Часть 4

      

Апрель-май, 1997 год

Проход на главную лестницу был закрыт. Вход в папину часть крыла — закрыт. В Зал заседаний ее отводили только под конвоем. Но никому не было дело до маленькой тупиковой лестницы, которая вела мимо чердака и всех прочих помещений, наверх, сразу на крышу. Уолтер говорил: когда-то эта часть особняка была его центром, Интегра. Это была галерейная лестница, чтобы смотреть сверху на гостей. Со временем особняк так сильно перестроили, что галерея превратилась в тайный ход. Выродилась, из сердца стала «крылом». Уолтер говорил, что даже он не застал особняк… домом. Штаб. Резиденция. Домен. Последнее пристанище. Усыпальница. Интегра все дольше спит, не чувствуя себя бодрой поутру. Это — болезнь, озноб, нервное потрясение, наверное, но почему она так спокойна? Интегра действительно чувствует себя очень спокойной. Почти умиротворенной. Все тело ее, расслабленное и томное, будто шепчет: «Ах, ну что я говорило!..» Энрико был прав, во мне ничего не изменилось, расслабленно размышляет она на очередном дознании, где больше ругаются ее попечитель в лице главного прокурора и сэр Мортимер, взявшийся считать расходы на содержание «Хеллсинга» прямо поперек отчета о похоронах Артура. Удивительный пример сдержанности и нестяжательства, вы сказали, сэр Айлендз? А ничего, что саркофаг сэра Артура вытесан из цельного куска мрамора? Ну и что, что заранее, что полвека назад! Этот гранит все равно приобретен за счет Короны! (Энрико был не прав) Собственные чувства занимают ее даже не вполовину так сильно, как запах крови. Он преследовал ее неотступно все эти недели, с тех самых пор, как Интегра впервые увидела пятна на своей ночной рубашке. …ткань отстирывалась плохо, ледяная вода прокусывала ее холодом сквозь кожу, драла суставы и кости. Мыло расползалось скользкими лохмотьями. Она испачкала рубашку еще сильнее, потому что в охватившей ее злости слишком сильно полоснула ногтями по костяшкам, и остановилась лишь в момент, когда в царапины вгрызлась мыльная, щипучая вода. Детской обиде уступила место злая практичность. Взрослая, никогда ею прежде не испытанная: все. Вот, все, последние жертвы детству принесены, пришла пора по-настоящему взрослеть. Из рук отца в руки мужчины, который теперь не может не заботиться о ней. Вот это — его забота. Первая боль из многих, надо полагать. И не надо лишний раз на это злиться: боль — дело привычное. «Не думай о том, как это прошло. Не думай о том, как это могло бы пройти», — терзала ее мысль. В твоих силах это переменить. В твоих силах… — Мисс Хеллсинг, вам дурно? — сэр Шелби попытался перекричать сэра Айлендза и сэра Мортимера. Интегра выглядела и вела себя ровно так же, как и всегда. Просто очаровательный в своей растерянности сэр Пенвуд не знал, как еще призвать этих спорщиков к порядку: они резко осеклись, покосившись на Интегру почти со злостью. Чертовы девицы, норовящие все время упасть в обморок! Мисс Хеллсинг, у вас ведь по восемнадцать часов в сутках есть, чтобы валяться в обмороках в свое удовольствие в спальне, почему вы выбираете такой ответственный момент? А впрочем… — Мисс Хеллсинг, подать вам воды? — по-настоящему участливым, на себя не похожим голосом уточнил сэр Айлендз. — Вы выглядите очень бледной. — Это из-за духоты, — пробормотала Интегра. — Достаточно приоткрыть немного окно, благодарю вас. — Вас знобит. — …все-то вам мерещится, что меня знобит! — Коли вас послушать, так мне все на свете мерещится! Ну конечно, конечно — воинствующий мужской дух, титан неколебимой мысли, двигатель вечного успеха! Куда мне поспевать за ним, стоит ли пытаться угнаться за этаким произведением природы и человеческой мысли. Ах, подберите свои юбки, но не оголяйте щиколотки, мисс, не смущайте меня своим видом, но карабкайтесь на все те же холмы и перевалы в моем темпе, хоть я в удобных брюках! Это не озноб, это предвкушение! Что предвкушать? Разве неясно?.. — …могу вас успокоить, заседаний будет не больше десятка, крупных, где понадобится ваше участие, — опасливо подбирается к ней на расстояние шепотка сэр Пенвуд и… …его жесткие усы неприятно щекочут ей ухо. Эта его мода с ума сводит — ну кто так носит сейчас? Последние лет десять уже никто! По-другому просто не получается отрастить! Особенно здесь, когда в горах не найти не то что мыла — осколка зеркала. Но в острых бритвах недостатка нет нигде! А какое красивое, какое гладкое у него было лицо — раньше. Только темные, искрящиеся глаза остались прежними, глубокими, черными… непостижимыми. А вот руки — другие. Он сам стал другим после первой их ночи, сбросил с себя ненужную более маску, вышагнул с удовольствием и облегчением из образа «нормального человека» и стал собой. Люси предупреждала ее — не связывайся с ним. Не подходи на расстояние пушечного выстрела к таким, как мой жених и его «друзья», люди вокруг уверены, будто я должна связать с одним из них свою судьбу, но ты? — А что такого особенного в твоей судьбе? — Люси перестает расчесываться. Она вполоборота у зеркала — огненно-рыжая, мертвенно-белая, красный ее рот усмехается почти распутно. — Моя покровительница — Лик трех перекрестков, забирающая последний вой издыхающего пса, Дева, облаченная в шафран, — отвечает она удивленно, не скрываясь. — Люди ждут от меня смирения и мирной смерти в браке, но не она, моя смерть принадлежит лишь ей одной. Семя смертного мужа она не примет, она отравит меня им, отравит меня, прошлую меня, ту меня, что была до прошлой меня. Она хочет от меня — ребенка, мужа и умирающего старца. Мистер Сьюард рассудком — сущий старик, мистер Моррис — сущее дитя. Мистер Холмвуд — самый сильный из них, самый беспощадный. Его бесплодный Аид — мое последнее пристанище. Такие, как мы, обещаны друг другу до рождения, — спокойно заключает она. — И я не намерена отдаваться им, я намерена их забирать. — Раз нехороша такая любовь, быть может, избежать ее? Но у Люси — перламутрово-туманный взор. В нем мерцают огоньки трех факелов, отраженные тени в зеркалах против зеркал. Ее пышная, медовая, сочная жизнь — против тусклой мрачности и пустоты, в которой ищет свою Кору, свою Персефону маг, Хранитель Стикса, Артур Холмвуд. Ищет — но для него есть лишь триединая Геката. Люси помнит прошлые свои воплощения — одна приходит, умирает другая. Тень потонет в зеркале. И я умру, но буду жить два Высоких Цикла, пока не придет следующая, а потом следующая за ней. Так должно — чтобы в моих венах длилось гекатово мрачное, агатовое, пожирающее без искр пламя. — Избегать мужчин — как глупо! Адамово племя — пусть его, играет с тем, что считает важным, — нараспев произносит Люси. — Пусть мнит себе, что нет ничего важнее Сотворения, пусть упивается Искажением, пусть сходит с ума от Разрушения! Пусть смотрит на нас — с болью, со страхом, с ужасом брезгливой жалости. Пусть пытается примерить нашу шкуру — вот где настоящая жалость! Что все их игрушки против нашего Превращения? Для меня сгодится тот, которого я сочту достойным. И все же, милая — не связывайся с магом! Даже в шутку! — А что же ты? — ах, как обидно слышать эти слова из этих губ. Как обидно видеть ее взгляд: Люси в перекрестке зеркал, Люси в перекрестке миров. Люси пока-еще-Вестенра — ах, сколько еще она сменит имен! Сколько раз она будет в своем междумирье, убаюканная собственной силой… — А со мной — не связывайся особенно. Они не таятся. Они ходят на исповеди и молятся — своим богам так же, как Господу. Чтят Его, позволившего маленьким и жалким божествам расплодиться, дать потомство в крови людской. Они… — …в последнее время удивительное затишье, не находите? Будто не было последнего полугода, даже странно. Лита впереди, а они… — …устал отвечать на ваши чертовы вопросы, вы гоняете нас по кругу, какого дьявола я и мои ребята все еще под следствием?! Что еще вы хотите услышать от нас, если мы сэра Артура видели дай Боже… — …не кажется, что в этом месте стало еще холоднее? Озноб по коже. Как они тут живут, на отоплении, что ли, экономят? Или паровой котел рванул вместе со всем… ох, добрый вечер, мисс Хеллсинг. С вами все в порядке? Вы очень бледны. Она плохо различает их лица. Она почти не понимает, кто разговаривает с ней. Раньше… (когда-то) …к ней приходил… (Джонатан) …Энрико. Она пробуждалась одной только силой злости, но и ее было мало теперь, чтобы… …обратить на себя его внимание. Джонатан Харкер не интересовался ее прелестями, он вообще ничьими прелестями не интересовался — за маской его улыбчивости, за обаятельными черными глазами, за белозубой усмешкой он был воплощением своего Аспекта — Разрушения. Чтящий свою Артемиду — какой абсурд! В мужском-то теле! Он оставался верным своему завету — не любить, блюдя свою чистоту. Люси хохотала над ним — вздор! Вот как он перевернул Лунные символы! Как посмел посягнуть на то, что принадлежит нам! А все потому, что мнит Ориона слишком мелким охотником для себя! О, если бы Люси только знала! Отдаться ему в первую брачную ночь так, как она хотела бы — вздор! Как она могла подумать об этом! Она увидела его нагим — и ее обуял почти священный ужас! Он не способен был, ему нечем было! Его тавматургия — его служение Артио! Он принес свой член ей в жертву! Он сказал ей: вы были предупреждены, мисс, что с магами лучше не связываться, но свой долг я исполню. Не пальцами, нет. Не каким-то заменителем фаллоса, которого не было у него, который был начисто, под корень, срезан и запечатан сверху лунной кодой! Он сделал это с ней рукоятью своего же ритуального кинжала. — Тебе бы быть Артемидой, но ты рождена человеком, — мурлыкала ей Люси, баюкала ее Люси, не удивленная и не встревоженная ее словами: как ты думала, мы, маги, сходим с ума? Лишь служением нашим Покровителям. — Что бы ты сама… — …хотела на ужин? Для ризотто не сезон сейчас, но я вполне могу устроить тебе… — …небольшую рабочую командировку. Это на несколько недель. — Лжешь. Джонатан красив — безбожно, как сказали бы многие. Многие заподозрили бы его в изменах, но он — выше своего изуродованного тела. Он опирается на свою душевную чистоту, которую, как он верит, Артемида принимает в жертву так же, как все подношения его Разрушений. Он едет в Карпаты именно за ними. Лондон, огромный, прокопченный, туманный и темный — Лондон мал ему, Лондон подбирает свои истерзанные темные одежды и стремится от него прочь, прячет под своими драными одеждами самых мрачных и клыкастых своих детей, чтобы они не достались его тавматургии. Чтобы его стрелы не пили мертвую кровь. Джонатан пресыщен охотой на тех, кто не достоин его звериной, медвежьей богини. Ее пасть всегда должна быть алой, ее неродящая утроба — полна. — Агентство отправляет меня… — Я поеду с тобой. И это не обсуждается. Как не обсуждается между ними, почему она вообще решила связать свою судьбу с ним, ведь… — … ты красива, ты особенно красива сейчас. В тебе что-то… изменилось. Немного. Не помню, как правильно это слово?.. Расцвела? Да, пожалуй. Малыш, дивная моя, ты со мной? Ты здесь? Да. (нет) (выбирай то, что хочешь) Интегра неожиданно приходит в себя на разрушенной вертолетной площадке — теплый майский ветерок гладит ее по ногам, пробирается языками под штанины ее пижамных штанов. Она совсем не помнит, как оказалась здесь, но знает, что не оставила ни единого следа по пути сюда. Есть дороги короче, чем через окна. Есть тени, гуще которых — сплошная подземная тьма. Они обитают по ту сторону луны, которая смыкает ей глаза. Которая… …выбрала это сама. По собственному почину. О Джонатане в обществе ходили слухи, не самые добрые, и она решила, что это лишь пойдет ей на пользу. Она узнала о его природе — о, если бы он пытался скрывать ее! Тогда она могла бы хотя бы обвинить его во лжи, в скрытности, в ереси! Но она не могла скрыть от самой себя, что ей все это нравилось. И даже если она для него, мага, кровь от крови Таврополы, зачатого в своем Аспекте от кончика стрелы — всего лишь самка, всего лишь жалкое едва разумное существо, она готова была побыть им рядом с ним. — Милая моя девочка, как быстро ты теряешь голову, — так сказала ей Люси. Даже исполненная магии Люси не знала, что она никогда не любила Джонатана Харкера. Она всегда любила Белобровую богиню, что стояла в его тени, что покрывала его тавматургию. Что пила кровь, которую он так щедро проливал во имя ее. Не любила, но была очарована им. Всем тем, что скрывал его мир, темный, страстный, кипучий и беспощадный. Она хотела быть рядом — но не с ним самим, нет… с тем, что он будет делать. Наблюдать за магией, прикасаться к ней, но не обладать ею. И даже то, что он был скопцом, только делало ее жизнь легче и спокойнее. Никакой ребенок не пресечет теперь ее планы. Она может увидеть... — Это твое Трансильванское княжество — новые твои охотничьи угодья? Кто подкинул тебе эту идею? Холмвуд? Искрящийся взгляд, почти-настоящая улыбка, но за ней что-то другое. Что-то темное. Что-то… — Нет. Это наш общий знакомый, мой, если хочешь, коллега. Мистер Абрахам Ван… — …Хеллсинг. Мисс Хеллсинг, повторите, пожалуйста, что вы сказали сейчас? — Что все это слишком затянулось, — мрачно, слишком холодно и серьезно, произносит Интегра. — Что вы уже выцедили из меня всю кровь, какую смогли, можете гонять по кругу одни и те же факты еще по сотне раз, я буду повторять их в том же виде. Я могу идти? Дорога до ее квартиры под конвоем растягивалась на целые мили. Камни вырастали у нее под ногами. Дорога вела ее в лес. Потом ей скажут — ей стало дурно на полпути, она упала в обморок на руки одному из своих обеспокоенных сопровождающих, пришлось срочно вызывать доктора Треверьяна, а тот ставил ей какой-то раствор и все говорил, что она, верно, слишком плохо питается и довела себя до язвы. Или поймала ротавирус — иначе почему бы ее так сильно стошнило? …от дурной слишком соленой пищи. От слишком жаркого солнца, от которого кожа ее, шея, руки и грудь стали бронзовыми, чуть ли не черными, а волосы выгорели белыми, поверх золота, полосами. От плохой воды в горных ручьях — местные шутят, что туда только медведи и гадят! От чего угодно может так тошнить, но она — счастлива! Небо в этих краях преступно высокое, певучее, в горах — синее, в степи — выжженное солнцем, почти прозрачное. Она вцепилась в него обеими руками, вынудила, вымолила, что отправится с ним на охоту. Будет смотреть. Будет приманкой. Будет… все, что он скажет ей — не будет их трогать сама. Не попытается никого из них убить. Хотя она может. Она, никогда не державшая в руках ни клинка, ни пистолета — уверена, что может. Это внутри нее, в ее душе. Господь свидетель! Как бы ей этого хотелось! Они путешествуют неделями, спят под открытым небом. Джонатан сверяется со сложной татуировкой на внутренних сторонах обоих своих предплечий: это Охотничья карта звездного неба. Ему нужно складывать руки перед собой, вместе, чтобы прочесть символы, что при свете дня выглядят обычным рисунком. В свете Луны, покровительницы Таврополы, они становятся живыми. Они светятся на его коже и переползают, будто прихотливые насекомые, с места на место. Он ищет достойной своей медвежьей богини добычи — с одержимостью, что искажает его обычно спокойное, чуть насмешливое лицо. Никто не узнал бы в этом охотнике чуть скромного и застенчивого юриста средней руки. Но куда больше мужа ее будоражит, волнует… — …куда подевался Спенсер? Вы видели его в последнюю неделю? Говорят, пошел подвал инспектировать и с концами… — Как? Тебе не говорили? Он в больничке, с нервным потрясением или типа того. — Да ну. Что за бабья хворь? — Не бабья, мудак. Он что-то такое увидел, что его нашли обдриставшимся в углу казармы. Он же дневальным был в ту ночь, прикинь. Ты не забывай, на кого мы работаем… и что тут может водиться. Эти уебки там, в Зале Заседаний, совсем забыли, чем должны бы заниматься. По их же, мать ее, собственной задумке. А они сидят и проперживают последние гроши налогоплательщиков, вместо того чтобы их защищать! Вот таких, как Спенсер! — А что он вообще забыл… — …в Карпатах, миссис Харкер? Наши места не так уж гостеприимны для таких, как вы, прелестных юных особ. — Граф Цепеш, если я правильно запомнила? — она улыбается через силу. Она ведь представлялась ему по имени. Кто-нибудь хоть раз звал меня по имени? Кто-нибудь хоть раз вспомнил, что когда-то у меня была и другая фамилия? Кто-нибудь хоть раз… — Зовите меня просто Влад. Она будет звать его — это. Она будет звать его — вещь. Поначалу она будет испытывать только тупую боль разочарования: все то же, что в Лондоне. Все те же красноглазые и клыкастые физиономии. Никакого удивления, никаких открытий — этот тоже даже не поймет, когда стрела из чистого лунного света вырвет сердце из его груди и пригвоздит его к стене. Обычное Искажение — так равнодушно отвечает ей Джонатан. Таких, как он, породила воля того, кто попытался свое Искажение прикрыть тысячами жестов. Его жертва — осина и серебро, а также все то дерьмо, что вывалилось из его гнилой утробы, когда он повесился на закате. Его Аспект — самая подлая грязь, уродующая, закабаляющая. Мертвое дитя от мертвого семени. Их расплодилось без счету по всей земле. Они мнят себя могущественными, пока не встречают каменную волю против своего обычного замогильного упрямства. Что этим зверям человек? Как эти черви смогут справиться с магом? Его ждала бы стрела в сердце, а Мину — обычная в ее случае скука. Если бы не… — …галерея портретов на третьем этаже. Все пытаюсь понять, в кого ты такая неземная, смуглая… отец у тебя был белее снега, мать — никто уже и не помнит… а вот твой дед... …Абрахам, Авраам, Аврам — она называл себя по-разному, привычно для их племени меняя имена. Белокурый гигант с кротким взглядом, печальный и далекий. Джонатан говорил ей без слов: не разглядывай его, он может оскорбиться, кто знает, какой обет он приносил своему Аспекту! Его Сотворение многогранно, его Разрушение — буря меж пальцами. Что за Хозяин у него, что за Покровитель! В его руках — ключи к настоящему безумию. Я пытался сбежать в Карпаты от тебя к нему только потому, что хотел прикоснуться к тому, что порождает воля этого человека. Она воистину всемогуща. Не связывайся с магами — так говорит ей певучая, звонкая, алчущая трех смертей Люси Вестенра. В ее крови — кипучая боль непричастности. Ее тело — Чаша, и она поет, она звенит для Артура Холмвуда, небрежно не чувствуя этого, не замечая. Люси пишет ей из Лондона: с этими маленькими нечестивцами Ада не познать, они слишком просты, слишком увлечены своей новомодной виккой, пытаются хоть как-то привязать ее к Высокому искусству, ну не вздор ли, моя милая? Джонатан говорит о Люси: она сильнейший медиум, с которым мне доводилось сталкиваться. Ее сны — мрак и кошмар, тягучая тьма. Ее взгляд становится красным в перекрестьи всех зеркал, которым она приносит жертву своей фантазией. Джонатан говорит об Абрахаме: почему ты так смотришь на него? Но в голосе его нет ревности. Одно лишь недоумение. Почему ты так смотришь на него? Вместо того, чтобы восторгаться способностями Абрахама Ван Хельсинга, его природой, его скорбным молчанием, она любуется его руками и губами. Ей кажется: провести по ним пальцами, ладонями, закрыть ему глаза, коснуться их… и вымолить, выпытать у него все тайны. Джонатан совсем ничего не рассказывает мне о вас и о себе. Он позволяет мне находиться рядом, но я могла бы отсутствовать в его жизни вовсе. Отчего ваш взгляд так печален и пуст, и как мне найти место в этой пустоте? Джонатан говорит ей: мне не нравится, что ты так много времени проводишь с мисс Вестенрой. Она пагубно влияет на тебя. Она заставляет тебя делать глупости. Он не замечает, как глубоко в ее душе этот печальный огромный человек. Джонатан может любоваться лишь высокой луной, когда справляет очередную гекатомбу по тому, кого он убил в ее славу. Он наг, как прародитель Адам, он страшен в своей сухой, поджарой, беспощадной силе. Кровь стекает с символа луны на его лбу на прозрачные, почти тонкие губы. К ним приложен кончик невидимой стрелы. На далеком горном перевале ему вторит глухой рык проснувшегося тотема его Госпожи. В конце своей гекатомбы он неизменно пронзает свою грудь. И стрела эта тает, растворяясь в его тавматургии, в его Обещании. Она разорвет его сердце на куски, пронзит его изнутри тысячами наверший, если он посмеет нарушить его. Он Обещает все больше и больше. Джонатан спрашивает ее совершенно трезвым голосом: ты что-то упоминала об этом странноватом чудаке, местном князьке? Стоит ли на него размениваться? Абрахам отвечает, сидя к нему спиной… — …оставьте это мне, мисс Хеллсинг. Вам копия протокола ни к чему, ничего нового вы в нем не увидите. Я вижу, вы совершенно не озадачены грядущей тяжбой с вашим братом? Вы ведь понимаете, к чему все идет? — К Солнцестоянию, — сомнамбулически отвечает Интегра. — Как жаль, что луна не будет ни полной, ни ущербной. Она будет расти, будто тучная жертвенная корова. Ее бесконечно огромный белый бок… Сэр Айлендз смотрит на нее с некоторой опаской. Она пытается улыбнуться ему со дна колодца, в который медленно опускается. — Интегра, ты в порядке? — спрашивает ее Энрико. Его руки у нее на коленях. Его губы снова будят в ней это чувство: холодок во всем теле. (не бойся) — Ты себя плохо чувствуешь? У тебя как будто температура, — он касается ее лба щекой. (слушай себя, если не слышишь меня) Она забудет саму себя, верно? Перестанет быть собой — так? Она станет Водой и Землей, она ждет лишь момента, когда семя прорастет в ней? (нет, ты найдешь себя, если продолжишь слушать) (не слышишь меня — услышь ее, прикоснись к Люси, она — как ты, она — часть того мира, которым ты теперь можешь кормиться, который — твой по праву крови) …вспомни Люси, которую ты не знала. Ее имя — дань Светозарному, что предпочел глубины тьмы скучному Свету. Вспомни ее ослепительную закатную красоту. Медь ее кудрей на фарфорово-бледной коже. Кружащие вокруг нее маги думают — ах! Какой сосуд! Какова реторта для магических преобразований! Какова кровь ее — и каков ужас, если просто представить себя на ее месте! Будуарная кукла и с тем вместе — великая, темная праматерь, ее волосы полны огня, ее кровь — бурлит. Она может манить к себе через сны, она может соблазнять любых мужчин, которых пожелает, может рожать от них самых могущественных детей! Они, эти маги, эти мальчишки — роем кружатся вокруг нее, но что в ее мыслях? Проще отойти от нее, проще отмахнуться. Женщины! Что они для магов — одна лишь похоть и глубинный, утробный страх. Смех. И алый оскал, окровавленная пасть забитой на перекрестке собаки. Мальчишки хотят ее, чего же хочет она? Как смеют они прикасаться к величайшему, Высочайшему Аспекту и отбрасывать его в сторону с такой брезгливостью, с таким отвращением! Как смеют они пренебрегать Трехглавой, Черной сукой? — В этом мы похожи с твоим ненаглядным суженым, — нараспев говорит она, прикладывая ладонь к выпуклому, манящему своему животу. — Утробы наших с ним богинь пусты. Но он — кастрировал себя, изуродовал, чтобы хоть немного приблизиться к своей Артио. Я — не сосуд, я не вместилище Той, чей лик скрыт вуалью тени. Она опоясана огненными змеями — и я лишь ищу того, кто станет утробой мне! Даже ты боишься меня — все они боятся единственного Аспекта, что им недоступен! А муж твой тем страшнее, что хочет обладать им в своем безумии — и никогда не поймет, что не сможет! Иди за ним, моя дорогая, поспевай, сбивай свои ноги, вейся тенью и пылью, большего тебе не дано. На моей дороге есть место лишь мне! …зажмурься, оглянись по сторонам. Дальше обычных подлунных теней, дальше рассеянного света далеких фонарей. Есть ты — и ты на дне спиралей, в точке, что когда-то породила первая из нас, дочь Исиды, дочь безымянной звериной богини, дочь Никты, дочь Гекаты, дочь Деметры. Что на краях ее, что кружит вокруг, что воет, разевая пасть? Интегра распахивает окно и высовывается из него почти по пояс, жадно, до головокружения вдыхая ночной воздух. На краю этой спирали тени, которые стремятся к ней. Она на самом дне — она почти приблизилась к вершине Цикла. Она чувствует нежить, она чувствует ее смрадное дыхание, но в нем нет привычной ей животной жажды. Нет голода и тупости. Есть тоска, есть пляска смерти, что хочет обернуться жизнью. Что сказал бы отец, если бы она сообщила ему, что понимает нечисть, с которой они сражаются? Что сказал бы отец, если бы она ему сообщила: они никогда не посмеют… — …подобраться к нему? Ради чего? — хмуро спрашивает Джонатан, поигрывая своей сотканной из света стрелой. У этой стрелы нет лука — нет ложа. Она соткана его яростной, самозабвенной, жуткой мыслью. — Не проще ли сразу его Разрушить? Какова от него польза Вашему делу? Джонатан говорит ей: намекни своей подружке, чтобы она перестала смущать нашего Профессора своими письмами и уж тем более снами. Напомни ей, что в ее гареме уже есть трое магов, и она может выбрать хоть всех, хоть каждого из них совокупить в луже их собственных слюней! Эти глупцы пялятся на нее, стремятся к Чаше, не понимая, что эта — осквернена! Пусть она не смеет покушаться на Него. — Вы прекрасно знаете, Джонатан. Я должен успеть, просочиться в щель между веками. Я должен попытаться Сотворить кое-что. На самой вершине Цикла мне не обойтись без медиума, — сосредоточенно говорит Абрахам (Авраам, Каспар — ах, какое имя выбрать ее страсти!) (это ведь страсть?) (это ведь не ошибка?) Джонатан не говорит: его голое, иссеченное шрамами и ритуальными татуировками, срамное место — оно похоже на женское начало, нарисованное неопытной детской рукой. Если бы, если бы она рассказала об этом Люси еще тогда — она рассмеялась бы еще громче и жутче. О, несчастный! Как алчет он прикоснуться к Превращению! Как жалок он, если в своей злости на несбыточное способен лишь на Разрушение! И как сильно, как отчаянно он влюблен! Как маг может быть влюблен — не в человека, но в Аспект, дальше тела, дальше мысли! Как бы он хотел быть медиумом для таких, как Абрахам! И как, на самом деле, твой супруг несчастен в попытке понять нас! — Медиумом невозможно стать. Медиумом можно лишь родиться. (позови его) (услышь его, его сердце страдает без твоей воли) — Граф Цепеш! Какая удивительная встреча! — ей приходится быть милой, любезной и веселой. Ей приходится перебарывать отвращение. Ей приходится — узнать, как это бывает, когда кто-то по-настоящему хочет тебя, не одного лишь тела и поцелуев, но всю тебя, каждую каплю твоей крови, каждый локон волос. Эти Искаженные, эти твари — они умеют быть убедительными, умеют лгать, умеют влюбляться навсегда… до тех пор, пока не осушат до самого дна. Она вспоминает науку Люси. Она дает ему виться вокруг своей руки, дразнит его закрытостью, раззадоривает тем, что жената, а муж ее — до того холоден, до того равнодушен к ней, вы знаете, граф, настоящий евнух, ох, мне не стоит говорить таких подробностей, но… Достаточно ли этого, чтобы он отправился в имение Абрахама Ван Хельсинга (Каспара) в Лондон? Она уверена: она смогла влюбить в себя этого графа Цепеша, или как его там. Потому что каждую секунду думала о своем печальном гиганте. Он светит ярче северного солнца. Рядом с Джонатаном, этой луной — он согревает ее. Она уверена — если коснуться его щеки… Джонатан говорит ей: весь этот вздор лишь отдаляет нас от Цели! Ей кажется, будто он готов ударить ее — за то, что она женщина. За то, что она может быть ловушкой. За то, что ей не пришлось бы приносить Артио никаких жертв. Если этот вурдалак в самом деле сожрет ее — он даже не заметит ее пропажи. Джонатан Харкер пожмет плечами и скажет: ты сама навязалась мне, женщина. Ты вошла в мою тавматургию, полагая, будто можешь быть мне полезной — что ж! Будь ею! Не мешай! Вас, людей, не должно быть посреди нашего магического Служения! И если ты впредь посмеешь оступиться — жертвой для моей Артио станешь именно ты! Абрахам Ван Хельсинг слышит все это. Ему наплевать: для мага не существует мира обычных людей. Он все так же печален. Он всматривается в ее лицо, будто пытаясь понять что-то. Он говорит… — …Госпожа. Зов из самой глубины, из самой тьмы. Из ее собственного сердца. Он говорит ей: сэр Айлендз пристально смотрел на подвальный пол. Он внимательно проверил каждый дюйм. Но он так и не понял, что не кровь Артура Хеллсинга освободила меня. Не кровь освобождает меня. Не он запечатал меня. Не он меня Превратил — он меня лишь Сотворил. (вспоминай) (отринь страхи того, кого любила больше жизни — его страхи, не твои) — Ох уж эти отцы, — фыркает нагая Люси у высокого, в человеческий рост, зеркала. — Пытаются взрастить сыновей из своих дочерей, потому что стыдятся их. А потом отдают их замуж, чтобы эти не-мужи спали с другими мужами. Сторонятся того, чем мы являемся. Не позволяют нашей природе вести нас. Мой отец — о, он вырвал бы мне сердце, узнай, кому я справляю гекатомбу! Ах, нет же, — она заливисто смеется, — ведь ни один муж смертный и бессмертный не посмеет пойти против моей Госпожи. Любой маг смирится перед моим Обещанием. Любой маг меня ужаснется, когда я решу, что пришла пора моего Превращения. (брось эти жалкие попытки, прекрати доказывать им, замри, остановись, выдохни: все это могущество, вся сила — все это есть в тебе, все это уже твое) (обернись во мрак, в который никогда не смотрели Хеллсинги-мужчины) (этот мрак никогда не был беспросветен для нас с тобой) (вспоминай…) …как Джонатан беспощадно, осатанев, выпускал в эту жалкую тварь стрелу за стрелой. Он не мстил ему за то, что вампир похитил его жену, почти обесчестил ее, но хуже — попытался ее Исказить! Хвала всем их мрачным Богам — Абрахам успел вмешаться в этот жуткий процесс, успел остановить Искажение, пока не стало слишком поздно. Джонатану было плевать на нее. Он шипел сквозь зубы: падаль, мерзость, бесполезная шваль. Окровавленный комок боли и нервов, перекрученный и истерзанный. Абрахам запретил Разрушать его окончательно, и Джонатан сильно рисковал, дразня свою тавматургию. Ему придется отыграться за эту ярость на десятке других таких же бесполезных, жалких и слабых. Ему придется приносить жертву за жертвой — а все по прихоти этой Вестенры! Это она зачем-то напела Абрахаму Ван Хельсингу, что ему нужны вот такие вот жертвы! Что ему нужно Сотворить что-то из этого жалкого, ослепшего на один глаз, разорванного и едва держащегося на остатках упрямства месива! Джонатан спрашивает ее: что она наплела в своих письмах? Я читал их через огонь, они зачарованы! Я не вижу ни одной буквы! Что она Обещала Ему, почему Он так цепляется за этого медиума?! Неужели столь великий Творец не может обойтись без ее сучьего Аспекта! Джонатан сжимает ее руку так, что кости трещат. Он хотел бы покалечить ее — ведь она всего лишь человек. Но не смеет. Не смеет — потому что их белокурый гигант слишком добр даже к таким неполноценным, как она. Он разговаривает с людьми на равных. Он всего лишь ищет способа… …подчиниться Великой Воле. Искупить миг слабости. Я — сердцевина бури, что порождена пустотой. Я — боль и вина всей той земли, бесплодной истерзанной степи, что дала мне когда-то Дом. Я — слабость, я — грех, я — тьма без родителя, спущенный с поводка трехголовый многоглазый пес. Я — никто, и кем-то меня делает лишь твоя воля, моя Госпожа. Я — сосуд. Я — пустота, которую ты вольна наполнить. Которая была наполнена однажды. Которая… …смеется. Люси нависает над монстром, который был покорен даже слишком легко. Все эти Искажения одинаковы, покачивает она головой, все они стремятся к жизни, чтобы изуродовать ее. Все они пытаются осквернить Чашу, к которой прикасаются — и она наступает на место, где была его грудь, белоснежной обнаженной ножкой. Она щупает кончиками пальцев на ногах его небьющееся сердце, будто это может запустить его вновь. Она оборачивается к профессору Ван Хельсингу — ах! Если бы, если бы он так смотрел не на Люси, а на нее! Ведь он для Люси — даже не семя! Всего лишь очередной росток адамова корня, что она готова вырвать походя, так безжалостно! Она узнает впоследствии — ревность ее была беспочвенна. (она увидит это во снах, что подарит ей другая женщина) Абрахам Ван Хельсинг всю жизнь любил и вожделел лишь одну женщину, и ею не была ни она, ни Люси Вестенра — никто из тех, кто окружал его до самого конца жизни. Она возненавидит его за это. (после, однажды, потом — это будет когда-то, не сейчас) Но в тот миг она (все они, и Джонатан, и Абрахам, и сопровождавший Люси Артур Холмвуд — печальный и брошенный в свой Стикс) — все они боялись той бури, что нарождалась в темных глазах служительницы Гекаты. Ее белоснежное лицо было полно восторга. Ее грудь вздымалась. Ее кудри растрепались, рассыпались по плечам. Она тянула руки к Абрахаму Ван Хельсингу и смеялась. — Приступайте, мой дорогой друг. Сотворяйте нам на радость то, что хотите увидеть в этой твари. Здесь, на самой вершине цикла… (смотри в самый центр кровавой спирали) (это твоя спираль, это твоя магия, это то, на что способна лишь ты одна — каждая из нас) Абрахам зачем-то спросил Люси: почему вы снились мне, моя дорогая? Почему вы ухватили именно мою руку? Где, как, в каком времени и мире вы нашли этого несчастного живого мертвеца, исполненного скорбью и раскаяньем? Кто он? Кем был этот урод при своей жизни? Что вас пленило в его посмертии? Он называет себя Цепешем, и края, откуда мы заманили его на наш Шабаш, действительно знали такого человека когда-то… Люси расхохоталась: о да, профессор, эта падаль, эта пустышка и в самом деле считает себя им. Каждый второй обращенный в этих степях и лесах мальчишка — считает. Каждый из них видит себя на коне под драконовым знаменем, потому что земля эта полна горечи и яда, полна разочарований и никогда не знала истинного величия, одну только кровь, одни лишь поражения. Спроси любого упыря в английских болотах — кто он? Они ответят — Оливер Кромвель! А у них есть лишь этот Цепеш, которого история давно перемолола и превратила в анекдоты! Все они хотят найти свой Иерусалим, свою победу — прикоснуться к чему-то значимому, чего никогда не было в этой жалкой земле, если они готовы чтить героем какого-то средневекового полусумасшедшего князька! Этот глухой медвежий край выплевывает таких Владов Цепешей десятками, сотнями! Их обращают едва ли не на постоялом дворе такие же жалкие твари, они впитывают мечту о бесстрашном освободителе своей родины с кровью своего Хозяина! Никто из них не хочет быть просто вурдалаком, просто ожившим мертвецом, просто селянином, которого добивала чахотка, а окончательно убил голодный сосед, вернувшийся с того света и легко перешагнувший нож, воткнутый в порог их убогой избы! Нет, в смерти своей, на той стороне, все они, как один — безумный Господарь! Защитник и Дьявол! Но этот так отчаянно верит в свою же собственную грезу, о, ты не слышала, как все годы своей смерти он стенал и сокрушался, как он плакал… и так упорно не замечал всех преступлений, что в самом деле совершил в посмертии! Прекрасный, страдающий безумец — он будет готов к вашему Сотворению, Абрахам! Он готов пойти на любую смертную муку добровольно. Он вожделеет меня, он чувствует меня, он почти на самом дне магической спирали, ведь я — его греза. Его ключ к самому себе, которым он не стал лишь по ошибке судьбы. — Я нашла его на перекрестке всех снов и теней. В самом далеком отражении самого темного зеркала Гекаты — в прошлом, которого не было, — нараспев скажет Люси. — На самом дне Спирали, что замыкает Цикл. Я видела его сны, я ходила меж ними. В этом теле без прошлого, в этом рассудке без проблеска настоящей мысли — как кипит в нем боль и раскаянье за те ужасы, за сотни посаженных на кол, за десятки и тысячи сожженных, порубленных и убитых! Сотворите с ним что угодно, друг мой, и вы получите обычного раба, которого подобные вам плодят десятками! Он будет быстр и ловок — он будет вам бесконечно предан. Но лишь в том мире, где живет моя тавматургия он будет Владом Цепешем, потому что он верит в это. И я, только я… могу это ему дать. Она была безумна. И даже это убогое ничтожество, это жалкое Искажение — смотрело на нее в этот момент. Над Лондоном висела низкая, брюхатая, алая луна, и Люси поднимала к ней растопыренную пятерню. Воистину — мир не знал медиума сильнее. Ни одна принесенная жертва, никакая сила Сотворения, никакое Разрушение не могли бы приблизить ни одного из собравшихся к ней хотя бы на полшага. И как же они боялись ее в этот миг! Все они боялись! Вот она — безумная, разнузданная природа ее женственности! Всепоглощающая глубина ее Превращения. Она схватила умирающего (Искаженного, почти Разрушенного, Сотворенного) за щеки, и он закричал. Он отразился в перекрестьи всех зеркал, он увидел себя ее глазами — глазами истинной тьмы. Люси Вестенре, величайшему медиуму своего Цикла, всегда было мало одного слабого женского тела. Нет, нет! Она требовала больше! Ее Богиня, ее Покровительница — в ее агатовом пламени целый Ад! Ее черные псы с красными глазами жаждут большего! Ее глаза, сотни и тысячи взвешивающих, оценивающих глаз — они хотят себе новое пристанище! Смотри, моя Предвратная, моя бесконечно щедрая на Тьму! Смотри, ведь они не понимали, кому я поклоняюсь, как я приношу свои гекатомбы! Превращению не нужна плата. Превращению нужна лишь греза. Впервые за столько лет — о, я знаю, я вижу двух своих предшественниц, двух своих мертвых сестер — я чувствую дух, который исполнен столь же яростной фантазии, что и моя собственная! Мне не нужны тела смертных мужчин — я могу стать телами сотен и сотен мертвецов! Я могу сотворить из его мечтаний и ужаса, из его раскаяния и боли тысячи, сотни тысяч душ, что теперь будут в одном его кулаке! Я могу Превратить его из обычного вампира в того, кем он считает себя! Я могу напоить его силой, что будет питаться им же самим — пусть он жрет свои крылья, упиваясь восторгом несвободы! Покорять, заточать — Сотворять замки, оковы, цепи… все это по вашей, профессор, части. Оставьте мелкие игры себе. Попытайтесь заточить, покорить и сломать то, во что я его Превращу. Попытайтесь дать ему хоть половину от моей гекатомбы. Сломайтесь об это — ведь без медиума даже этот грандиозный воспаленный рассудок ослабнет. И магия его иссякнет. Смотрите, что я могу, что мы можем вместе с ним! Вампир, секунду назад поверженный, растоптанный, слабый и почти умерший… Он вдруг потянулся ей навстречу. Он схватил Люси Вестенру за колени так же крепко, как она его. Он шептал лишь одно слово. (позови его!) «Повинуюсь». Абрахам Ван Хельсинг искал тропинку между веками, лазейку меж времен. Но ускользнула в нее, слилась со своей Богиней, найдя себе достаточно крепкий и огромный сосуд, чтобы перестать существовать вовсе, не человеком, не женщиной, не Чашей — Люси Вестенра обернулась многоглазой тьмой. Чем-то, чего никогда прежде не видел ни мир под Солнцем, ни мир подлунный. Джонатан метнулся к ней — зачем-то. В глазах его горела ненависть: о, как Абрахам, как Профессор смотрел на нее! Как все они смотрели — и вот она! Та, кем ему не стать никогда — и проще убить ее, чем терпеть такую силу рядом! Проще принести в жертву своей Госпоже, чем терпеть рядом ее Трехликую суку! Артио не пожелала оскверниться раной своей сестры. Попытка вмешаться в тавматургию Люси Вестенры разорвала Джонатана Харкера на куски. И кто-то (наверное, это была она) вспомнила вдруг, что у Люси Вестенры есть тело… но его не стало. Истаял даже ее смех — далекий и звонкий. То, что она оставила после себя… То, чему они спешно выдумывали новое имя, наспех Сотворяя оковы для того, кто никогда не желал быть свободным… (как его называли твои предки?) — Я знаю, кто ты такая, — шепотом произносит Интегра. — Я знаю твое имя. Она думает: Вильгельмина. Вильгельмина Харкер. Женщина без истории и без лица. Женщина, обреченная лишь смотреть на магию, но не касаться ее. Женщина, которая… …не смогла покорить его сердца. Никто не смог бы. Обещанное несчастье сомкнуло его глаза. Маги могут быть бесконечно упрямы во всем, что касается предначертаний, предзнаменований. Он любил свою Сару, только ее — всю свою жизнь. Но Вильгельмина Харкер смогла, сумела все-таки подарить ему ребенка. Он мешал ей сделать это. Впервые с тех пор, как Джонатан воспользовался рукоятью своего ножа — кто-то прикасался к ней как к женщине. Он спал с ней. Он проливал в нее свое семя. Но он оставлял его пустым — он в силах был сделать это. Он грустно покачивал головой на все ее бесплодные попытки. Ее молчаливый гигант, ее холодное божество — он куда сильнее был увлечен тем, что оставила ему в наследство своевольная Люси Вестенра. А еще — он был увлечен своим страданием. Его Сара, его Медиум — любовь к ней теперь была окрашена ужасом! Все они, присутствовавшие в тот день, когда был Сотворен… (Превращен) …Он. Все они трепетали от одной мысли о том, что в их рядах когда-нибудь появится новый медиум. На что же она будет способна?! Как она извратит, уничтожит их Служение?! Как изуродуется Цикл, если коснется ее! Маги-мужчины сходились с женщинами прежде лишь для того, чтобы порождать себе подобных. Кому бы пришла в голову мысль заглянуть в их душу? Ведь, как оказалось, в ней могло жить нечто настолько безумное и всемогущее! Эта всесметающая мощь, питавшаяся не от обета, но от грезы — какое счастье, что тавматургия Люси нашла свое отражение в спокойной силе Абрахама! И лишь теперь, только теперь он понимал, что никогда не позволит себе приблизиться к Саре. Даже если бы не… даже если… Что если она способна на подобное? Что если может исчезнуть тенью между временами и измерениями, чтобы испытать собственное могущество? Что если и она за столько лет жизни вдалеке от дома… Не думать, не думать об этом. Тем более теперь — когда Цикл замкнулся в нижней своей части. Когда рядом есть Вильгельмина Харкер — столь безотказная и любящая. Простая. Человек — не маг. Он выбрал ее только поэтому. И очень, очень долго мешал ей зачать ребенка. Ей пришлось похитить его семя одной ночью, пользуясь тем, что в полнолуние он крепко спал. И даже к тому, что она понесла, он отнесся… почти равнодушно. Лишь крохотная толика интереса мелькнула в его глазах, когда она сказала, что хочет назвать сына Артуром. — Отдать дань чести своему первому супругу? — спросил он серьезно. Вильгельмина вспомнила: «Тебе бы быть Артемидой, но ты рождена человеком», — и ответила, что эту дань она приносит исключительно себе. Ей понадобилась почти четверть века и один рожденный ею маг, исторгнутый ею из лона Охотник, с рождения внимательный с самой утробы, смотревший ей в душу изнутри нее самой. Рожденный от Гвиневры — не от Морганы. Абрахам не хотел его. Абрахам не препятствовал его появлению на свет. Абрахам не мешал ей, когда она сбежала. Наверное, он даже вздохнул с облегчением. Потому что… — Однажды ей начали сниться сны, — задумчиво произнесла Интегра в пустоту. Зная, что за спиной ее слушают. — Ее звала женщина, которая обещала ей помощь. Но в сердце этой женщины была ревность и зависть — Вильгельмина была рядом с Абрахамом. Не Сара. Но у Сары был тот… …кто пообещал ей то будущее, которого она так и не смогла коснуться при жизни. Пообещал ей! К черту Абрахама Ван Хельсинга, к черту все эти ветви оплетающего, закабаляющего, не дающего ей расцвести адамова корня — ты слышишь меня, Люси? Я поняла это сейчас! Если я и хочу быть кем-то, то лишь собой! И мне плевать, на какие придется пойти жертвы! И мне плевать на ту женщину, которая позвала меня к себе, мучаясь в агонии, пока я мучилась в родильной горячке! Я пять лет терзалась сомнениями, пока мой сын Сотворял себе живых солдатиков из куриных костей! Я двадцать лет ждала возможности зачать его! Я достаточно проявила упорства, чтобы выковать в нем себя! Мужчина, к которому ее направила умирающая Сара Ван Хельсинг (Сара Цауберер)… Мужчина этот никогда и никому не представлялся по имени. Она добиралась к нему в Германию почти трое суток на перекладных, будто скрываясь от погони, но на деле — терзаясь тем, что никто не искал ее, никто не пустился в погоню за каким-то там человеком. О, Люси, моя Люси, прости, что нарушаю твои заветы — я вновь планирую связаться с магом, но этот! Этот широко, беспечно улыбался ей. Он был прекрасен — Вильгельмине мерещились тонкие, прохладно-прекрасные черты Абрахама в его лице. Он был ужасен — белокожий альбинос с алыми глазами, с крепкими, слишком большими зубами. Он говорил, что Искажение — это не тот Аспект, который стоит презирать. Презирать нужно тех, кто не умеет работать с достойным материалом. Таким, как вы, моя дорогая Вильгельмина. «Нам предстоит очень долго поработать с вами, моя дорогая». Мисс Харкер (так и не ставшая миссис Хеллсинг) слабо усмехнулась ему в ответ. Она знала, что медиумом нельзя стать, если ты им не родилась. Но если она не сможет, то умрет пытаясь. Касание ее памяти истерлось. Интегра обернулась навстречу своей внимательно слушающей пустоте: она была многоглаза и спокойна. Она стояла перед ней на колене — как никогда не стояла ни перед одним мужчиной из семейства Хеллсингов. — Алукард, — задумчиво произнесла Интегра. — Так тебя называли мои предки. Тьма отозвалась ей взглядом, который не назвать было даже влюбленным. Если это существо и могло жить чем-то, то одной лишь ее волей.