Часть 5

      

Июнь, 1997 год

Бандероль «номер тринадцать» должна была прибыть в четверг, и Энрико не мог не оценить иронию своего начальства. «Бандероли» с первой по двенадцатую, как пить дать, были беспощадно преданы забвению с известной инквизиторской изобретательностью. Впервые за столько месяцев — он нервничал. И нервничал всерьез. Да, от предстоящей встречи с Учителем. Невозможно привыкнуть к безмятежности безумия этого человека, каждый раз как первый, каждая встреча — испытание на прочность. Они пересекались и прежде на Ватиканских конференциях, на встречах между отделами и даже на «смотринах», куда отец Андерсон в силу одному ему известных причин порой приглашал Энрико, чтобы тот оценил особо перспективных новичков. С присущим ему одному тактом, отец Александр всегда звал его посмотреть на каких-то откровенных хорьков и пронырливых крыс. «Знай свои сильные и слабые стороны», ага-ага. Конечно, отец Андерсон, конечно. Будь он магом, наверняка выбрал бы себе какой-нибудь грозный тотем вроде огромного медведя и фыркал бы в сторону таких, как Энрико, маленьких и жалких животных с острой мордой. Занятно, что самые сильные его черты отец Андерсон считал даже не «слабостями», не «недостатками». Он не раз заявлял ему, совсем еще юному, что именно эти черты характера доведут его до могилы. Заявлял с тем садистским удовольствием, с экстатической гримасой, с которой, наверное, себя лупили флагелланты: вот, Энрико, привыкай заранее к мысли о том, за что тебя сожгут, повесят или обезглавят. И сам выбери себе наказание. И пытку. И смерть. Занятно, что те же самые черты, которые отец Андерсон из него выколачивал, в итоге привели Максвелла по эту сторону инквизиторского стола, в то время как те, которые падре считал единственными благородными и прекрасными в себе — обрекли его практически на смерть. Это грело Энрико сердце. И еще одна, очень короткая и удовлетворенная мысль мелькала у него в голове: после их небольшого… эксперимента едва ли кто-то допустит отца Андерсона до работы с детьми. Его грызла почти параноидальная боязнь: их с Интегрой детям предстоит расти в Ватикане, рядом с этим ублюдком, и не дай Господь его любовь протянется в их сторону. Честное слово, он предпочел бы убить своего ребенка, а не отдать его на воспитание отцу Андерсону. Никаких «если отец Александр выживет» — Энрико был абсолютно уверен в успехе предприятия. Ричард снисходительно усмехнулся ему: спесь быстро нарастала на этого павлина поверх самых робких успокоений и обещаний. Ох, как очарователен голос вашей неопытности, почти невинности, если вы понимаете, о чем я, мой друг! Позвольте мне вам объяснить и заодно убедить вас окончательно в вашем абсолютно непредвзятом выборе. — Сотворение требует доброй воли того, кто жертвует себя. С неживыми предметами срабатывает безотказно — они всегда будут верны Создателю. Я мог бы Сотворить для вас любое маленькое чудо, просто на пробу, чтобы вы поняли, как это работает. Хоть на примере этой вашей карманной Библии. Что за издание, кстати? О, неважно! Важно, что ее можно сделать, например, бесконечной. Сколько ни вырывай страницы — они всегда будут на месте в том же количестве. Хотите? — Исключительно в качестве небольшого сувенира о нашем сотрудничестве, — сдержанно улыбнулся Максвелл. Удерживать этого остолопа в рамках заданных настроений становилось с каждым днем все сложнее. Его лихорадило, будто пьяного. И Энрико догадывался, в чем дело: достаточно было посмотреть на руки, которые Ричард внезапно, вопреки собственной обычной откровенности, начал прятать под перчатками, оговариваясь, что у него на нервной почве дерматит, псориаз и еще десяток болячек вылез разом. Но Энрико успел заметить то, что напугало его. И взволновало даже серьезней, чем предстоящий визит отца Андерсона в их скромное расположение. Его шрамы. Тонкие белые полоски на его коже. Они начали краснеть, и даже чернеть кое-где. Нет никакой темной магии и никакой светлой — так говорил Артур Хеллсинг. Это просто стихия, ее ведь неспроста раньше звали «эфиром» и в трактаты вносили. Она как вода и огонь, нельзя считать ее злой или доброй, нельзя мерить ее понятием человеческой морали, она может быть только голодной и требовательной к обещаниям. Это выгодно отличает Аспекты от людей — они гораздо понятнее. И именно поэтому, отец Максвелл, это не имеет никакого отношения к вашей Вере, покуда вы не начинаете поклоняться магии и Аспектам, как золотому тельцу или Дахаке. Жертва — обмен честный, поклонение — ересь. Некоторые из нас забываются. Те, что гораздо дальше от Господа и ближе к звериному началу, к тому, которое говорит тебе: разорви добычу и вываляйся в ее крови и кишках, пропитайся ее дерьмом. Те из нас, что используют Искажение, чаще всего именно так и выглядят. И они смердят. Не переживайте на этот счет, магия, как и все на свете, создана Господом. — Однако я не могу не ответить, что я рад видеть, Генри, что это тебя по-настоящему заботит, — веско сказал ему тогда Артур Хеллсинг. — Обратное было бы как минимум странно, — удивленно приподнял Энрико брови. Он сделал это не без раздражения. Его порой начинало откровенно злить, что в этом месте все почему-то забывали, что он католик, черт бы их всех побрал (прости Господи). И некоторые его слабости только подчеркивают его несовершенство, но это вовсе не значит, что… — Странно ждать истинной веры в Бога от развратника, который грезит о молоденькой девушке. Ну да. Вот оно самое. И не начать бы тут извечный схоластический спор «зачем Господу твое девство». Так и в англиканах с их свободными пасторскими нравами оказаться недолго, а Энрико это почти претило. Если бы он попытался это объяснить как-то, то это было чем-то сродни… уверенности? Знания? Вера пронизывала всю его жизнь с раннего детства, он научился читать по молитвеннику, если верить няне. Вера была для него сродни солнечному свету. Не требовала слишком много. И легко шла ему на уступки, если речь шла о чем-то неважном. Даже два десятка лет в Инквизиции не смогли убедить его, что Господу в самом деле важно, чтобы он держал свои яйца в зубах весь остаток жизни. Целибат был слишком поздним и слишком явным человеческим изобретением, чтобы относиться к нему серьезно. Может быть, потому ему так нравились эти протестантские маги? Они умели приспосабливать природу вещей к самим себе. И платили за это только собственной кровью. Сам Дьявол был бы восхищен их энтузиазмом, но — ему в этой сделке не доставалось ничего. Даже их саморазрушение было столь вопиюще, столь эгоистично направлено внутрь них самих, что Злу осталось бы только развести руками. Наказывать себя Хеллсинги любили — это даже по Интегре было заметно. И это хоть немного приближало их к католикам, как ни странно. Кажется, в его взгляде тогда мелькнуло что-то темное. Злое. На многое можно покуситься, но не на ответ на вопрос «ради чего ты здесь», верно? Впервые на его памяти отец Интегры смутился. Кажется, ему даже стало стыдно — самую малость. — Возвращаясь к ритуальной стороне вопроса. Не бойся, в этом не больше греховного, чем в умывании или приготовленной на костре пище. — Скажите об этом затворникам, — невольно засмеялся Энрико. — Эти даже мылись в рубищах. Но я уловил вашу мысль, Артур. Будем считать, что вы меня успокоили. Ему легко было верить. Его тавматургия была резкой, суровой и острой, она резала не хуже ножа, но была искренней и простой. Если верить средневековым мастерам — такое кровопускание дарило облегчение. Дело было в самом Артуре, пожалуй. Он был человеком бесхитростным в своем искусстве, даже когда оно было пагубой, особенно когда оно было ею. Ричарда пронизывала скверна. Теперь — буквально. Каждую секунду рядом с ним Максвеллу мерещился запах падали, прелых забродивших яблок и выгребной ямы. Попытайся этот человек вырастить цветок, он вышел бы прекрасным, но ядовитым до самых корней. Нужна немыслимая сила воли, чтобы противопоставить ее этой мерзости. Такой безумной веры, что обладатель ее просто перешагнет, переступит через мерзость собственного рождения. Энрико в себе уверен не был. Это раздражало его в самом себе — будто он смел сомневаться в Господе и в том, что Он дарует спасение тому, кто идет к Нему в минуту отчаяния и скорби, в минуту душевной слабости. Но он предпочел бы не рисковать. К чему, если есть вариант куда более надежный. — Я уловил основную вашу мысль, Ричард, — спокойно кивнул Энрико. — Искажение не приносит верности. Оно для того, кто носит его, а не для мира. — О, это всецело зависит от того, как общаться, — беспечно отмахнулся он. — Вот, вы очень точно уловили основную проблему Артура и подобных ему. Они привыкли топорно полагаться на силу своего Сотворения, это все равно что человек, который настолько разленился, что перестал ходить и заказал себе паланкин. Вы же помните, каким он был: слова в простоте не скажет, все только рычит. Он разучился понимать людей очень, очень давно… они ведь неудобны для таких, как Артур, они мешают им преисполняться собственной значимостью. Мы, люди Меркурия, мы умеем разговаривать, мы куда больше люди, чем они, понимаете? Это было в высшей степени тупо, но Энрико едва-едва удержался, чтобы не смазать Ричарду по губам пощечиной: нашел, с кем сравнивать, драный черт! Его самого такая эмоциональность почти не удивляла: Артур был воистину достойным страха и уважения человеком. И какая-то его часть воспринимала его если не как тестя, то очень к тому близко. Ричард, кажется, принял его натужную улыбку за искреннюю: вот тебе и тончайший знаток человеческой натуры. Кретин. — С вашими несомненными талантами к общению… о, не надо морщиться, друг мой, ведь вы даже к Артуру нашли подход! А это стоит куда дороже любого ритуала! Я уверен, что у такого уверенного и харизматичного человека, как вы, не будет проблем с сотрудником, у которого будут некоторые особенности. Вот о них-то мы с вами и поговорим. Он дергался, елозил, жался и мялся каждую секунду, и Энрико начинал догадываться, что так колет у него в штанах, что он сидеть спокойно не может. Он рвется к Интегре. Он считает, что достаточно настрадался, ожидая смерти Артура, он стремится к тому, что считает «наградой». Или — еще проще. Обещание теперь, после смерти Артура, оживилось в его венах, напоминает о себе. Он сидит перед Энрико, болтает о прелести Искажения, обещает Сотворить ему тупейшую игрушку, потому что больше его взгляд ни на что не упал, его убогой фантазии только на это и хватит. А сам буквально грезит наяву, как бы ему трахнуть свою сестру, чтобы скверна, до того жившая только у него в сердце и в яйцах, не взяла с него плату всерьез. Уебок. Грязная мразь, он сам хуже любой падали. Если бы Искажение его хоть немного повлияло на душу самого Энрико, он терзался бы. Но все, что заботило его — как бы поскорее вытрясти из этого ублюдка все, что он наобещал. Несколько туманных советов сэру Айлендзу помогли оттянуть освобождение Ричарда на пару недель, пока они начали проверку сотового оператора и решили повторно допросить персонал в Гатвике. Все надеются, что Ричард по глупости перезванивался с кем-нибудь левым со своего телефона или с одного из стационаров. Тупость несусветная, проверкой-то они решили охватить предшествующую неделю, и только-то. Что мешало Ричарду наведываться в Лондон и созваниваться с каким-нибудь выдающимся мудаком через таксофоны? Шито белыми нитками, ясное же дело. Просто лорду Айлендзу ужасно не хочется выпускать этого ублюдка из-под замка. Верно он тогда подумал: общение с Артуром наложило на его однокашника отпечаток, он очень хорошо ощущал мудаков, интуитивно и сдержанно, но предпринять ничего серьезнее не мог. Оттягивал неизбежную, как ему казалось, тяжбу за наследство. Пытался потолковать с Интегрой, но, с его же обеспокоенных слов, она «как будто немного не в себе». — Что странно, — отметил он в воздух, будто обращаясь не к Энрико, а к самому себе, — она выглядела хоть и скорбной, но вполне вменяемой в больнице, на похоронах, даже первые дни здесь… не замечали ничего подозрительного? — Не более вашего на заседаниях, — покачал Максвелл головой. — Но она и впрямь как будто немного бледная. Может быть, у нее всегда такая запоздалая реакция на стресс? Не имею честь быть близко знакомым с мисс Хеллсинг, но так обычно бывает. — Она не обычная девушка, — отметил лорд Айлендз резковато, на что Энрико лишь небрежно пожал плечами. Что ж, нужно остерегаться его по… какая у него там линия? Юридическая? Главный внештатный юрисконсульт Ее Величества и лично Тони Блэра, а до этого молодого проныры — всех прочих премьер-министров. Роба Уолша с его военными связями стоило бы опасаться больше, но ни у одного из них нет дипломатического статуса. И права на досмотр ватиканских бортов, даже постфактум. Да и в Англию они больше — ни ногой. Тем более… Он чуть заметно прикусил губу изнутри. Тем более все повадки Интегры, ее изменившийся взгляд, ее смягчившиеся жесты, ее походка, ее чуть сонная нежная улыбка — все выдавало, что она беременна. Энрико был в этом абсолютно уверен. И как женщина, и как Чаша — это было то, к чему она так стремилась всей своей пробужденной природой. Так неотвратимо и стремительно. И хотя его слегка терзала досада от того, что это произошло слишком быстро, чтобы он успел насладиться ею в полной мере… это к лучшему. Это дополнительный аргумент в его пользу. А в последнее время она слушала и согласно мычала буквально на все его предложения. Он пока не решил, как именно провернет это, но склонялся к тому, чтобы просто переодеть ее в костюм отца Карло, а волосы спрятать под тренировочный стрелковый шлем. Сколько раз он сам принимал ее издалека за парня? Никто не спохватится. Да и стоит поразмыслить над тем, чтобы пересекать границу посуху, на автомобиле, например. Неважен способ, главное — как можно дальше и как можно быстрее укрыть ее от этого усатого дерьма. У них впереди будет предостаточно времени, чтобы насладиться друг другом. Что же до остального… Хайнкель сказала, что никогда ему этого не простит. — Учитель не заслуживает такого клейма, — она грызла ногти. Впервые на его памяти. — Он будет наказанным и непрощенным! Ему придется весь остаток жизни вымаливать у Церкви прощения за то, чего он не делал! Энрико хотел было предложить ей отнестись к этому как к небесной каре. Он всю жизнь вредил детям, получит, соответственно, по той же линии. Но она все равно не поймет. Она будет считать Максвелла предателем и подонком, потому что с его-то ресурсом он мог выбрать менее травматичный для всех способ — просто не захотел. Она перестанет с ним общаться. Она, блядь, уволится! — Кактус в горшочке не забудь, когда будешь вещи забирать, — Энрико попытался пошутить. Едва ли не впервые в жизни он подумал, что его обычная манера перешутить любую проблему может не сработать: Хайнкель хотела ударить его. По-настоящему. Она терпела только потому, что он… О, черт. Эти долбанные Обещания — они стали занимать в его жизни слишком много места. И почему, черт подери, он так легко повелся на это ее «окончательное требование»?! — Если ты так его опозоришь. Если из-за тебя он будет так страдать, — размеренно и четко сказала ему Хайнкель, — то пусть он делает это под твоим и только твоим крылом. Никаких «смежников», никаких «общих операций». Паладин Андерсон будет работать только с нами, в «Искариоте». Только — на тебя. И ты понесешь ответственность за все, что вытворит Учитель, Энрико. О, ты знаешь, каким он может быть, и сколько «Петры» огребали из-за него в свое время. Ты знаешь ведь, что он и тебя однажды захочет убить из милосердия — если ты провинишься. — Я не хочу, чтобы он стал подопытной крысой в чьих-то руках, — закончила она свою категоричную речь, сложив руки на груди. — А в моих — не станет, значит? — ехидно спросил у нее Энрико. И получил ответ, которого совсем не хотел слышать. — Во-первых, вы оба отбитые фанатики, только ты озверел в сторону какой-то пизды, а не веры, как следовало бы. — Выражения выбирай. — Во-вторых, — проигнорировала Хайнкель его закаменевший голос, — ты его достаточно боишься, чтобы не делать глупостей. И ты его достаточно ненавидишь, чтобы осаживать его всерьез и держать его в узде, — она фыркнула, попытавшись вернуть беседе непринужденность. — Со мной ведь ты справляешься? Вот в этом он уже не был так уверен. «Она запоет совсем иначе, когда получит его обновленного и живого», — без тени сомнений подумал Максвелл, когда отец Андерсон предстал перед ним таким, каким он бывал так редко. Ссутуленный, мягкий, почти кроткий человек — будто кто-то очень маленький и добрый волок на себе эту огромную тушу. Печальный взгляд зеленых глаз. Две пары наручников на руках: каждая собака в Инквизиции знала, что отец Андерсон чудовищно силен. Его исполинский рост, его широченные плечи, его огромные ладони — все выдавало в нем человека, способного завязать подкову узлом и пробить дерево насквозь. И это сейчас, когда он почти ровесник Ричарду! На что он был способен «в молодости» Энрико хорошо прочувствовал на своей шкуре впервые без малого двадцать лет назад. — Интересно, какими путями нас водит Господь. Здравствуй, Энрико, — он улыбнулся Максвеллу почти тепло. О, этот человек удивительно легко забывал все обиды, которые нанес другим. Потому что сам не умел их помнить. Если удалось пережить вспышку его колоссального, убийственного гнева — считай, получил отпущение всех грехов и тотальное прощение. Отец Андерсон в самом деле ни разу, никому и никогда, не припомнил нанесенных ему обид. Он и нынешних своих мучителей, которые на допросах не поскупились на пытки, выбивая из него правду, скорее всего, уже простил. В этом было главное их с Энрико различие — Максвелл помнил очень хорошо. И помнил все. — Доброго вечера, падре. Жаль, что при таких прискорбных обстоятельствах, — он попытался быть искренним и участливым, даже заботливым. Но все равно получилось сухо. И даже для этого маленького разговора ему пришлось закурить. — Полагаю, в курс вас не вводили? — Это ни к чему, — безмятежно заверил его отец Андерсон. — Хотели получить все объяснения от меня лично? — Если ты захочешь. Я уверен в твоем выборе, сын мой. Уверен, что ты все делаешь так, как велит тебе наша Вера и твое чувство истины. Энрико передернуло. Вернулся давно позабытый тик на левом глазу, задергался уголок губы, когда-то разорванной мощной пощечиной. И шрам на груди. Как его позабыть. И как, Господи, как простить того, кто едва тебя не убил? Дай наставление в великой мудрости Твоей, я ведь понимаю, я знаю, что должен простить его, ибо он в самом деле не ведает, что творит дурное, он лишь убивает любовью своей. Но отчего же моя душа так темна, что в ней нет места и проблеску прощения, капле жалости и снисхождения для этого человека? Быть может, он простит его после того, как позволит совершить то, что предложил Ричард. На листе бумаги перед ним был тонко, с удивительным искусством набросан профиль зубастой усмехающейся псины, с клыков которой сочилась свежепролитая кровь. Собачья голова на крепком мужском теле — известный римский эклектизм, как усмехнулся бы Артур Хеллсинг. Возьми все самое лучшее из всех религий. Переназови, как велит магический порыв. И используй, пока не сотрется в порошок. Интегра однажды упомянула имя его Покровителя, и это был не просто Меркурий. Германубис. — Помните, друг мой, что людские чувства и качества ходят парами, — доверительно произносил он, — любовь с ненавистью — самый пошлый, но самый ожидаемый пример. Выберите символ. О, позвольте мне… брат предпочитал пентакль — самый удобный символ, самый гармоничный. Но мне куда больше нравится, как переплетаются между сфироты, как Гвура перетекает в Бину и Ход. Куда изящнее выглядит, не так ли? Это древо лежит в основе того, как я вижу свою магию. Как позволяю ей течь между состояниями, мирами и именами Покровителя. — И что вы предлагаете мне выбрать? — напряженно спросил Энрико. — Что-то из древнеарамейских добродетелей? В самом деле? — О нет, милый друг мой, вовсе нет. Это не вызов вашему католицизму и не издевка, это даже не призыв к пересмотру ваших, несомненно, титанических ценностей и взглядов. Это — лишь пример того, как движется мой Аспект, как он расцветает под моей ладонью, что за дивное древо растет из него. Мы можем составить для вас любое другое древо или отдельную его ветвь! Но помните. За силой человеческой идет слепота ярости. За справедливым судом идет кичливость. За… — Я понял, — чуть раздраженно перебил он, — в ваших ритуалах никогда не обходилось без элемента равновесия. Нельзя получить идеальное оружие, которое не может выстрелить в тебя самого. В глубине души Энрико понял, что давно решил, что это будет за способность. Все из-за того самого случая, когда он впервые видел Хайнкель так горько, так надрывно плачущей, такой опустошенной и больной от горя. Что дать человеку всемогущему? Отец Андерсон был сильнее быка — любой понял бы это просто по случайному взгляду на него. Но все-таки — он был смертен. И под его одеждой столько шрамов, что не видно кожи. Рубец на рубце, шрам на шраме, длинные, уродливые, лиловые и белые, тонкие и широкие, самый заметный из них — на его лице, но он не самый страшный. Было кое-что гораздо хуже. Например — огромная, рваная рана, оставшаяся белой звездой на его спине. Это случилось в Эфиопии. На третьем полевом выезде Хайнкель. Это была инспекция его воспитанницы, проверка отработки и закрепленных в Цехе навыков. Он был всего лишь проверяющим в тот день, в обязанности которого входило настучать сестре Вольф по башке за все грубые ошибки в экипировании, рекогносцировке и выходе на задание, а потом вытрясти из нее эту дурь в учебке еще пару раз, чтоб закрепить правильную последовательность действий. Никто и никогда не выходил с таких проверок «чистеньким» и без замечаний, проверяющие всегда давили на слабые стороны, упорно не замечая сильных. И Хайнкель в силу своей стародавней привычки так рвалась доказать, что уж у нее-то никаких промашек быть не может, что она-то готова хоть весь ХАМАС перестрелять, если он под руку подвернется. И, разумеется, такое рвение не могло не обернуться трагедией. И отец Андерсон едва не умер в тот день: как же Энрико молил в тогда, чтобы Господь прибрал своего не в меру ретивого слугу! Но, несмотря на это… Несмотря на это — даже Максвелл не мог не восхититься тем, на что готов был этот Учитель, защищая свое дитя. Даже Господь был впечатлен, не иначе. Как тогда объяснить, что отец Андерсон смог выжить, поймав разорвавшуюся гранату своей спиной? Но сколько было таких гранат, пуль, пропущенных ударов ножом? И сколько еще он сможет выдержать? И стоит ли проводить ритуал, если с этой безбашенностью отец Андерсон иссякнет совсем скоро? «Искариот» — не мирные «Петры», отсидеться за детскими спинами не получится, ребята уже третий месяц с окрестных болот не вылезают, просто ради профилактики. — Вы будете страдать, — мрачно, почти насупившись, произнес Максвелл. — Вам будет нестерпимо больно. — Только телу моему? — все так же расслабленно, будто разговаривая с глупеньким ребенком, спросил его отец Андерсон. — Ваша душа в этом процессе не интересует никого, ни экспериментатора, ни Дьявола. Только тело. — Что ж. Ты в самом деле выбрал самую малую из всех возможных плат для меня, сын мой. Можно сказать, я отделаюсь легким испугом. «Так ведь?» — спросили его глаза. Энрико скрежетнул зубами. И предпочел ничего не отвечать — только головой покачал. Мол, ах, если бы знать заранее результат. Будущее скрыто от смотрящего. И прочая чушь. Этот — точно переживет. У Энрико закололо под ребрами — от того самого, давнишнего, яростного, беспощадного и чудовищного, удара штыком. Удар этот выбил из его памяти даже причину, по которой он был нанесен. Энрико помнил только глаза отца Андерсона — и как яростно, как отчаянно плескалась в них любовь. Всепрощение. Он едва не освежевал Энрико во имя всего самого хорошего, и помнить бы еще, что это за хорошее такое было. И понять бы, как он выжил… тогда Максвелл надеялся лишь, что теперь отец Андерсон будет наслаждаться болью. Будет страдать в удовольствие себе. Будет корчиться, считая себя святее праведника и хуже шлюхи — настоящий боевой мазохист. Он будет в полном восторге от собственной греховности — когда поймет, что дало ему Искажение. И будет в ужасе. Да, он будет в ужасе, когда поймет… — Человек, с которым вам предстоит работать, — размеренно произнес Энрико, — настолько силен, что снаряжать его сверх — опасно. Вы сами это поймете. Но эта сила смертна. А я хочу, чтобы она возвращалась — снова и снова. Мне ни к чему целый легион воинов, если конкретного этого не сможет уничтожить ни один враг. …что его дорога в Ад будет теперь весьма затруднительна. — Только лишь? — Ричард усмехнулся — зубасто, остро, отвратительно. Как никогда напоминая собственного Покровителя. — О, друг мой… я думаю, что я смогу придумать еще некоторые особенности. И возьмите, все-таки, Библию, которую я вам подарю. Уверяю вас, вы не разочаруетесь. — Все пройдет максимально незаметно, не так ли? — не стал реагировать Энрико. — Я знаю о ваших предпочтениях в стиле и подходе к обрядной стороне, назовем это так. Но попросил бы вас пренебречь в этот раз… некоторыми излишествами. Крокодильи лапы, крылья летучих мышей и так далее. Целая россыпь камней. Пучки сушеных трав. Что еще он мог бы попросить из конфискованных вещей? Когда на то была необходимость, Ричард был ужасно педантичным и скупым на лишние детали. Он спросил, как зовут того, на кого Ричарду нужно оформить приглашение. Представить его англиканским пастором — дабы не вызвать подозрений. Скажем, засвидетельствовать, что никакой крамолы в адрес Церкви Англии ни разу не сорвалось с его уст — как вам такое, а? Отлично, отлично. О, еще и имя такое необычное для ваших широт! Едва ли в нем кто признает итальянца по такому имени! — Он на него и внешне совершенно не похож, — мрачно заверил Ричарда Энрико. Тем лучше. Баночку туши. Немного тонкой пергаментной бумаги. И три градусника из ближайшей аптеки — да, друг мой, да. Этого будет вполне достаточно для того, чтобы вы получили все, что вам необходимо. А я… — Как быстро я получу свою свободу? — без обиняков спросил его Ричард. — Сколько времени вам понадобится, чтобы… — Поговорим об этом по итогам нашего с вами предприятия, — отрезал Энрико. — Но если все пойдет так, как задумано? — продолжал он настаивать. — Если вы получите свое, если вы получите даже больше, чем просили? Если… Повисла многозначительная пауза. Такая уродливая и пугающая, будто Ричард вместе со своими способностями под шумок пытался предложить Энрико еще и себя самого, лишь бы все выгорело. Не убить бы его, черт бы подрал эту мерзость! И все-таки ему пришлось делать вид, что он ничего не почувствовал. Улыбаться ему. И прикидывать время всерьез. Чтобы все собрались, раскланялись и… — Через две недели максимум, — беспечно назвал он дату. Кажется, этот срок вполне Ричарда успокоил. Он даже как-то обмяк. — Последний вопрос, — спросил он чуть вкрадчиво. — Вы предпочтете присутствовать в процессе? Или обойдемся одним только приглашенным гостем? Вам хочется на это посмотреть? Ей-богу, этот ублюдок в самом деле его совратить пытается, что ли? «У Хеллсингов ко мне какая-то ненормальная тяга, — подумал Энрико не без иронии, — и не только у них. Какая там у этого полудурка фамилия на самом деле? Каждый раз забываю». — Я обязан на это посмотреть, — раздельно произнес Максвелл. — Как минимум для того, чтобы вы не оскорбили веру нашего сотрудника. Чтобы не осквернили его, — произнес он почти с угрозой, заставив Ричарда слегка осечься и податься назад. Да, уродец ты этакий, да. Есть вещи, которые нельзя причинить даже самому лютому и страшному врагу. Эта встреча так сильно вымотала его, так его обескровила, что он все-таки не выдержал. В беготне последних дней он все чаще оставался без сна и отдыха, и к Интегре наведывался исключительно урывками, и ее общество за бутылочкой хорошего вина и хорошей пастой было для него просто живительно необходимо, но… Так странно, но ему было почти стыдно признаться Интегре, что он, после всего, что рассказал ему Артур, после всех его многословных и, несомненно, справедливых предупреждений, решил связаться с Ричардом. — С твоего позволения, сегодня просто помолчим, — мягко, почти нежно сказал он какой-то странно отрешенной Интегре. Не иначе как и она чувствует всю ту мразь, что позволяет себе думать в ее адрес Дикки Хеллсинг. Поэтому он ей и не признался. И даже не раздумывал, стоит ли ему оставаться с ней на ночь в этот раз — о, не перед этой экзекуцией, не перед этим парадом уродств. Достаточно вообразить себе, каким экстатически счастливым от боли будет отец Андерсон и какой перекошенной будет рожа Дикки Хеллсинга. Никакое вожделение эти картины не перекроет. От нее в принципе никогда уже и ни на что не встанет. Лучше потом, после всего этого ублюдства, Интегра скрасит его ночь, успокоит его своим теплом. Стыдно признаваться, но он даже не уверен был, что у него снова что-то выйдет, в такой-то нервной обстановке. Да и холод в ее квартире стоял просто адский. Такой же адский (или даже хуже), до костей пробирающий холод развернулся от самых рук Ричарда Хеллсинга в его «комнатушке для экспериментов» в «комнате отдыха». Максвелл видел магию так близко, так страшно впервые в жизни. Это ненормально, наверное, что в итоге ему понравилось все то, что он увидел. И не только потому, что отец Андерсон в процессе Искажения, пока все те сфироты, которые Ричард Хеллсинг счел нужными, врезал в его грудь, в живот, в пах — он все-таки не смог отказать себе в маленьком удовольствии добавить в обычный скупой на детали ритуал нечто по-настоящему прекрасное. И не только потому, что отец Андерсон от боли едва не выблевал и не выкричал свои же внутренности — отныне закаленные кабалистической мудростью, друг мой. Его легкие не выжечь даже огнем, его сердце не возьмет даже сталь, его плоть… вы хотите посмотреть на его плоть? Хотите прикоснуться к ней — когда она такая живая, даже умирая? О, я вас уверяю — он умирает в последний раз. Дальше ему предстоит только возрождаться. И я не представляю себе ту силу, что сможет перечеркнуть эту магию, что сможет ее Разрушить вместе с его сердцем… так хотите посмотреть? Хотите прикоснуться? И не только потому, что он нашел в себе силы на усмешку: — Вы увлекаетесь, Ричард. Пока я не вижу результатов, а вижу только пытки. Он был доволен, он был почти счастлив, потому что кое-чему он научился у этих мятежных язычников, у этих еретиков, мнящих себя порядочными англиканами, у этих тонких знатоков библейских текстов, которые могли перевернуть любую написанную в них истину, чтобы она совпала с их безумной верой. Максвелл, и до того умевший находить подход ко всем сложным вопросам, что задавала его душа его же собственной религиозности, шепнула ему (там, под грудью, из самых глубин заросшей раны)… Он был отомщен. Он наконец-то был отомщен — и однажды он, так и быть, задумается о прощении. Уже после того, как ему представится удачный шанс проверить новые способности отца Андерсона в действии.