Часть 6

      

Июнь, 1997 год

Он сказал ей: Госпожа. Он поклонился, коротко и глубоко, не сводя с нее взгляда. (он сказал: выбирайте мне имя) (он сказал: выбирайте, кем мне быть, кем жить и умереть, кем стать мне для вас) Он не сводил с нее глаз, пока она обходила его кругом, не двигался с места, когда Интегра к нему прикоснулась: задумчиво провела ладонью по его плечу, по груди. Вопреки ожиданиям, сердце его билось — гораздо быстрее, чем билось бы у человека от точно такого же прикосновения. Он будто тянулся всем телом, всей кровью своей к ее ладони. Если бы сердце его могло к ней прильнуть — оно прильнуло бы. Сильное, безжалостное — много веков мертвое, сотню лет назад — воскрешенное. Ее знание было подспудным и инстинктивным. Она не знала ни его характера, ни его намерений, но — знала о нем все, на задавая себе вопросов и не сомневаясь в том, что видит перед собой. В его венах она чувствовала что-то, чего не умела раньше. (о чем не ведала, пока спала) Это было нечто большее, чем просто верность и преданность, нечто свыше того, чем жил даже Уолтер. («Нет, Интегра, мне не жаль было «потерять себя», ведь никакого «меня» никогда не было без Хеллсингов, я был хуже, чем мертв — я не существовал», — Уолтер всегда улыбался блаженно, говоря это, Уолтер навсегда сросся с Гарротой и не желал себе другой судьбы — ведь он не мог желать) Интегра спросила у него самое важное, то, что волновало ее столько месяцев, от чего она с ума сходила: — Никаких донесений в сводках. Никаких новостей о сотнях погибших. Никаких новых атак на особняк. Это все твоих рук дело? Он медленно кивнул ей. На губах его играла чуть ироничная усмешка, но кое-что не могло укрыться от глаз Интегры: то, как он двигался. Будто она была танцующей раскачивающейся змеей, а он завороженным кроликом. Будто он был мотыльком, стремящимся к свету. Интегра повела ладонь выше: от его груди к горлу, оттуда к губам — он перехватил ее. И вновь, как в первые мгновения их встречи, упал на колени. Ее ладонь осталась у него на челе, и Интегра вспомнила, что уже видела подобное, в том треклятом учебнике по искусству, Дама посвящает рыцаря, вот только… — Почему ты делал это? — мягко спросила Интегра. Она догадывалась, что происходило в Лондоне все время, что ее держали под замком. Что творилось в Ирландии. Кем полнились чащи, болота и темные переулки теперь, когда до самой высокой точки Цикла оставалось лишь два года! Быстрее, быстрее — с краев огромной ненастной спирали в самую ее глубину, в самый центр! И теперь она знала, чему была виной. Теперь она могла видеть чуть глубже, за гранью собственной отвлекающей телесности. Этого так страшился ее отец? Этого чувства всепонимания? — Потому что вы этого хотели, — глухо, будто кающийся, ответил тот, кого ее дед крестил Алукардом, кого ее отец заточил в подвал, кого… — Я пробудила тебя ото сна, — задумчиво и чуть удивленно сказала Интегра. Она провела ладонью по его волосам, будто лаская огромную, покорную собаку. Потом еще раз. Потом еще. А потом решила попробовать то, что подсказывало ей… Что подсказывало? Что было это? Интегра не понимала этого точно, но теперь у нее будто появился… глаз? Рука? Что-то, чем она может видеть, прикасаться и… (Превращать) Нужно было немного сосредоточиться. Как перед прыжком, как перед тем, как выхватить пистолет из кобуры и взвести его, как перед ударом. Невидное глазу движение, оно зарождается не в руке, а в глубине. Интегра сделала это движение. И… провалилась? Упала? Очутилась? Все сразу, но чужими глазами, другой волей, не-собой. Она вдруг услышала кое-что. Детский плач, раздражающий и вызывающий любопытство. Ребенок кричал, едва только его перенесли через порог этого Дома, который все еще был для него чужим. Девочка — он чувствовал ее под сердцем Жертвы с тех самых пор, как она просочилась через сны мимо верного стража. В тот день, когда он, обессиленный и жалкий, бесполезный, вдруг очнулся после семи лет медленно убивавшего его сна. Сны — территория медиумов, их вотчина. Могущество, которого он коснулся лишь раз — и был смятен, покорен, раздавлен тем, что скрывало в себе Превращение. Воля, что давала бы ему силу, но… Она сказала ему: молчи, и запечатала его губы скверной, залепила его глаза и уши, отравила его кровь сознанием. Кто он такой, чтобы сопротивляться медиуму? Даже если медиум этот… изуродован. Испоганен. Нечестивое, омерзительное зрелище! Сила твоей Сестры в Аспекте откликается ужасом в моих венах! Как могла ты предать свою природу — как могла не покориться ей? Сколько раз говорила тебе она, ушедшая к Трехликой меж зеркал, что магом нельзя стать, можно лишь родиться! Он сказал ей: я помню твою кровь, девочка. В твоих жилах осталось немало моей, и что сталось с тобой с тех пор, как ты облагодетельствовала меня, как пожертвовала собой, чтобы я мог быть Превращен и Сотворен. Он чувствовал: он мог быть уничтожен ею. Немыслимо, как Искажение могло породить медиума. Такого слабого, такого… болезненного. Не сравнить с той бичующей, безжалостной, всемилостивой волей, с той волной и шквалом, что дали ему вторую жизнь. И все же — она была медиумом. Она была Чашей, что обрела себя на восьмом десятке лет. И Чашу эту вела злая воля того, кто заронил в нее Аспект. Тело ее разрывало от мощи, которой она не заслужила, с которой не росла, которую не выпестовала годами терпения и служения своей природе. Он видел на ее «теле» следы разложения. Он видел магическую метку — в ее лбу торчал кусок металла. Руны и формулы, сплав магического и научного. Тот, кто Искажал ее, выбирал язык, который любой Хеллсинг счел бы гнусным и ненужным рационализаторством. К чему объяснять магическую природу? Зачем изыскивать причины, ее породившие? Неужели недостаточно просто пользоваться ею? Кто бы ни был тот маг, что Исказил ее, он, наверняка, догадывался, куда отправится Вильгельмина Харкер. Он ведь не сразу получил то, что хотел. Он не отпускал ее, пока не выдоил из нее все жизненные соки. Он годами промывал ею мозги ядом, внушал ей ненависть. Он пытал ее. И она пропиталась бессильной злостью: ах, как жаль, что эксперименты моего Патрона так поздно принесли свои настоящие плоды! Сколько было мусора порождено им с помощью моей крови, сколько мелочной дряни! И лишь теперь, сейчас — я, только я триумф всех его магических достижений! И я хочу отомстить за него! Лишь так я могу вернуть ему свою благодарность! По собственной воле, ведь ты, жалкое Творение, собственной воли лишен! Ты не поймешь, что это такое — свобода. Я обрела ее, лишь сбежав в Германию, к герру Цаубереру. Я обрела ее лишь потому, что вы, Хеллсинги, безжалостные, беспощадные к любви — вы пренебрегали мною! И все ваши слуги, все ваши Творения — тоже! Смотри, на что я способна — ты ведь чувствуешь это? Он знал: только медиум может дать ему сил, только медиум может облечь его мысль в форму, может сотворить из грезы — бессчетное войско тех душ, что последние семьдесят лет стояли на страже всей Британии. Без силы медиума, без его сна — он медленно, неотвратимо слабел. Без медиума, которого Артур наотрез отказался искать для себя, чувствуя, проклятие своих бабки и деда, которым была отравлена еще в утробе его кровь… Алукард постепенно погиб бы, разложился бы под весом собственной дарованной силы, развеялся бы пеплом. Артур попытался спасти его от этой участи. Он Сотворил оковы, которые должны были удержать его силу, что струилась между минутами в пустоту, как вода. Он Сотворил Замок и Коду, он Сотворил Четвертую Печать. Он ударил его по плечу и сказал: «Сочувствую», — и на этом все. Алукард знал, что ему предстоит медленная, но безболезненная смерть. Он был к ней готов. Он почти был благодарен за нее — как и за все, что Хозяева даровали ему, что они Сотворили для него. Но Вильгельмина Харкер прикоснулась к нему, кончиком пальца ко лбу, сказала ему: смотри. И он очнулся. И с тех пор уже двадцать один год он не-спал, не-бодрствовал. Он застрял в ожидании, в предвкушении, в трепете… Но тогда — он смотрел. Такова была воля Искаженной. Такова была ее милость: в конце концов, дорогой князь, не встреться ты на моем пути однажды, я не стала бы такой. Я не обрела бы магию. Это моя благодарность тебе, это мой завет: тень твоей крови, что течет в моих венах, вновь тебе отзовется, совсем скоро, и ты преклонишь колено перед ней. Я Обещаю тебе, я Превращаю всю ту мерзость и боль, что вы причинили мне, что вы причинили нам, мне и Саре, моей второй сестре в Аспекте, в нечто непостижимо прекрасное. Смотри — и трепещи. Она сказала: здравствуй, Артур, дорогой, сколько лет я тебя не видела, как ты вырос. Она сказала: как же я тебя ненавижу — но говорили не ее губы. Кто-то другой стоял за ней. И в нем текла та же кровь, та же сила, та же ярость. Эта ярость заставила Вильгельмину Харкер пересечь пролив и устремиться навстречу своему осквернению: голос Сары Хеллсинг, первой Сары, первой нареченной, первой Морганы в этом роду, сочился ядом Обещания. Она вложила этот яд в вены своего сына, единственного, кого она в своем чреве Превратила в мага. Единственного, кому Сара Хеллсинг Обещала свою дочь, вторую Сару, которая должна была, обязана была выполнить то, что наказали предки. Имя — чтобы судьба все-таки нашла дорогу к их крови, чтобы помогла им с братом Сотворить воистину могущественное существо. И во все вмешался Артур. И этот старый ублюдок, Дидрих, посмевший скрывать свою дочь от брата. Посмевший спрятать ее. Они сказали Артуру: ты украл ее. Ты посмел лишить меня того, что должен был открыть наш союз. Что ж, ты отплатишь нам сторицей, нам нечего взять с тебя самого, но мы возьмем твою дочь. Алукард смотрел. Святотатство, прекраснее которого ему видеть не доводилось. Мать, оскверняющая свое дитя. Месть, заблудившаяся между столькими поколениями этой семьи. Во снах могучий маг Артур Хеллсинг был слабее котенка. Во снах — он хотел Вильгельмину Харкер. Он любил ее — как мать, как женщину, как собственную смерть. Все три Аспекта творения запечатаны сверху ее Превращением. Алукард услышал голос своей Госпожи в ту самую секунду, как она была зачата. Уже тогда — она была его Хозяйкой. Она была для него всем. Ему нужно было лишь дождаться ее. Слиться с ее волей. Любить ее — если это слово может хотя бы немного вместить в себя все то, что он испытывал к ней. (не кровь твоего отца, не его сила, не его Сотворение освободили меня, Госпожа, Хозяйка, Повелительница моя) Интегре понадобились все ее силы, чтобы «вынырнуть» из сна. Границы между явью и ее Доменом стирались все стремительнее. Там, по ту сторону чужих мыслей, фантазий и грез, было лицо ее Покровительницы. Далекая, неясная пока тень. Сила ее Аспекта — ей предстоит разглядеть ее лицо, наречь ее, облечь в какую-то форму… После. Сейчас есть другие вопросы. — Почему ты явился именно сейчас? — спросила она хриплым голосом. — Потому что вы так пожелали, — ответил он мягко. — Я ничего не высказала вслух, — твердо сказала Интегра, — не отдала тебе никаких приказов. Не призывала тебя. — Оставьте это другим магам, — сказал он с мягкой улыбкой. Интегра прочитала по теням в его усмешке: «Мужчинам». — Их рассудок иной. Их магия растет из другого корня. Им нужны слова. Им нужны символы, алфавиты, заклинания и декокты. В словах они ищут лазейки, в лазейках — своей выгоды. Он вынуждают меня играть в те же игры, но раз со мной хитрят — я буду хитрить в ответ. — Но не со мной, — утвердительно сказала Интегра. — Не смогу, — он говорил это почти блаженно. — Ваша сила — сама мысль, ее основа, ее чрево. Ваша воля в моих костях, в моей крови, в моем дыхании и в моем сердце. Я не могу не повиноваться. Я не хочу не повиноваться. Вам достаточно лишь подумать обо мне, чтобы я предстал. Чтобы я исполнял вашу волю. (вся твоя воля — известна мне, и я преклоняюсь перед тем, что вы выковали из себя) Интегре нужно было еще кое-что. Еще одна вещь. Еще одно… …я вижу тьму вокруг тебя — ту же, что видит каждый столкнувшийся с тобой, мертвый и немертвый. Я не знаю тебе имени, не знаю, как назвать тебя — ты всякому миру чужой, даже ожившие мертвецы, даже Твари в ужасе перед тобой, терпеть тебя могут лишь такие же, как ты сам Творения. Я хочу тебя понимать, потому что мне предстоит… Этот сон — далекий, умопомрачительно старый. Есть степь — и она алая от пролитой крови, и в ней никогда не прорасти ни одному зерну. Летящая над ней птица погибнет от смрада. Коснувшийся ее копытом конь начнет пожирать мясо павших. Степь — эта дающая Мать, она изуродована кольями, она насильно накормлена плотью и кровью. Что там, по ту сторону его снов? Армия мертвецов, за каждого из которых он кается. Армия мертвецов, что встает перед ней на колени — ведь без нее они так и будут вечно им оплакиваться. Не найдут покоя. Не лягут в землю. Не станут снова, пусть и мертвыми, но — людьми. Это то, что питает его. Его сон дает ему силы, если его направляет рука медиума. Если медиум этот… (возвращайся, моя Госпожа) …не утратит связь с реальностью. Если он захочет в ней остаться, ведь столько, столько вариантов, столько миров, где она может… Господь, ведь это всего лишь один сон! Одного лишь мужчины! И в скольких снах она может побывать, во что она может их Превратить. Интегра сухо сглотнула. Она поняла вдруг, что сжимает свое горло ладонью — пытается саму себя отрезвить. Успешно в этот раз. Алукард недвижимо стоял на коленях перед ней. Он не смел ее прервать, не вмешивался, не удерживал. И она вдруг отчетливо поняла, почему он вмешался именно сейчас, а не… раньше. Не в ту ночь. Не… Интегра вдруг впервые, с того самого вечера, когда Энрико влез к ней в постель, засмеялась. Искренне, почти звонко — если бы не сжимающая горло ладонь. Дьявол, кто бы мог подумать, что ее разбудит это. Почему? Почему не смерть отца? Почему не все годы унижений? (потому что к ним ты привыкла с самого детства, потому что тебя разбудила другая смерть, потому что даже я — чувствую, что покровительствует тебе, моя Госпожа, и кто угодно другой оскорбился бы) Интегра вновь, бегло, коснулась его мысли. «Что пробудило меня?» (смерть любви) Не смерть родителя. Не смерть свободы. Смерть любви. Твоя Покровительница, моя Госпожа — сама Любовь, сама Венера, сама Афродита. Самое воплощение Чаши — ее вместилище. Сама жизнь — оживляющая и страстная. Исполненная благодати. Способная и вампира обернуть человеком, если… «Отцы, что хотят растить дочерей сыновьями», — вспомнила она заливистый смех Люси Вестенры. Такие отцы внушают ненависть к Венере своим дочерям. Внушают им, что Любовь — слаба, нелепа, отвратительна, что Филомедея — слаба и способна лишь бежать от других своих сестер, воинственных и разнузданных. Почему бы не быть тебе, дочь моя, бегущей Артио, мудрой Афиной — к чему тебе эта покровительница гетер, эта вечно полная кричащими младенцами утроба? Стыдно, стыдно ровнять себя с ней! Почти позорно. Обеты ей — обеты домашнему очагу и бесконечным родам. Не так ли, папа? Этого ты боялся? Ведь ты ее не понимал? (как мог он понять?) Да. Тысячу раз да. — Чего я хочу сейчас? — мягко спросила его Интегра. Им не понадобится обычного знакомства. Ей не придется учиться, привыкать, подстраиваться под него. Теперь, когда он стоял с ней рядом, в ее душе, в ее теле будто появилось что-то… Чего ей всегда недоставало? Что-то, к чему стремился со всей жадностью ее Аспект. Сны. Его невероятные, его удивительные сны, в которых — боль и мощь, и плата за собственную слабость. Они нужны ей. Она не понимает, как раньше могла жить без них. Она… — Ты жаждешь охоты. Твой Аспект молит о ней. А я могу дать эту охоту тебе, моя Госпожа. Она усмехнулась, разрывая взгляды. Слишком близко они, когда она касается его той своей рукой, которой никто не увидит. Вот оно, напоминание о ее Покровительнице — обоеполое дитя, от Афродиты и Гермеса. То, что могут они вместе. Но все-таки не стоит забывать о более… привычных способах общения. — Ты будешь истреблять стаю каких-нибудь волколаков, а я буду смотреть? — спросила она почти лукаво. Он усмехнулся ей в ответ, тут же принимая правила игры. — О, госпожа моя, вовсе нет. Ты будешь истреблять их, ведь это нужно тебе. А я буду на это смотреть, — выдохнул он с неповторимой интонацией. Обволакивая ее своим взглядом. Сплетая их начала, их аспекты в единую, бесполую (многополую) многоглазую тьму. Он протянул ей руку, и Интегра без колебаний вложила свою ладонь в его, крепко ее стиснула. Ей достаточно было закрыть глаза. Ей достаточно было шагнуть прочь из особняка — и тогда все твари, что кружили доселе вокруг него, истекая кровью и слюной от одной ее близости, немедленно метнулись бы за нею следом. «Там, где есть я», — колотилось в ее голове. Ее сны, закручивающие все асценденты всех планет в безумную спираль Млечного пути. Алукард перенес ее в болота Уэльса. Она вспомнила с трудом, откуда это место ей так знакомо. Ей было семь или восемь лет, стоял дождливый, удивительно серый, но волшебный для нее сентябрь. Занятия с домашними учителями были безжалостно прерваны папой, который ворвался однажды в ее комнату, выдернул засмеявшуюся Интегру из книжек по арифметике, усадил к себе на плечи и громко заявил, что вся учеба отменяется, никакие мисс Уоткинс и мистеры Симпсоны не будут беспокоить его дочку, когда в самом разгаре утиная охота! Всех перестреляют без них! А ей ведь, наверняка, хочется пальнуть разочек из ружья, правда? О, он впервые пальнул из двустволки, когда ему шесть сравнялось — как хохотал папаша! Он ведь себе зуб молочный выбил прикладом! — Но мы будем гора-а-аздо осторожнее, правда, доченька? — с улыбкой спросил папа. Интегра лишь восторженно взвизгнула и зарылась носом в его тогда еще светлые волосы. И погода для охоты стояла — полное дерьмо. И их сеттер, Локи, был таким мокрым и несчастным, таким стареньким и недовольным: почему хозяин потащил меня так далеко, зачем мучает, когда я мог бы лежать на своей подстилке и грызть одну за другой косточки? Они целый день восторженно метались по болотам, пытаясь спугнуть уток, чибисов и вальдшнепов, но даже для перепуганных птиц погода была слишком поганой. Они насквозь вымокли, утопили ружье, из которого Интегра так ни разу и не «пальнула», отец безбожно застудил себе колени, но они были так счастливы в тот день. Это место снилось ей еще некоторое время. А потом… забылось, как она думала. Теперь все сны, что она видела когда-либо в жизни, вернутся к ней. Интегра рассеянно улыбнулась. Провела рукой по высокому, тонко запевшему в дуновении ночного ветра камышу, только-только распустившему свои желтые венчики. Раньше для подобной вылазки ей понадобился бы полный боекомплект, автомат и шлем. Мир вещный, мир прагматичный, мир, который виден только со стороны, в котором есть место расчетам, бюджетам, еженедельным встречам с руководством, обязательные звонки Ее Величеству раз в месяц. Мир, в котором нужно отчитываться за патроны, выбивать себе финансирование. Терпеть увертки, подковерные интриги и сплетни. Мир, в котором предпочитают не замечать магию — мир, который отец отринул, чтобы у него никогда не появилась дочь, обреченная на жуткую петлю того, что миру этому непонятно, непостижимо и чуждо. Мир магии, соприкасающийся с миром людским. Мир, который… Все эти вещи и теперь будут нужны, осекла себя Интегра, чтобы не забывать, кто я. Чтобы не терять сноровки. Чтобы… И откуда в ней такая уверенность, что у нее все получится с первого раза? Быть может, потому что эта жадная, сверхъестественная, непостижимая уверенность в ее силе, в ней самой — все это грело ей затылок. Обожание почти осязаемое, от которого подкашиваются колени. Упоение ее природой, всем тем, что она собой являла. (ты была рождена, чтобы быть моей повелительницей, только для тебя, только тебе, моя Госпожа) Интегра чуть сонно улыбнулась, почувствовав его. Движение взбудораженной тени. И если раньше она думала, что на оборотней так действует наступающий на леса город, каменные зубы и челюсти, что выдавливали их из чащобы навстречу беспощадному солнечному свету… Теперь она понимала. Да, лишь теперь. Их яростное непонимание, их жажда разорвать ее — все это оборотная сторона их уродливой любви. Все они слепо ведомы ее Покровительницей. Дающей. Сводящей с ума. Рождающей. Они стремятся к ней, не понимая. Они хотят ее, ведь… …в глубине каждого из них, под сердцем, под волчьим ревом, есть сон, далекий и тревожный, о том, как однажды кровь напоила высокую Луну, в которую ломит тело, а рассудок сходит с ума. Есть сон, в котором лицо с треском выворачивается в волчий зев. Есть боль — только ты, только такие как ты могут понять ее, Превращающая, Зовущая сквозь сны. Она приходит раз в месяц. Она несет с собой кровь. Она вырывает с корнем разум и оставляет лишь бешеный гнев — умалить эту боль, утишить ее. Залить ее чужой. Сожрать ее живьем. И жить так — от луны к луне. И не находить от нее спасения. Интегра чувствует — в мире, в котором есть теплый летний воздух, короткая ночь, высокие звезды — предвестник грядущего Солнцестояния. Чувствует быстрое движение, на которое раньше ответила бы встречным: выдернуть нож с бедра, выхватить пистолет из кобуры, ответить пинком в брюшину, где у волков и псов самое слабое, самое уязвимое место. Она знает столько слабостей, столько их особенностей — но так ли это нужно будет ей теперь? Интегра чувствует — в мире, где глубоко под скулежом, зудом народившейся шерсти, болью и пульсацией в клыках, есть что-то оставшееся от человека. Это можно снять, той самой невидимой рукой. Можно избавить их от этого. Можно их Превратить. Если очень сильно захотеть… (это потребует слишком серьезной жертвы) Да. Алукард знает цену этой жертвы. Через нее Превратившая его Люси Вестенра шагнула между мирами. Туда, где ей было интересно. Вот почему оборотни, вампиры, упыри и прочая нечисть до сих пор не закончились на этом свете. Не всякому, далеко не всякому человеку будет интересно так с ними справляться. Это очень тяжело, хотя со стороны выглядит сущим пустяком. Ласково коснуться его лица — растеряв всю свою злость, весь свой запал, оборотень последние футы полз к ней на брюхе, скулил и ластился, навзрыд рыдал человеческими слезами. Он и был человеком — где-то глубоко внутри, до сих пор. Искажение жаждало Чашу, чтобы… «…осквернить ее», — так сказал бы отец. Может быть. Но не в этом случае. Не это жалкое существо, которому нужен всего лишь покой. Все они, над которыми так издевался Ричард, хотели всего лишь покоя. Тишины. Забвения, которого не найти под будоражащей луной, где магия бурно бьет из-под земли и побуждает к жизни самые причудливые формы Искажений. Он не переживет этого. Боль будет слишком сильной — волчья шкура приросла к его коже, как отравленный плащ к телу Геракла. Он отойдет лишь вместе с мясом, а затем тот, с кого шкуру снимали — умрет. И это будет хорошо. Это будет… «Правильно?» — задалась вопросом Интегра. У нее еще будет время поразмыслить над этим. Чуть позже. Она задумчиво смотрела на то, как осыпается пеплом лицо голого изуродованного мужчины перед ней. Он улыбался — до самого конца, пока улыбку эту не сдуло теплым летним ветром с запахом цветущей жимолости и чубушника. Интегра обернулась к Алукарду. (называйте меня слугой, называйте меня рабом, распорядитесь мною так, как пожелает ваше сердце — вырвите его, если так будет угодно вам) От одного вида его фигуры — жутковато-прекрасной, грациозно-изломанной, потусторонне-могучей, неосязаемо сильной — у Интегры вдруг на глаза навернулись слезы. Ей понадобилось потерять все, чтобы наконец-то… (это всегда было в тебе, ты всегда была такой) …обрести себя полностью. Стать цельной. Движимая странным, ей самой до конца непонятным порывом, она упала на колени перед его долговязой фигурой и порывисто, будто в поисках опоры, обняла его. Это было — ей. Все это было для нее, от него, благодаря ему. Это небо, этот Уэльс. Весь тот ужас, который он источал — для других. Все те кошмары, которые он мог наслать — на всех прочих. Которые она одна могла позволить ему спустить с цепи. Которые она не желала освобождать, а он — повиновался ей. Он, которого она знает всю свою жизнь — которого чувствовала в своей крови с самого своего зачатия, которого ждала с того самого момента, как… — Я не хочу уходить отсюда, — решила сказать она вслух. Прошептала в его волосы, в кожу у его чуть заостренного уха. — Не сейчас, не… останемся. Пока что — останемся здесь. На всю ночь, на целую ночь, пока она… Пока луна растет. Пока она набирает силу — пока в ней зреет то, что знакомо каждой женщине. Пока она говорила, его белая кожа, которая со стороны выглядела такой холодной, обжигала ее губы. Она даже мурашками пошла. Он выворачивал голову почти вслепую, пытаясь заглянуть ей в глаза, пытаясь этим взглядом донести до нее всю глубину своих чувств. Пытаясь сказать ей, что если будет в ее воле — они останутся тут навсегда. Она будет беловолосой дриадой посреди цветущего камыша, он — тенью под ее ногами. «Какая глупость», — не удержалась Интегра от улыбки. (тогда твоим многоглазым псом) (твоим чем пожелаешь) Интегра взяла его лицо в свои ладони, пристально заглянула в него. Он льнул к ее ладоням, то к одной, то к другой. Ластился, раз она позволяла, но целовать — не смел. Интегра чувствовала — если она пожелает, он будет всю жизнь обходиться такой малостью. Он никогда не посмеет прикоснуться к ней против ее воли. Молчаливое, смиренное, блаженное поклонение — этого будет вполне достаточно для него. Если она пожелает — он вновь ляжет в землю и найдет в ней покой. Убить за нее, умереть за нее — право, никакой жертвы не хватит, чтобы… А ведь и у него есть свое, потаенное, сокровенное желание. Вся та армия, которой пока еще нет — она ведь тоже жаждет этого, верно? Она жаждет напитаться силой, чтобы потом… — Тс-с-с, — прошептала Интегра, положив палец ему на губы. — Для начала попробуй ради меня пожить… немного. А там посмотрим. Посмотрим, что я смогу дать тебе. И что сможешь дать мне ты прямо сейчас. Здесь. Пока ночь еще полна. Пока… Мысли ее сбивались. С той потусторонней, удивительной связи, которая будто всегда существовала между ними… (не «будто) …на тревожную прагматику. Да, ей нужно что-нибудь показать Рыцарям, предъявить… аргументы, скажем так. Она не нимфа и не дриада, она не сможет и не хочет жить вдали от отцовского детища. Вот почему она вспомнила Уэльс — время, когда была счастлива. Когда отец между играми и шутками воспитывал в ней ту, кого хотел оставить себе на замену. В которой, как он искренне хотел верить, живет какая-нибудь другая, более воинственная, более беспощадная богиня. Но разве смогла бы она так сильно любить его, принимать, терпеть, если бы не Венера? Смогла бы она заняться делом своей семьи, если бы ей не было дела до людей? До всех людей? Если бы ее вела Охотница или Воительница — что стало бы с теми, кого поклялся защищать еще ее дед? (он давал ложные клятвы, он приносил их пустоте — для мага важен лишь его Аспект) «Пусть так. Но я своим буду верна». Ей показалось, что еще никогда, даже от отца, она не чувствовала такой любви, как в эту секунду. — Покажи мне, на что способен. Давай, без моей помощи. Без моего участия, — усмехнулась Интегра, на секунду крепко, почти болезненно, прижавшись лбом к его лбу. Она давно почувствовала, что их окружают на этой поляне. Берут в кольцо. Встают в очередь на то, чтобы быть… Убитыми? Освобожденными? У нее еще будет время над этим поразмыслить. Потом, когда она вдосталь насладится тем, на что способен Алукард, когда она на него смотрит. Потом, когда будет вспоминать об этом — перед сном. И внутри самого сна. Еще никогда ее грезы не были столь полными, столь фантасмагоричными, столь… Потом — когда она снова протянет ему руку и снова пожелает охоты. Самую малость потянуть время перед серьезными просьбами… приказами. Передохнуть. Прежде чем… — Мне нужно будет поговорить с капитаном Спирсом. С капитаном Стоуксом, капралом Хиггинсом. И с Робом Уолшем тоже, — сказала она задумчиво одной из таких ночей, проводя ладонью по его прекрасному (жутковатому… наверное) окровавленному лицу. — Сможешь мне обеспечить этих собеседников? Не хочу отправляться к ним сама. Пусть привыкают… постепенно. Самолично я готова отправиться только к Ее Величеству. Он улыбнулся ей в ладонь. Не было того, что он не смог бы обеспечить ей. И от одного понимания этого у Интегры мурашки бежали по коже.