он так и продолжал ее слушать — на фут от своей головы, потому что орала она просто оглушительно. — Весь мир вокруг тебя вертится, кретин, все спешат и падают, лишь бы тебя в зад поцеловать или еще куда! Ты, блядь, совсем от мира оторвался! — Я об этом мире больше не узнаю, если ты продолжишь так же орать и ничего не объяснять, — прикрикнул Максвелл, пытаясь до нее достучаться. Кажется, получилось. Хоть и не сразу: он услышал сперва отчетливое щелканье зажигалки и короткий всполох табака в сигарете, потом бульканье, быстрое и паническое. Он с подозрением посмотрел на динамик: что-то было сильно, очень сильно не в порядке. Он видел Хайнкель настолько нервничающей всего один раз в жизни, и это было… — Хайни, — произнес он вкрадчиво, пытаясь достучаться до паникующей сотрудницы, — Хайни, что случилось с отцом Андерсоном? Вместо ответа она яростно, почти рыча, разрыдалась. Хайнкель плохо давались такие эмоции: она могла, умела, любила выхохотать свою боль, обшутить ее, выкричать и даже вырвать из своего тела с корнем. Она умела и даже любила быть безжалостной к себе, Максвелл до сих пор помнил, как она однажды попала в лазарет, у него на глазах. Худенькая, на просвет тонкая девчонка, ей и четырнадцати еще не было, ее волокли мимо Максвелла на носилках. Рука ее свесилась до самой земли, окровавленные подрагивающие пальцы ее скребли мелкие камни. Энрико тогда был совсем шкетом, и он застыл, глядя на то, как безумно, с перекошенным лицом, она хохочет, запрокидывая посиневшее, с черными жилами, горло. «Попала под шальную шрапнель на теракте», — так это ему кто-то объяснил. Потом оказалось — бросилась прикрывать собой какую-то епископскую жопу, не думая совсем, на голом инстинкте. Она была лучшей воспитанницей отца Андерсона. Лучшей — и поэтому она совсем не понимала, как испытывать скорбь и жалость. Она даже нежной умела быть — особенно со всеми своими подружками. Но свой страх, свое горе ей проще было выколотить из себя, вырвать зубами — Энрико это видел однажды. Когда она плакала, точно так же, как сейчас, и рыча от злости, колотила себя по лбу рукоятью собственного пистолета, не понимая саму себя, ненавидя себя за это. — Хайни, ты со мной? — напряженно спросил он в трубку. — Да-а-а-а, — почти провыла она в ответ. Знакомо, очень знакомо. Интегра убивалась по своему отцу точно так же, с тем же неисчерпаемым, казалось, запасом горя. — Что с ним случилось? Говори, — она слегка пришла в себя, он услышал это по дыханию. На приказы воспитанница Цеха в ней реагировала быстрее, чем смешливая наемница. — Ему пришили это идиотское дело о педофилии. Ему — и еще двум десяткам «Киф». Даже «свидетелей» и «пострадавших» в протоколах дела нет. Господь, какая ж несусветная, дикая чушь! — Чушь, — напряженно согласился Максвелл. Всякий раз, как он думал или вспоминал об этом человеке, сердце его делало кульбит. Этот ужас был в нем выпестован, вскормлен осторожной частью его натуры, наказывавшей держать себя бдительней рядом с психами. Именно на примере отца Александра маленький Энрико понял, кто такие настоящие сумасшедшие, и страх перед ним был чем-то вроде страха перед темнотой или собаками у других людей. Безотчетный, глубинный и непреодолимый. Энрико с трудом сдерживал дрожь, глядя на улыбку этого человека, слушая его спокойный, вдумчивый голос. Под всем его ненапускным благочестием скрывалась та оголенная и жуткая суть веры, которая побуждала матерей кидать своих младенцев в огонь, лишь бы они не доставались нечестивцам. Отец Андерсон прекрасно ориентировался в Законе Божьем, вот кому бы подискутировать с Артуром Хеллсингом о взгляде современных католиков на дьявольскую природу, относительность творения и восприятия библейских текстов как моральных метафор и наказаний античным жителям Рима. Он мог часами об этом говорить. Даже понимать умом. Но только не сердцем. Он был одним из самых жутких порождений Инквизиции, возможно — самым фанатичным. И в свою очередь порождал он исключительно подобных себе. Их вера до чертиков пугала такого человека, как Энрико: вдумчивого в своей вере, готового общаться с ней и даже идти на некоторые компромиссы. Наверное, не было бы слишком большим преувеличением сказать, что Энрико ненавидел отца Андерсона. Но несмотря на эту ненависть даже ему была понятна абсурдность подобных обвинений: как бы это ни прозвучало, отец Андерсон действительно очень любил своих воспитанников, всех до единого. Просто любовь его была такой же чудовищной, как он сам. Закаляющей, безжалостной, порой убийственной. Но это была любовь, а не мерзость — по приютам всякое случалось, и кое-чему Энрико сам был свидетелем. И отец Андерсон себе такую мерзость не то что не позволял — она бы ему в голову не пришла. Он никогда не играл на чужом доверии, он всегда бил (и избивал) честно и открыто. Пакость какая. — Под него лично Херонимо роет или как? — Лично Херонимо просто не вмешивается в расследование! Лично Херонимо просто наплевать! Ну да, вполне в его духе. С чего бы Великому Инквизитору сдался какой-то мелкий служащий не самого интересного Отдела. Отец Андерсон никогда не рвался делать карьеру, он так и застрял на самой низшей ступеньке иерархии, и она полностью его устраивала. Такие, как он, и были настоящим оплотом Инквизиции — тихие во всем, что касалось их положения, неприхотливые, смиренные. Напрашивался вывод, что кто-то под шумок сводил с Учителем старые счеты. С Учителями — разбираться, кто там попал под горячую руку, а кто получил свое всерьез, Энрико было совершенно неинтересно. Признаться, он и вовсе предпочел бы прикрыть глаза и отвернуться: отец Андерсон, по чести, заслуживал все, что с ним происходило… ну, если смотреть на этот аспект их деятельности эмоционально. Рационально подойти к этому вопросу Энрико просто не мог. Не в этом случае — пусть кто-нибудь другой ответит, как иначе ковать клинки для Инквизиции. Ему просто хотелось порой, чтобы отца Андерсона кто-нибудь удавил. Или чтобы он просто исчез. И лучше бы ему не думать об этом в разговоре с Хайни так отчетливо — она явно насторожилась. Он почти услышал, как она поджимает губы. И требует от него ответа, который ее устроит. — Мне жаль, — Энрико попытался прозвучать искренне. — Как его здоровье? — Здоровье его в полном порядке, — ответила Хайнкель напряженно. — Насколько мне известно. Ты же понимаешь, что это не просто исторжение из сана? Что у нас так вопросы не решают? — Разумеется. — Тогда сделай что-нибудь. О, это не голос каприза, не слезливое требование истерики — Хайнкель ему почти угрожала. Какой хорошо знакомый тон. И как бы ей объяснить получше… — Хайни, это не вполне выполнимо. — Не вполне выполнимо — что? — спросила она ядовито. — Поднять свою жопу и сделать что-то полезное? — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. — Я прекрасно понимаю, что для католика трахнуть протестантского мага — вот это невозможно. — Ори еще громче, тебя пока в Венеции не услышали. — Да как будто хоть кому-то не насрать, кого и сколько ты там трахаешь! Развлекайся, Рико, развлекайся — пока все можно! — она засмеялась низко, почти дьявольски. — Пока кто-нибудь не решит тебе это припомнить. Пока ты не оступишься. А ты точно оступишься, Рико, если ты себе позволяешь подобное и не оборачиваешься слишком часто. Между ними повисла неприятная тишина. Признаться, слишком часто это стало происходить в последнее время. — Это угроза? — спокойно спросил Энрико, барабаня пальцами по столу. — Или шантаж? Ты определись, Хайни, я готов любой вариант отработать. Дружба многое может стерпеть, но вот это чересчур даже для инквизиторов. Хайнкель, кажется, поняла это, потому что он нутром почуял ее раскаяние и даже душевную боль. Она ведь прекрасно знала, что не стоит задевать его этим, что он чувствует к Интегре и что ради нее он тут который месяц выкручивается. Она даже делала вид, что смирилась с этим, потому что в глубине души желала Максвеллу какого-нибудь более понятного и привычного добра. Из всех воспитанников отца Андерсона он единственный, пожалуй, был способен на нормальные чувства. Насколько это возможно, конечно. Знала — и все-таки полезла к нему в душу в грязных ботинках. — Рико, прости. — Я не обижался. — Рико, не говори со мной таким тоном. Прости, я не подумав брякнула. — Да, это на тебя похоже. Она отчетливо, зло шмыгнула носом. Да, она не подумала. Она извинится, попытается загладить свою вину: притащит ему что-нибудь «только для них двоих» из Ватикана, побалагурит с Интегрой у него на глазах, повиснет у него на шее, будет канючить, будто маленькая, вымолит у него натужное прощение — и забудет. А он запомнит. Потому что она права. Ватикан отличается от Мудаков Круглого Стола только тем, что эта банка с пауками больше, и Интегру там нужно будет оберегать еще старательнее. Но ведь это — его банка с пауками. Он их всех передавит, если на нее хоть кто-то покусится. Если хоть кто-то вот так же нагло полезет к ней или к нему в душу. — Рико, пожалуйста, не злись, я… — Я подумаю. — Рико, что за детский сад? Тебе сколько стукнет на днях? — Двадцать восемь. Я подумаю, что сделать для падре, дура. Не зли меня еще больше сейчас, договорились? Она судорожно выдохнула. — Спасибо. Рико, спасибо, я… Все-таки она верит в его всемогущество. Ее детский, почти восхищенный взгляд — какой Рико всегда был ловкий, какой он умный и хитрый! Как легко ему все дается, правда? Даже протестантские маги. А ведь тут всего-то обычные ватиканские разборки, ну что тут сложного для тебя, Рико? Ты же их одной левой уделаешь! Только поэтому, наверное, он ее и не рассчитал до сих пор, несмотря на все капризы. — Раздобудь мне копию дела, все что сможешь. Факсом отправь, не думаю, что тут эта информация кого-нибудь заинтересует. Хотя нет. Лучше в одно почтовое отделение в центре. Я тебе позвоню, продиктую номер. Может, что в голову стукнет, сейчас идей никаких. Когда шьют педофилию, хотят швырнуть под поезд общественного мнения, Инквизиция его просто трамваем где-нибудь переедет. — Я знаю. Как у вас дела? — У нас — у «Искариотов»? — язвительно спросил Энрико. — Какое «у нас» тебя интересует? — Рико, ну я же… — Слишком из штанов выпрыгиваешь, Вольф. Могла бы быть потоньше и не делать так явно вид, будто держишь за нас с Интегрой кулачки, я все равно тебе не поверю. — Ну так как? — Если это разозлит тебя еще сильнее — просто великолепно. Не дождавшись какого-то нового виноватого блеянья, Энрико завершил звонок. И, подумав, выключил ненадолго телефон. Крепко зажмурился и медленно, через зубы, выдохнул. Еще не хватало, чтобы у него и после этого разговора стояк начался, Господь, он каким-то конченым извращенцем становится в этом особняке. Убереги меня, Отче, от того, чтобы начать размахивать телемическими символами и дрочить по углам, распространяя благодать и символизируя плодородие. С Интегрой все действительно складывалось просто волшебно — ха, лучше не использовать это слово всуе в этом месте и в это время, кто знает, чем это может обернуться. Проведенная с ней ночь была умопомрачительной. Он в самом деле без задних ног уснул в какой-то момент, чуть ли не на ней же. Он никогда не испытывал ничего подобного, не чувствовал себя настолько ошалевшим и дурным, когда завалился набок и сгреб ее в охапку, теплую, пахнущую солоно и терпко, надсадно дышащую, искусанную и такую мягкую. Энрико в принципе не думал, что хоть какой-то мужчина способен на такие постельные подвиги, а уж себя он оценивал вполне трезво. Все это было на него непохоже — так измучить ее и себя, до полного изнеможения и совершенно опустошенных яиц. Считать, сколько раз и как у них случилось — просто бессмысленно, да и к чему такое ребячество, не на соревнованиях ведь. Тем более — с кем ей сравнивать? Но до чего жаркой, страстной она была, до чего разнузданно проявлялась в ней ее природа! Оставалось только пожалеть всех тех, кто находился рядом с обеими Сарами в годы, когда они распускались. И что будет с Интегрой, когда она проснется окончательно, в этом гадючнике? Как легко потерять от нее голову! И что за немыслимое удовольствие быть с нею рядом! Энрико до сих пор прошибала дрожь, когда он вспоминал вкус ее груди. Ее поцелуев с запахом вина. Вкус нижних ее губ. Господь, это даже не наваждение, это просто одержимость какая-то, и он не готов пойти на экзорцизм. Эта самая ночь так их вымотала, что наутро, в душе, Интегра была одновременно вялой и слишком напружиненной. Она вся ощетинилась навстречу его рукам, еще хуже, чем в первые разы в Ирландии: тогда она хотя бы ругалась на него, шипела, била по коленкам и пиналась, напропалую кокетничала, одним словом. Тем утром она молчала. Прикрывалась руками, жалась в угол и темно, исподлобья, смотрела на него. У Энрико еще с вечера были заготовлены не оправдания даже — вполне искренние объяснения. Так получилось само собой, он ведь не планировал оставаться у нее на ночь — она сама его пригласила. Она буквально затащила его в кровать, а он просто не мог не поддаться. Ты ведь любишь меня, малыш. Не пытайся это скрывать. Не злись попусту — как видишь, ничего страшного не случилось, одно только удовольствие. И если ты продолжишь так же гневно поджимать губы, то я, ей-богу, опять не удержусь. Он и не удержался тогда. Мучить ее полноценно еще раз он просто не смог бы, но все его нутро говорило, что он должен, он хочет сделать еще раз хоть что-нибудь. И он, вдоволь нагревшись под горячими струями воды, просто пустился перед ней на колени — раз уж ей это нравилось больше всего, раз уж заболтать ее не получилось, то и прощения стоило просить соответствующим, невероятно для него самого приятным, образом. Использовать язык по другому назначению. Она продолжала молчать и отворачиваться. Она закрывала глаза, прикрывала грудь, колени ее были до треска прямыми… И все-таки она не могла скрыть, что кончает как заведенная. Даже если ее приходится придерживать за талию и ягодицы. Эти ее обиды пройдут совсем скоро — если так часто просить прощения. Даже ее злость была очаровательной, подначивающей… как и всегда, впрочем. — Мы с тобой вчера так невовремя прервались, — заметил он, когда вынул Интегру из душа и хорошенько, до порозовевшей кожи, растер ее полотенцем. — Разогретая паста, конечно, ни в какое сравнение со свежей не идет, но тоже может быть хороша. Если все сделать правильно. В то утро он безнадежно «потерялся» для всех своих сослуживцев. Интегра, через дверь, сказалась больной и попросила фору на допрос до вечера. Она куталась в этот свой синий, раскрашенный по подолу цветами халат — фантастическая девушка, ожившая греза. Она отрыла где-то в шкафу пижаму — не столь соблазнительное зрелище, но тоже — сиреневый шелк, струящаяся ткань и мягкость на ее коже. И все то время, что Энрико развлекал ее разговорами и готовкой, прерываясь только на глубокие, жадные поцелуи, она молчала, отделываясь каким-то невнятным мычанием. Он ушел от нее после обеда, прихватив весь «компромат» в виде постельного белья — сжигать пришлось в бойлерной на первом этаже. Кажется, у него с трудом получалось скрыть свое благостное, разваренное состояние даже от подчиненных. Ему тоже пришлось сказаться больным и температурящим. Жаль, жаль, что он не дождался от нее слез, бурных обвинений, даже криков. Пусть бы она полезла в драку — Энрико прекрасно знал, как ее такую, воинственную и несдержанную, успокаивать. Но ведь и тишина что-то значит, верно? Наверное, это смирение. И осознание: теперь, когда она стала женщиной, что изменилось? Не разверзлись врата Ада, не вылилась на ее голову кипящая сера, никто даже не пришел осудить ее за распущенность. Не будь это все для нее таким новым опытом, Интегра и сама поняла бы, что даже ее детские страхи о том, что ее «папа заругает», теперь вовсе беспочвенны. Перед Рыцарями светить их близостью не стоит, конечно, но в целом всему миру наплевать теперь на то, что она лишилась девственности и с кем она это сделала. Весь остаток недели он наведывался к ней вечерами — жаль, невыносимо, до звона в яйцах жаль, что пропа́сть вот так неожиданно еще раз на целую ночь было бы проблематично. Хотя он сам распустил в «Искариоте» слухи о том, что начальник тот еще ходок и регулярно сбегает в Лондон, подцепить симпатичную мирянку. Подчиненным полезно зацепиться за какой-нибудь простенький и понятный грешок и самозабвенно его мусолить — Бога ради. Максвелл готов был подкинуть им несколько забавных историй о его похождениях с шейлами через третьи руки, пусть обсасывают. Но только не Интегру. Только не его девочку. Даже если в их глазах она точно такая же еретичка и мирянка, как любая жительница Лондона — в них же она будет и шлюхой, раз путается с кем-то до брака. Вряд ли бы они осудили его так же сильно, как ее. Поэтому он обходился с ней малой программой. Невинной, можно сказать: он продолжал ее кормить, раз уж она так любезно его пригласила сама. Давал ей время свыкнуться с новым статусом — ему показалось, что у нее даже походка изменилась, стала более плавной. Изменился ее взгляд — помимо злости, в которой она так ни слова ему и не высказала, в нем появились странные искорки, будто скрытые туманом. Как там Артур сказал? «Черт его знает, что у них запускает этот процесс! Сам знаешь, как у женщин все сложно устроено в этой части!» Чаша могла пробудиться и в пятнадцать лет, и в тридцать — это не зависит ни от чего, Артур уверял его в этом. Он Максвелла уговаривал. И, наверное, он врал. Или недоговаривал, чтобы чуть-чуть поберечь Интегру от него. Да, у женщин это случается и в пятнадцать, и в тридцать. А у кого-то не случается никогда. И он сам, лично поспособствовал тому, чтобы у Интегры процесс начался теперь, в двадцать один. Было бы слишком громко сказать, что Максвелл это Сотворил, но все Обещанное Артуром он взял сам. Кровь и семя. Невероятный, крышу сносящий факт. Он всего лишь еще один раз не удержался и полез к ней с ласками, когда она сидела за столом все так же напряженно, выпрямив спину. Не в этой своей летящей домашней одежде, а в черных вельветовых брюках и водолазке под горло. Закрытость дразнила его еще сильнее, и он полез руками под эту ее облегающую кофту. И очень резко остыл, услышав впервые за неделю ее голос: темный, мрачный, самую малость сонный, но, несомненно, очень злой: — Черт бы тебя побрал, я же в трауре. Несмотря на всю желчь и ярость в ее голосе, ему удивительным образом стало легче: такой повод для злости он прекрасно понимал. И даже почувствовал себя неловко. Можно сказать, ему впервые со смерти Артура Хеллсинга стало стыдно. Он, конечно, Обещал взять ее судьбу в свои руки, но, кажется, взялся за это слишком уж ретиво. Кажется, он даже руки из-под ее водолазки убрал, будто ошпаренный. Поднял их вверх: твоя правда, малыш, временно мы офсайд. И остаток вечера он просто варил ей кофе и ньокки, болтая о каких-то мелочах, расписывая ей Сицилию. Вот куда стоит ехать смотреть на настоящее море — как я и обещал тебе, малыш. Такое благочестивый повод для ее холодности как-то даже успокоил его. Внушил ему еще больше нежности к ней, хотя куда уж больше. Все это время он размышлял, с какой стороны зайти к ней с разговором о том, чтобы она паковала чемодан. Много не нужно — только самое необходимое. Она пока все еще была слишком колючей и непохожей на себя, слишком сонной. Наблюдать за этим со стороны было волнительно — будто смотреть, как бабочка прорывает кокон. И видеть, как расслабляется порой ее тело, каким оно становится податливым, какой томный у нее взгляд, какой зовущий — черт подери, она сама этого не чувствует и не видит! И чем дольше они здесь, на Севере, тем опаснее для нее. Даже странно, что в эти месяцы, месяцы, когда Организация по швам трещала и некем было охранить человечество от всего, что несет с собой Высокий Цикл, нечисть проявляла себя так слабо. Артур говорил ему, что обычно летом она буйствует куда сильнее: чувствует, насколько коротка ночь, стремится насытиться впрок. Энрико и сам в Ирландии это почувствовал на своей шкуре. Наверное, достаточно дождаться момента этой чарующей, певучей неги — поймать ее губы своими и снова отдаться ей. О, уж он-то видел, он чувствовал, что брать она может с той же силой и напористостью, что и отдаваться. Она будет хотеть его, она уже хочет его. И тогда Энрико уговорит ее на что угодно. Надо будет — пообещает, что он ее снова до обморока затрахает, но уже в Риме, хоть у Папы в спальне, если ей так захочется. А до тех пор нужно было сложить все, что у них имелось, в одну кучу. Весьма приличную, хоть и немного разрозненную, кучу. Солидная библиотека знаний, статистики, методик по борьбе с нечистью — только успевай читать! В этих же сводках — регулярные провалы, слабые места организации «Хеллсинг», которые, надо думать, у всех прочих охотников на нечисть повторяются примерно с той же частотой. Все это было ценным само по себе, все это давало ему право разыграть карту перед Херонимо, чтобы тот дал ему карт-бланш на новую операцию. Если уж «Искариот» — судьи над остальным отделами и внутренняя полиция, то ему не могут не дать право на розыск магов в других Отделах. Начинать стоит точно с «Матвеев» и «Андреев», а там брать их в разработку. Никаких угроз — мага бесполезно запугивать, а уж верующего мага подавно. Только лесть, заверения и покровительство. Обещания. И медиум, с которым можно будет работать, который приведет к жаждущему магу кого угодно, откуда угодно, даст материал для Сотворения, Искажения, Разрушения — просто выбери то, что хочешь, только не увлекайся слишком сильно, помни, кто дает тебе крышу над головой. Самых своевольных и самовлюбленных — устранить подальше, нечего связываться с ними на вершине Цикла. И тех, кто менее всего осведомлен о самом себе, а значит — более опасен и непредсказуем. Слишком творческих туда же. Кстати, о творческих. Мысли Энрико плавно изменили свое течение. Не стоило забывать о том, что нужно доделать в Англии, чтобы почтительно раскланяться с «Хеллсингом» и Ее Величеством, чтобы не вызвать никаких подозрений у Мудаков Круглого Стола. Максвелл готов был хоть сейчас предъявить им все материалы дела: пусть спорят, насколько вредны могут быть магические техники потрошения волколаков, ха. Все равно они в этом ни черта не поймут, даже самые близкие Артуру. Волновала его предстоящая встреча. Ну, не волновала даже — брезгливо раздражала, как налипшая на ботинок жвачка. Но она же вызывала то нездоровое любопытство, которое пробуждают порой проходящие мимо уродцы, горбуны или карлики — вроде бы и мерзость, а не смотреть не получается, удивительное дело. Ричард Хеллсинг (он же, по официальным данным слушания, Ричард Цауберер) запрашивал встречи с ним через королевского прокурора. Настрочил ему какое-то невнятное письмо. Уговаривал явиться чуть ли не в Тауэр — или где его там держат в тряпичных наручниках, чтобы не покалечился, взывая к жалости? Сэр Айлендз, передавший это письмо от сэра Бенджамина, весьма скупо, почти в лоб ему заявил, что он в праве отказаться, если считает подобное приглашение обременительным или оскорбительным для себя или своей веры. Почти приказал ему не лезть не в свое дело и никак не вмешиваться. Тем более — было бы во что вмешиваться. Сэр Айлендз день ото дня становился все мрачнее и мрачнее, Роб Уолш все чаще невесело хмыкал, а сэр Пенвуд жаловался, что он совсем перестал что-либо в этом мире понимать. Остальные Рыцари хором заявляли, что с сэром Артуром произошел обычный в их широтах несчастный случай. Недавно совсем отгремел угольный кризис, вам ли не помнить? Сколько тогда резиденций было подорвано, скольких богатых, но не настолько, чтобы позволить себе личную охрану, было убито? А эти отличаются от замызганных и жалких шахтерских детей только тем, что отрастили себе зубы, в прямом, к сожалению, смысле. Наверняка месть какой-нибудь ультралевой группировки, чтоб ее, хотели все отобрать и поделить. Или ультраправой, чтобы показать, кто на вершине пищевой цепочки. Разнесли все, до чего дотянулись, осквернили особняк и пошли дальше, играть в свой футбол, пить пиво или чем они там занимаются? Не пошли? А, ну да. Они же умерли все… но это ведь для всех к лучшему, не так ли? Максвелл от таких прекрасных умозаключений готов был расхохотаться. Он в самом начале расследования, почти три месяца назад, знал, что все именно этим и закончится. И мрачному сэру Айлендзу придется выпустить Ричарда из-под замка, чтобы тот вцепился в «Хеллсинг» и начал трепать его зубами, повизгивая и кончая от восторга. А что ему в самом деле вменить? Дурные магические помыслы? Разве что подтянуть под статью о несвоевременном оказании врачом медицинской помощи пострадавшему. А этот «врач» сертификацию в последние пять лет продлевал? Вот то-то и оно, что нет. Даже тут не выгорит. Скорее всего объяснение было простейшим: не только Энрико получил вот такие записочки с приглашением на рандеву. Он что-то всем этим придуркам обещал, и не поддались только двое, а блаженный Пенвуд едва ли вообще понял, что его пытаются подкупить. Неделя, может, месяц — и все, выйдет на свободу с чистой совестью. Нужно было поторапливаться, сворачивая свои дела. Но любопытство ведь не порок — особенно для него, Энрико Максвелла. Удача его любит. Удача подбрасывает ему самые соблазнительные, самые сладкие призы. Почему бы не выслушать, что он там наболтает и пообещает? Ведь кроме Энрико едва ли кто-то в полной мере понимает, что может предложить в обмен на свою свободу этот ублюдок. И вряд ли он вообще заговаривал о своей магической природе наедине с кем-то, когда не надо было ломать прилюдную комедию. Максвелла вела интуиция. Снова. Значит, нужно ее слушать. Значит, нужно быть гораздо, гораздо более терпеливыми и не сорваться по какому-нибудь пустяку, он ведь, в конце концов, уже достаточно наобщался с Дикки Хеллсингом и почти к нему привык. Достаточно всего лишь напомнить себе, что этот ублюдок планировал получить. И кто обошел его не то что на повороте — как стоячего уделал. «Комната отдыха» находилась в районе печально известной станции Баттерси. Видимо, чтобы у всех проходивших мимо поубавилось желания жить авансом. В одном из ничем не примечательных складских помещений, где ненавязчиво дежурили люди в черной-почти-штатской форме его досмотрели на входе. «Еще бы повязку на глаза предложили», — поиронизировал было Максвелл. Предложили. Он вежливо отказался — они настояли. Обосраться какой важный сиделец, просто смешно. Страшно представить, как они Уолтера содержат — как Ганнибала Лектера, связанным и в наморднике? Разумеется, Максвелл посчитал повороты и ступеньки — просто для развлечения. Если бы они не заставили его соблюдать эти идиотские меры предосторожности, он бы и не подумал об этом, можно сказать, сами раздразнили его любопытство. Да и считать особо нечего было — Ричарда держали на минус-втором этаже, в небольшой скудно обставленной комнатушке. Которую он уже успел «украсить» на свой вкус какими-то бумажками с иероглифами, рунами — или что это у него за херня такая непонятная? На высокое искусство алхимии похоже мало, хотя… Хотя — черт его знает, как ведет себя магия у индийцев. Он ведь там половину молодости прожил. Ричард при виде Энрико весь просиял, аж глаза резануло. Он вскочил с места, игнорируя охранников у Максвелла за спиной, схватил его за руку и принялся горячо ее трясти: — О, друг мой! Я так счастлив, что вы изыскали возможность и время для нашей небольшой встречи! Я, признаться, переживал, что вы уже уехали в Ватикан! — Не посмел, пока идет дело, — ровно и почти вежливо ответил ему Максвелл. Вот бы вытереть обо что-нибудь руку, но это будет слишком. — Мое общение с сэром Хеллсингом и… с вами, Ричард, серьезно обогатили наш общий в борьбе с нечистью инструментарий. Мне искренне жаль, что мы не сможем довести некоторые изыскания до конца, но Ватикан будет премного вам признателен. Полагаю, одним благодарственным письмом от Престола не обойдется. В том же духе Энрико мог говорить очень долго, и он продолжал ровно и сладко лить воду на мельницу его больного самолюбия, не переставая присматриваться к этому моральному уроду. Вот иногда природа сразу выдает в человеке самые ублюдочные и скотские наклонности, Энрико сразу это понял, с первого взгляда. В Ричарде было что-то глубоко ненормальное, казавшееся поначалу просто смешной и нелепой придурью. Тогда, лежа в больнице, он просто посчитал его дурачком. Но нет, злую шутку с ним сыграла его ребячливость и это мудацкое поведение, которое сам Ричард смел называть «обаятельным». Игра у Энрико получалась занимательная: Ричард ничего о нем не знает, не чувствует запаха Интегры на его руках, не знает, как страстно она льнула к нему. А вот Максвелл о нем знал гораздо больше, чем сам этот павлин знал о самом себе. Например, Энрико подспудно, кожей ощущал, что Ричарда ведет не столько даже похоть. Нет, для него Интегра даже не женщина — Господь, это можно было бы хоть попытаться понять, ведь она притягательна как смертный грех. Она для него просто сосуд. Она — способ самоутвердиться и над кем-то властвовать: такой жалкий червь, это чертово пресмыкающееся, ничего из себя не представляет, а значит, будет пытаться переломать хребет тому, над кем считает себя властным. Ричард поэтому столько лет ее изводил своими прикосновениями, намеками и пошлостями. У него привставал только в момент, когда кто-то его боялся. Ох, оставить бы их шутки ради с Интегрой наедине. Она и без его сраного Искажения так наваляет Ричарду, что Максвелл только похлопает со стороны и даже не постесняется на ее победу поставить, намекнуть бы ей только, что эта тварь против нее — что имбирное печенье, хрустнет и развалится. Нет, нет. Энрико, внимательнее, к деталям, к словам, к жестам. Смотри в его лицо. Как говорил отец Андерсон — мысли оставляют след на коже. Морщины говорят о том, сколько улыбается человек. Взгляд способен выдать движение раньше, чем оно родится в руке. И что говорит лицо этого человека? Что он в отчаянии. Что он в этом отчаянии опасен — потому что готов на любую глупость. Что Искажение в его руках может все в этой комнате перевернуть, разорвать… но он пока не чувствует, что это необходимо. Он хочет договариваться, потому что привык казаться слабым, привык кусать из-под брюха своего всесильного, ни Бога, ни Черта не боявшегося брата. И тогда вопрос один — что он может предложить? — Они ведь не отпустят меня так просто, верно? — с улыбкой в усы спросил его Ричард. Неожиданно, поперек какой-то ничего не значащей фразы. Он говорил мягко, но в голосе и в наклоне его головы читалась лютая, вызывающая оторопь злость. Энрико от нее почти опешил: странно было видеть эмоцию столь сильную и непреклонную в таком мягком и ненавязчивом исполнении. «Что я тебе говорил — внимательнее! Спокойнее! Не поддавайся своим предубеждениям! И помни, кого ты защищаешь!» Да уж, Интегра, наверняка, эту его сторону видела гораздо чаще. — Не могу исключать и такой вариант, — Максвелл попытался звучать сочувственно. Ему было как никогда интересно, куда метнется в этот раз ядовитая гадюка. — И все их аргументы отдают абсурдом, не так ли? — спросил он иронично. — Будто моя оторопь, простая растерянность, звонок вам — это попытка затянуть время. Будто специальный отряд Минобороны добрался бы к особняку быстрее, чем вы из Гатвика, который от нас совсем недалеко. Будто я никудышный врач — с этим я не могу спорить, я растерял сноровку. И еще более никудышный брат — с чем я категорически не согласен. «Какая удивительная, просто патентованная мразь», — подумал Энрико восхищенно, ласково при этом улыбаясь. — Вы сами понимаете, Ричард, что выносить приговор не мне. И влияния на процесс я никого не оказываю. — Вы лукавите, друг мой, — Максвелл напрягся, но заметить это мог разве что он сам. Или Хайнкель. — Вы даете показания. Вы регулярно вставляете свои ремарки. Вы близко общались в последние полгода с Артуром — этим даже Хью и Шелби похвастаться не могут. Вы, в конце концов, просто очень обаятельный юноша, — Максвелл поморщился, а Ричард, заметив это, поспешил поправить самого себя, — подающий надежды специалист. «Старайся лучше, уебок, пока ты даже на пинок под зад не наработал», — с мрачным скепсисом подумал Энрико. И тем не менее было понятно, что Ричард куда-то клонит. Практически что-то ему… обещает? — Предположим, что вы в некотором роде правы, — усмехнулся Энрико. — Всего лишь предположим. Вы ведь понимаете, что главная ответственность… — На Святом Престоле! Разумеется, кому как не мне, руководителю, это понимать! — воскликнул Ричард, руководитель-как-из-говна-пуля. — Но и вы, отвечая перед ним, можете быть уверены в том, что ваш риск полностью покрыт. Ричард доверительно ему улыбнулся и подался вперед. Максвелл еле сдержал желание повторить за ним этот жест — если и было в нем какое-то обаяние, то вот так оно и проявлялось. В этом его странноватом, даже жутком телесном магнетизме. Вот почему Интегра при нем была такая оцепеневшая. — Мы с вами очень похожи, друг мой, у нас с вами совпадают некоторые… вкусы, если хотите. «Ты себе даже не представляешь, паршивец», — Энрико не сдержал усмешку. Но даже она пришлась кстати: Ричард ему удовлетворенно кивнул. — Я давно понял, что среди Рыцарей у меня нет… единомышленника, если хотите. Того, с кем я могу разделить триумф магический, триумф Созидания. О, здесь мне и моему познанию мог бы быть только человек столь же сведущий…. — Я не маг, мистер Хеллсинг, — осторожно напомнил ему Энрико. — Вам это должно быть известно. — О, многие маги куда более бездарны, чем вы, — отмахнулся Ричард. Льстит, стервец, но как ловко он это делает! — Они живут со своими способностями с рождения, не ценят их, игнорируют… или впустую растрачивают. В вас, столь, казалось бы, далеком от мира магического искусства, искра познания светит гораздо ярче, чем в любом моем, м-м-м, коллеге. Вы и сами знаете — даже мой брат пренебрегал Высоким искусством. Он не чтил Трисмегистову науку так же трепетно, как я. Не смотрел на нее с той любопытной влюбленностью, что и вы. Этот ублюдок и впрямь сумел его заинтересовать! Черт подери, ну надо же… — Мне сложно с вами спорить. Если бы я мог применить хоть что-то из того, что узнал, сам… — Но вам не дано, мой друг. И кое-какие вещи не были даны даже моему брату. Он отворачивался от знаний наших предков, он пренебрегал ими, его вела жажда забвения, покоя, тишины… я же всегда был человеком деятельным. Я всегда искал новых знаний — не чурался подсматривать их. На миг Энрико замешкался, задумался — все, что было известно ему о магии, он знал только со слов Артура. Мог ли тот… заблуждаться? Лгать? Может быть, эта его мантра про шпаргалки — она лишь на него одного работала? Может быть… Нет. Все верно. Так и есть, Артур был прав: такому, как он, Создателю, Творцу, никакой нужды в чужих дневниках и идеях нет. А вот чертово Искажение нуждается в них. «Если даже ты, все зная, ведешься на его рассказы и провокации, просто представь, как он тут выворачивает наизнанку всех этих пузатых дуралеев», — с мрачной веселостью подумал Энрико. Подумай об Интегре. Держи ее образ перед глазами, когда говоришь с этим уродом. Это тебя взбодрит. — Каких ваших предков вы имеете в виду? — с искренним любопытством спросил Энрико. И еле-еле удержал лицо, когда Ричард ему ответил. — Своего двоюродного деда, Абрахама, разумеется. О, это был Маг от Магов, истинный Создатель, Творец, которого прежде не видел свет! — воскликнул он. — Главный его магнум опус пришелся на межвременье, на промежуток между двумя столетиями… вы представляете себе, какие возможности преподносит смена двух тысячелетий, друг мой? Я не намерен упускать их, я использую каждую секунду. Я пытался работать по его наброскам — и это удивительные, удивительные результаты… жаль, что дедушка не имел привычки конспектировать все досконально. Приходится многое додумывать… подстраивать под немертвую природу. Он продолжал вновь пересказывать ему все те жутковатые и мерзкие истории, которые сопровождали его нелепые попытки Сотворить нечто, что сошло хотя бы на четверть за произведения его великого предка. А у Максвелла вдруг пересохло во рту. Этот кретин то ли очень искусно притворяется, то ли в самом деле ничего, вообще ничего не знает о том, что сидит у него в подвале… А именно об этой твари были дневники Абрахама. Эти черновики вели к нему. Осторожнее. Не спешить. Не торопить. Дать ему наболтаться — пусть пропитывается отчаянием. Больше фырканья, покачиваний головой, туманных фраз. Пусть он сам выложит, что у него за душой, если там хоть что-то осталось от души. Но Ричард, кажется, почувствовал его настороженность и слишком пристальное внимание. И поэтому решил сыграть ва-банк. — Я скажу вам прямо, отец Энрико: нечисть не годится для такой тонкой работы, которую проводил мой Великий предок. Но вот люди… Пример таких людей был у него перед глазами. Да. Да, он видел Уолтера. И если послушать то, что иногда вскользь рассказывала о его молодости и способностях Интегра… — А еще я наслышан о том, что у вас, в вашем новом Отделе, наблюдается некоторый дефицит кадров… Этот дефицит он сам себе придумал: Максвелл не успевал анкеты разгребать и отбраковывать. Все самые отбитые и чокнутые воспитанники отца Андерсона рвались к нему под крылышко, потому что по всей Инквизиции ходили слухи о том, как в новом Отделе весело. Пусть, пусть придумывает себе все, что хочет. — И если мы с вами просто предположим, что мне известны некоторые… способы воздействия? Некоторые… уловки? — Мне казалось, вы работаете только с Меркурием, Ричард, — вполголоса произнес Максвелл, просто чтобы осадить его. — И получившиеся в результате Искажения… Ричард вдруг утробно, пугающе рассмеялся, не разжимая губ. — О, я слышу голос своего брата. Артур был такой сноб! Но и вы поймите, вы человек несведущий, вы не маг… я вам объясню. Это вечный спор между любителями Форда и любителями Феррари. Нет-нет, не надо этой вашей усмешки! Я, право, выбрал плохой пример. Между любителями Ламборджини и Мазерати. — Ламборгини. — Что? Ах, простите. Как вам будет угодно — Ламборгини и Мазерати. Но о чем это я. Сотворение представляется мне слишком простым. Это лепка из податливой глины, — отмахнулся он, — смачивай, сминай, придавай ту форму, которая заблагорассудится тебе. Искажение, наука изменчивости — это поиски гранитной глыбы. Это скульптура, заточенная в камне, запертая в нем в самой прихотливой форме и позе. Это высшее из всех искусств, потому что способно придать новую жизнь тому, что уже жило, стало новой его кровью. Но я здесь не для того, чтобы спорить с вами — я здесь для того, чтобы заручиться вашей… поддержкой, если хотите. Вашим добрым словом. Я способен на Сотворение, но поверьте, друг мой — Искажение в груди человека делает его более… полезным, так сказать, для нашего темпераментного непростого ремесла. Люди гневные, люди живые, люди бурные — они лучший материал именно для Искажения. С ним в груди они будут более… полезны. Да посмотрите хотя бы на нашего Уолтера — что в нем кроме слепого обожания и тоски пса по умершему хозяину? Разве не прискорбно это зрелище? Черт с ним, с Уолтером! Черт со всем прочим «Хеллсингом»! Этот придурок торгуется за свободу, которая у него и так есть! Просто никто пока не удосужился сказать ему об этом прямо, а он продолжает юлить, спасать свою никчемную шкуру! Может ли Энрико слегка сбить Мудаков Круглого Стола с толку, чуть затянуть процесс? О, еще как! Чтобы этот уж еще яростнее заизвивался на сковороде. — Вы предлагаете мне… — Эксперимент, — перебил его Ричард, лучезарно улыбаясь. — Небольшой магический подарок, обмен, так сказать, опытом между нашими организациями. Я предоставлю вам выбор: любое Сотворение… которое я вам не рекомендую, поскольку вы едва ли захотите такой слепой любви. Или Искажение, которое лишь усилит, многократно умножит способности, любого человека, на которого вы мне укажете. Энрико глянул на Ричарда исподлобья. Все верно, даже такому видному представителю Церкви, владелице всех известных и неизвестных тайн, подобное предложение должно показаться подозрительным. И потому Ричард подскочил, принялся оправдываться, принялся что-то горячо ему доказывать. Пока Энрико судорожно размышлял — кто? Какой псих в здравом уме и твердой памяти решится пойти на подобное? Даже в Инквизиции таких отбитых не найти! У него не мелькнуло и тени сомнения, что этой возможностью можно, нужно пользоваться. Никто из Мудаков Круглого Стола и впрямь не воспримет подобное предложение всерьез. А кое-кто даже предложит Ричарда сжечь на всякий случай за такие ужасные мерзости. Чертова ирония. — Звучит несколько сомнительно, — вслух он, тем не менее, постарался звучать озабоченно. — Не уверен, что в Ватикане не проводилось чего-то подобного в той части, которая мне недоступна. Да, вот это он явно правильно попал. Прямо по магическому самолюбию. — О, Энрико, я вас уверяю, — Ричард подался вперед всем телом, — такого у вас точно никто не проводил! Мой покровитель Германубис может быть чудовищно щедр, я уверен, что даже такого искушенного исследователя, как вы, я смогу удивить! Я смогу удивить весь Ватикан! Энрико препирался с ним еще полчаса. Он «недоумевал». Он «сомневался». Он раз десять в процессе «передумывал». Качал головой, хмурился, настороженно фыркал — являл собой образчик «трудного клиента». Ричард, поначалу такой уверенный, к концу их встречи почти отчаялся. Он был близок к тому, чтобы начать хватать Энрико за одежду и руки. Или очень, очень искусно притворялся. Если так, то эти обоюдные расшаркивания были бы для него втройне нелепыми, учитывая все сложившиеся у Мудаков Круглого Стола мнения насчет мистера Цауберера — пусть называет себя Хеллсингом, если ему так удобно. Все то время, что они «торговались», у Энрико зрела, оформлялась и укреплялась одна идея. Достаточно больная, чтобы понравиться Херонимо и не вызвать у него никаких подозрений. Которая, при этом, могла бы дать надежду Хайнкель. И даже в случае провала этой затеи — немало порадовать его самого. Он набрал Хайни с центрального лондонского почтамта, когда убедился, что за ним не следят. Получил сводку по всему «Делу Петров», как его метко окрестили внутри Инквизиции. Долго-долго всматривался в профиль и фас отца Андерсона, который впервые на его памяти выглядел настолько мягким и непонимающим. Почти несчастным. Он перезвонил Хайнкель поздним вечером, когда основательно покурил и даже выпил немного — сегодня он не ходил к Интегре, чувствуя, что ее присутствие будет отвлекать его от важных мыслей и опять совратит его на какие-нибудь маленькие глупости вместо серьезного дела. — Ты еще в Риме или уже укатила куда-нибудь? — спросил Энрико, когда Хайнкель схватила трубку после первого же гудка. — На второй явке, — напряженно ответила она. «Вторая явка». Цех. Не могла она выбрать места получше, чтобы заночевать, дура. Максвелла аж в дрожь бросило от воспоминаний. — Я направлю с утра шифрованную депешу в Ватикан. К обеду тебе нужно попасть на прием к Херонимо, он будет очень рад тебя выслушать. Раз уж у нас полномочия по наказанию провинившихся инквизиторов… — Он ни в чем не виноват! — …будем использовать их на полную катушку. Плевать, виноват он или нет. Пусть он будет виноватым, но живым, так? Или хотя бы получит шанс выжить, верно? Хайнкель насторожилась. — Рико, что ты задумал? — Скажешь отцу Херонимо, что у нашего лондонского проекта есть потребность в «материале». А у него есть потребность хорошенько вытрепать провинившихся за загривок. Мне нужны самые крепкие, самые высокие, относительно молодые мужчины с самым лучшим анамнезом по здоровью, — он помолчал, давая ей осмыслить, — пусть отбирают троих, а потом я пришлю распоряжение, что мне подходит только один из них. Усекла? Будешь сопровождать его спецбортом в Лондон, чем скорее это произойдет, тем лучше будет для всех. Пусть в этой неразберихе и показательной порке всех выдуманных и невыдуманных педофилов никто не успеет призадуматься. Просто намекни, что если у отца Херонимо есть вопросы о том, какие он получит результаты от этого мероприятия — пусть набирает меня. Мой номер есть в ватиканской канцелярии. Все то время, что он говорил, Хайнкель гнетуще молчала. А ему нечего было ей сказать, он бы даже плечами не пожал: чего ты хотела, милая? На что рассчитывала, когда утром требовала его спасти? Ты сама совершенно верно подметила, что бывает с тем, кто оступился в нашем нелегком ремесле. Впрочем, ты вполне можешь отказаться. Никуда не звонить. Разразиться какой-нибудь тирадой. Начать выпытывать подробности. Только что это изменит? Как это ему поможет? — Шифруй свою депешу, Рико, — безжизненно сказала она. — Я отправлюсь в Ватикан к шести утра и добьюсь встречи у Херонимо и без отца Рональдо. И чтоб ты знал… — Что? — Я ненавижу магию. Связь прервалась. Максвелл глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Эти женщины вечно все усложняют и драматизируют. Никакие им методы не подходят, ничто их не успокаивает, одни истерики.