Часть 7

      

Июнь, 1997 год

— Юми кое-что разузнала, — голос Хайни звучал издалека. Звучал тревожно и слишком остро. Он вонзался в его голову ножом. Энрико его едва-едва терпел. Хайни хотела бы быть с ним сейчас строгой, резкой. Хотела бы цедить ему сведения по капле, наслаждаться его нетерпением, чтобы садистски тянуть — так тебе, Рико, поучись терпению, остальные-то постигают эту непростую науку на общении с тобой! Но Энрико ее не слушал. Он вообще ничего больше слышать не мог. В ушах, в голове у него противно, мелкочастотно звенело, его тошнило, у него болели зубы. И даже он сам чувствовал, насколько тяжелый, каменный у него взгляд. — Рико? Ты со мной? — она подала голос, чтобы вызвать у него гнев. О, Хайни, как же хорошо ты меня знаешь. И как ты привыкла к моему темпераменту, а? К тому, что всю мою злость легко стравить, легко дать ей выход и выплеснуть ее, как мыльную грязную воду из ведра, не так ли? О, Хайни. Как же плохо ты меня знаешь. — Это по той твоей просьбе, — осторожно напомнила она. — По поводу «герра Майора» и всего остального. Мне пришлось покопаться, а Юми так вообще пришлось связаться с кое-какой своей японской родней, ты ведь не знаешь, но у нее дедушка был генералом и служил в Маньчжоу-Го… — Заткнись. Хайнкель замолчала послушно. Не было ни обиженного хлопанья глазами, ни привычно надутых губ, ни обычного для нее кривляния. Да, ее выходки последних месяцев изрядно его утомили. Но она отлично знала, когда стоит на самом деле остановиться. И что значит вот такое, как сейчас, выражение его лица. — Хорошо, признаюсь. Я виновата перед тобой, прости, — она прозвучала ровно, покладисто, почти профессионально. — Я была неправа — ты был прав. После всего того, что ты «прописал» падре, ему явно стало лучше, он… — Я сказал тебе заткнуться. Она снова, как по команде, замолчала. Взгляд ее из просто серьезного стал испуганным. И все-таки эту дуру невозможно было заткнуть. — Рико, в чем дело? Она успела отскочить от перевернутого им стола, прямо вместе со стулом. А жаль. Энрико искренне хотел, чтобы ее пришибло хоть немного. Пусть орет над отбитой ногой, а не задает свои вопросы. Пусть, тварь такая, заткнется хоть на минуту. Да, с отцом Андерсоном и впрямь все было пугающе хорошо. Впервые за полтора десятка лет служения в Инквизиции Энрико получил не то что намек, а полноценную, помпезно оформленную благодарность: верительную грамоту от отца Херонимо лично. Великого Инквизитора разбил сотый по счету инфаркт, иначе объяснить такой приступ любви к ближнему своему было невозможно. Возможно, престарелый чертила все-таки сгинет недели через две (или через два месяца, или через два года) и сам это чувствует. И тогда на его место заступит кто-нибудь другой. Отец Рональдо или какой-нибудь отбитый аргентинец с нацистским прошлым. И тогда все вот эти бумажки сыграют свою роль: о, как это в духе Великого Инквизитора. Поднасрать ближнему своему даже после своей смерти. Энрико такое рвение мог только уважать. Верительная грамота содержала сухие и достаточно стандартные похвалы в адрес отлично проделанной работы. Между строк: «Надеюсь, предполагается конвейер подобных экземпляров?» Даже этого сухого и ядовитого мужика, всякого насмотревшегося на Войне, не могли не поразить те выдающиеся во всех смыслах способности, которые продемонстрировал падре, едва только вышел из Искажающей комы. Все эти сфироты и гвуры заросли на его теле так же стремительно, как были нанесены. Ричард Хеллсинг действовал, как умелый мясник, как портной, без сомнений и хотя бы капли сострадания. Он выпотрошил отца Андерсона и собрал его мгновенно. Он что-то в нем окончательно доломал. И Максвелл узнавал фирменный «почерк» Ричарда Хеллсинга, проявившийся так вычурно… в походке? Как будто да. Как будто в его руку теперь просилась трость. Отец Андерсон стал припадать на левую сторону, но Ричард самозабвенно пел, что это просто дисбаланс энергетических потоков, он временный. Пока в нем энергия течет от левого предсердия к яичку и вверх через правую сторону, но скоро это исправится, войдет в норму, и перестанет ваш падре хромать. Мой брат хромал исключительно в силу возраста, ваш же сотрудник сильно моложе и куда крепче, вот уж поверьте. Но было и… все остальное. Никогда раньше у отца Александра не было этих странноватых жестов: будто он кукла на шарнирах. Не было такого, что он будто «выключался» стоя, если с ним не разговаривать некоторое время. Все в нем будто бы было на месте, слова и фразы внутри него блуждали и сыпались невпопад. Вот, минуту назад он со смехом вспоминал о каких-то занятных выходках свои подопечных, размышлял о дороге в Рим, смеялся… А потом просто застывал, не донеся стаканчик с кофе до губ. Пялился в пространство. Зловеще, дергано, счастливо улыбался. Раз Энрико все-таки рискнул спросить его: что такое, падре? Вы что-то увидели? Отец Андерсон посмотрел на него таким довольным взглядом, что немедленно прикрыться захотелось. Под таким взглядом он чувствовал себя только и исключительно мишенью для клинка. — Я кое-что слышу, мой мальчик. Они теперь разговаривают со мной. Издалека. Многие, очень многие. Они из тех, с кем твой… коллега работал до меня. И они рассказывают такие занятные вещи. Максвелл так и не рискнул спросить, что же за вещи это были. О способах убийства нечисти? О, хотелось бы верить. Хотелось бы верить, что он не закрыл своему Учителю дорогу в Ад, что за такое мученичество его прежние грехи не будут обнулены. Хотелось бы верить, что душа его пока не погибла настолько, что ее нельзя будет судить. Хотелось бы верить… И до вчерашнего вечера он искренне планировал эти моменты у Ричарда Хеллсинга уточнить. Встреча их предполагалась последней в Британии. Два дня назад Максвелл успел сообщить сэру Айлендзу, что сам он отбудет в Рим через неделю, поскольку не чувствует необходимости в своем присутствии. Исследовательскую совместную работу они завершили к обоюдному удовольствию, все архивы «Хеллсинга» они подготовили к передаче Круглому столу под опись, если найдется, с чем их сверить по записям сэра Артура — извольте. Неоценимая услуга, за которую мы будем молиться о ваших душах, не смущайтесь нашими обрядами. Сэр Айлендз даже улыбнулся в ответ на это: возможно, с облегчением, ведь католики более не будут шастать рядом с могилой его приятеля. От Максвелла не укрылось, что за ними, скажем так, присматривали, когда они оказывались в непосредственной близости от старых бухгалтерских архивов и «Первого отдела», где заседал полпред министерства обороны, но там Энрико и впрямь ничего не интересовало. Интересно, чего было больше в этой незаинтересованности сэра Айлендза? Беспечности и пренебрежения, порожденных незнанием… или излишней осведомленности? Смеялся ли он над людьми, которые пытались выкрасть магические секреты, которых все равно не смогут повторить? Подозревал ли далеко идущие планы Энрико? Черт его знает. Но с этим стариком стоило и впредь иметь дело. — Расследование все еще продолжается? — небрежно осведомился он. — До приговора осталось недолго? Через отца Карло им уже слили кое-какую канцелярскую информацию: секретарша королевского прокурора так засматривалась на горячих итальянских красавчиков, что ей хватило пары улыбок. А отец Карло, то ли баек о начальстве наслушавшись, то по ли по собственному почину, был падок на тоненьких, впечатлительных и замученных рутиной брюнеточек. Протокол об освобождении Ричарда застрял на оформлении, но это дело времени. Что же до Уолтера… «Все несколько сложнее», — так это задумчиво охарактеризовал отец Карло. Он даже не смог выяснить, где его держат. У старика какие-то слишком уж интересные подробности о молодости вылезли, но они даже не под совсекретным грифом, отец Максвелл, а под особо важным. Проходят напрямую через канцелярию Роба Уолша. Ну да. А Роб Уолш — не мягкий и добрый, только пытающийся казаться суровым, сэр Айлендз. Этот старый черт прекрасно знает, как делаются такие дела. У него секретаршей сидела почти такая же, как он сам, древняя грымза с брезгливой физиономией, которая между ног не то что засохла, а мумифицировалась, да и к тому же была англиканкой до такой степени, будто ее лично Генрих Восьмой в вере наставил. Из-за этих самых сложностей Уолтеру то ли вообще ничего не будет, то ли его попросту придушат примерно в той же камере, где содержат, а наутро объявят, что он рыбьей костью в ужине подавился, и все патологоанатомы Ее Величества это лично подтвердят. Одним словом, если и был кто-то, кто знал об их с Интегрой отношениях, то это мог быть только Уолтер. Интегра доверяла старику как родному, и совершенно напрасно. Дружеские чувства дружескими чувствами, но этот больной ублюдок совершенно точно имел на Интегру какие-то свои омерзительные планы. Энрико это нутром чуял. И стоило попытаться найти своего человека в Ватикане, который имеет знакомых своих знакомых в английском министерстве обороны. И этот самый единственный человек… что он сможет сделать? Даже если выпустят под какое-нибудь обещание будущих услуг — что он сможет доказать? И кто поверит ему после всего случившегося? — Расследование идет своим чередом, отец Максвелл, — ровно ответил ему сэр Айлендз. — Вы правы, оставшуюся бюрократическую волокиту мы решим самостоятельно. Будем рады помочь вам по смежным направлениям в той части, которая не касается конфессиональных разногласий и противоречий. Мы тоже будем искренне за вас молиться. Они пожали друг другу руки. Можно сказать, что расстались довольными. А потом… Остаток вечера Энрико колотило. Он пытался поджечь сигарету не с того конца и даже не понял, что «выкурил» половину фильтра. Успокоение не пришло даже с четвертой сигареты подряд, только голова закружилась. Он маялся всю обратную дорогу с полигона и весь изъерзался на заднем сидении автомобиля, не находя себе места и покоя. Кажется, он не просто совершил ошибку. Кажется, он чудовищно согрешил. В тот вечер ему пришлось понаблюдать «бесконечную эффективность» отца Андерсона в действии. Вот эту «посылку тринадцать» он поспешно отправил в Ватикан следующим же обратным рейсом. Вот это теперь будет под боком у Матери-Церкви, в самом ее лоне. Все равно что изнасилует ее. Все равно что… «Ты знал, с кем связываешься», — мрачно покусывая кулак, сказал себе Энрико. Ты с самого начала понимал, что от Дикки Хеллсинга ждать хорошего — все равно что от козла молока дожидаться, дохлый номер. Ты понимал, что этот ублюдок не способен на что-то хотя бы нормальное, полезное, но ты в это полез! По собственному почину полез! Ты связался с магами — и думал, будто на шкуре после этого никаких следов не останется! Что ж, ты доигрался, Энрико, с большим тебя успехом и невероятным достижением. Ричард, намеренно или нет, выдернул чутко дремавшую в груди его огромного учителя ярость. Колоссальную, беспримерную, дикую и необузданную, сметающую все на своем пути. Он ее заострил — шутки ради! Где сфироты, там и священные пронзающие копья, не так ли? Воин Христов с такой-то бурной ненавистью в душе — ну разве не прелесть! Вот оно, обещанное «кое-что» сверху. «Ты и в самом деле надеялся, что его душевность и вера уравновесят то, что маг способен с ним сделать? — голос рассудка прозвучал, что ни удивительно, тяжелым и гневным голосом Артура Хеллсинга. — Сколько раз тебе, кретин, надо было сказать, что вера ни на что в магии не влияет, кроме головушки того, кто ею пользуется! Поздравляю, Ричард смог Исказить и ее. О нет, не бойся, дуралей, он все еще порядочный католик. Просто католик этот хочет хлебать кровь вместо вина не метафорически, и сам теперь разбирайся с тем, как ваша современная Церковь к этому относится». Он хлебал ее. Не метафорически. Оборотню, который попытался атаковать его, который снес ему всю нижнюю челюсть и вырвал ключицу, отец Андерсон, будто в отместку, сам перегрыз горло. Челюсть и рука восстановились для этого чуть ли не за секунду. Зачем было так, если у него и холодного, и огнестрельного оружия было в достатке? Мягко улыбающийся окровавленными губами (пастью) отец Андерсон ответил Энрико, что в борьбе с тварями языческими хорошо подойдут языческие же максимы. Око за око, укус за укус. Все равно он был убит верно, по всем канонам веры. С бесконечной ненавистью к нечисти в сердце. Не это ли главное? Убивать их всех, убивать тех, кто перешел Ей дорогу, Энрико? Того, на кого укажет Церковь — ты ведь для этого сделал все это со мной? Мы для этого теперь здесь… тренируемся? — Смею вам напомнить, отец Андерсон, что Тринадцатый отдел не только с нечистью воюет, — Энрико говорил холодно и уверенно, твердо. А у самого в горле все сжималось. Вряд ли в своем неистовом безумии отец Андерсон это заметил. — Есть исламские боевики и террористы. Есть языческие секты, вооруженные до зубов, есть просто мошенники и проходимцы. Есть, в конце концов, сотрудники Инквизиции, которые слишком много себе позволили, — этот намек был настолько вопиюще очевидным, что даже он не мог его не почувствовать. Он и почувствовал. Вот только ответил вовсе не то, чего Энрико от него ждал. — Мое Становление… — Искажение. — …Становление — это лишь твой грех в глазах Создателя, Энрико. Тебе отчитываться лишь перед ним. Я не накажу тебя за него. И для всех прочих, тобою перечисленных, поверь, я подберу свой правильный метод борьбы. Свое наказание. После этой «пробы пера», на которой отец Андерсон проявил свои выдающиеся таланты Энрико и поспешил отправить его обратно в Рим. Что угодно, лишь бы не видеть… это. «Это ты будешь теперь до конца жизни терпеть рядом с собой, — снова «заговорил» с ним Артур. — Ты в самом деле считал меня таким кретином, который просто из праздности и скуки отказался от магии, да, Генри? Что ж, это будет тебе хорошим уроком. И не проси у меня прощения — при жизни я бы тебе в рожу плюнул». И был бы прав. Черт возьми, он был бы прав! Его терзало почти абсурдное чувство вины. И он знал только один способ ее загладить. Ему нужен был этот способ. Да и время поджимало. Лишь насмотревшись на отца Андерсона после «обработки» Энрико в полной мере осознал, что ждет Интегру, если позволить ей оставаться в этом месте еще хоть пару дней. Во что эта тварь может ее Исказить просто походя, мимолетом, не заметив, когда Артура больше нет, а Ричарду некого опасаться. Он поднимал тему отъезда несколько раз, во время своих вечерних визитов. Интегра в последние дни выглядела сонной и вялой. Один раз отказалась ужинать с ним, сославшись на дурноту, и когда он попробовал с опаской настоять на своем, хотя бы молока, малыш, ты опять ничего не ешь целыми днями — ее в самом деле вывернуло в раковину тут же, она и двух глотков не сделала. Он наблюдал за этим отвратительным, в общем-то, процессом с некоторым благоговением. На все его осторожные предложения и намеки она отвечала тягучим мягким хмыканьем. Она с ним соглашалась — немного невпопад, как будто отстраненно, но все-таки это было согласием. Энрико смог добиться от нее уверенного «да» в ответ на все детали. Отец Карло отлично исследовал местность не только на территории особняка, но и за его пределами. Он выведет ее через болота на проезжую часть, там отец Эспозито подберет ее на машине. Сам Энрико «уедет» сутками ранее, чтобы не вызвать никаких подозрений, вернется по дипломатической линии обратно на том же рейсе, уже не регистрируясь. Переночует в самолете прямо на летном поле и встретит ее. В Гатвике было достаточно мелкого персонала, среди тех, кто обслуживает погрузку багажа на специальный борт. У одного такого тощего и высоченного парнишки отец Эспозито еще с месяц назад выкрал рабочий комбинезон и спорол с него все номерные и именные метки, будет чуть великоват, но для прохода по терминалу и для выхода на поле сойдет. Проскользнуть мимо багажного отсека на трап для такой ловкой и подвижной девушки будет делом секунды, если не минуты. Да и на худой конец можно будет солгать, что работника поля подозвал лично пилот, разобраться с каким-нибудь потерянным спецгрузом, коего на борту ватиканского борта было предостаточно. Что будет дальше? О, всем известно, что Интегра — девушка очень серьезная и неглупая. Надрывные записки о том, как ее все достало, и как она немедленно сбегает от этого дерьма искать счастливой голожопой жизни, только вызвали бы лишние подозрения. Инсценировка похищения лишь всколыхнет это болото и немедленно привлечет внимание Интерпола. Переполох все равно поднимется, но его свяжут не с постепенным уходом католиков (отцы Карло и Эспозито останутся еще на несколько дней или неделю, чтобы добить подшивки и сдать остатки дел). Нет, любому будет понятно, что дело в Ричарде и в том, что он возвращается в особняк на законное положение. А их нежная «любовь» едва ли для кого-то была секретом, особенно с учетом предстоящей наследственной тяжбы. Решение подсказала Хайнкель. Нехотя, будто через себя переступив. — Подбросьте им любовника как аргумент, — сказала она нарочито безразличным тоном, — не сразу, нет. Оставьте побольше двусмысленных, но незаметных следов в спальне. Письма черкани, покороче, чтобы не слишком навязчиво. Какие-нибудь намеки на аристократическую верхушку закинь — пусть даже будет непонятно, какого любовник пола. Пусть срутся друг с другом, выясняя, у кого на даче она отрывается с горячим лесбийским сексом, это им еще на полгода развлечение. Если кто-то будет разбираться. В самом деле. Следов борьбы нет. Паспорта они тоже не найдут, как и кое-какие личных вещей. Девушка взрослая и давно совершеннолетняя — какие основания ее искать? Если Ричард не проявит ретивости… Не проявит. Да, Интегра — это его поле для экспериментов. Но вот же оно, совсем новое, игрушка в его руках. Пусть доламывает организацию. О любовнике ему донесут. Даже если он не поверит в это, что он сделает? Попытается накляузничать на Ватикан, которого смертельно боится и перед которым благоговеет? И на каком основании? На его глазах Максвелл куда больше оказывал знаков внимания главной экономке, упокой Господь ее душу, уж никак не мисс Хеллсинг. И вообще, так на дипломатический скандал с союзниками нарваться можно. — Ватикан не боится таких скандалов, — без эмоций прокомментировала Хайнкель, — семью Орланди же нам простили. Хотя я сама не знаю, был там наш след или не был. И то верно. Куда больше любых скандалов, от которых можно будет отмахнуться с самым непогрешимым видом, Максвелла беспокоили… хм, да. Условия. Даже он успел привыкнуть за эти полтора месяца к неприметной роскоши ее спальни, к тому комфорту, которым она была с детства окружена. И первые недели в Ватикане пройдут в бешеной суматохе, несколько аудиенций уйдет на «доказывание» того, на что он пространно и туманно намекал в депешах Херонимо и отцу Рональдо. Ну да, вот такое «союзничество», для обеих сторон выгодное и добровольное. И тайное. А пока он все это будет доказывать — не с кармелитками же ее селить, в самом деле. И не на конспиративной квартире в Риме — та находится в до того убогом месте… Ах да. Еще одно. То самое. Сама перспектива волочь в Рим второго, вслед за отцом Андерсоном, монстра, вызывала у него оторопь и отвращение. Отец Александр, признавай ты это или не признавай, все-таки оставался человеком. Да, все его негативные черты характера буквально наружу из него вытащили и разложили, как кишки на вспоротом брюхе. Но он все еще был человеком. И Энрико верил Артуру Хеллсингу, который заявлял, что Искажение не может так сильно повлиять на человеческую природу. Это всегда в нем было, просто он теперь стал гораздо опаснее и злее. А это даже человеком не было. И кем бы оно там ни считало Интегру… Потом, быть может, через год — вернуться за ним, этак намекнуть, где его Госпожа, если они смогут придумать, как этим распорядиться. Когда они немного переведут дух. Если уж эта тварь сможет за Интегрой увязаться — ладно, они его вытерпят рядом с собой. Но проверять лишний раз точно не стоит. Если уж Ричард мнит себя таким великим руководителем, пусть он с этим и разбирается. Но до всей этой суматохи, до всей этой неразберихи — до нее еще есть немного времени. Он еще может… да. Он все еще может — и хочет побыть с Интегрой. И не в похоти даже дело, хотя ему пришлось… кхм, наводить некоторые справки. «Можно, если осторожно», — со смехом сказала ему по телефону консультирующая врач-гинеколог, а уж осторожным с нею он быть умел и даже любил. Нервотрепка последних недель доканывала его, с ума сводила — особенно тем, что он был вынужден постоянно держать лицо и всем вокруг улыбаться так, что лицо трескалось. Отец Андерсон и Дикки Хеллсинг, два сапога пара, два стервятника — при них нельзя было расслабиться ни на секунду и позволить себе хоть какую-то оплошность. Быть может, Искажение это было столь удачным, что два настолько отбитых мудака просто нашли друг друга? Но здесь, на ее кухне, рядом с ее спальней — ему становилось легче физически. Особенно… позавчера? Когда это было? Не упомнить, он слишком плохо спит в последнее время. Он зашел к ней в квартиру глубоко за полночь — как только смог вырваться из забот. Он и не надеялся на то, что она бодрствует — даже охрана на посту спала столь бесхитростно, что ничего изобретать и не надо, только мимо прошмыгнуть. Интегра спала тогда, до того глубоко и крепко, что ее не разбудило даже его присутствие. Неописуемой красоты зрелище, воплощенная нежность — разметанные по подушке волосы, приоткрытые во сне губы, сползшее с плеча одеяло. Он поправил его — в комнате вновь царил жутковатый холод, природа которого была ему… хм, известна, пожалуй. Все его сотрудники жаловались, что в особняке невозможно стало находиться в последнее время — не в одной только привередливой Хайнкель было дело. Энрико мягко погладил ее по голове, не удержался и наклонился, чтобы ее поцеловать — он сам был устал и измучен, тогда ему не пришло бы в голову требовать от нее чего-то большего. Он задумался только, не прилечь ли рядом на одну ночь хотя бы. Но нет, никаких подозрений ближе к такой важной дате. Поберечь ее и себя еще чуть-чуть, самую малость. Тогда — его здравомыслия хватило на это. Но не теперь. Умиротворяющая, исполненная нежности картина — он держал ее в своей жадной на чувственные моменты памяти, возвращался к ней, когда нервы его начинали сдавать слишком уж откровенно и отчетливо. А еще он помнил, каким умиротворенным и благостным он был после близости с ней, как сильно она его успокаивала. Как заставляла забыться. И он опять добрался до особняка так поздно, что и не разобрать — это поздняя ночь или раннее утро? Здесь, на севере, летние ночи были особенно короткими и серыми, будто утро придремало и не торопилось. На юге небо темнее и глубже, исполнено бесконечной синевы. В такие темные ночи, как в Риме, любить ее он будет особенно страстно, потому что ночь покроет все. Но даже если она опять будет спать сейчас — ей придется его простить. Он не готов терпеть. Не готов смириться с ее трауром и беспокойствами. Его собственные беспокойства требуют, чтобы женщина, ради которой все это затевается, была его женщиной сегодня. И… — …Рико, я тебя умоляю, не молчи, — словно из другой жизни услышал Максвелл. Голос Хайнкель выдернул его из пульсирующей головной боли, из дикой ярости, от которой глаза его едва не лопались. — Рико, твой глаз опять начал дергаться? — с беспокойством спросила она. — Как давно? Я этого не помню уже лет… — Отвези меня к Баттерси, — он не столько произнес это, сколько прокашлял. — У меня встреча, сам я не могу сесть за руль. Горло будто что-то сжало. И от этого глаза полезли из орбит еще сильнее. — Рико, что случилось с Интегрой? Видит Господь, она сама напросилась. Все, что накопилось в нем со вчерашней ночи, выплеснулось одной оглушительно громкой и сильной пощечиной, настолько быстрой, что Хайнкель даже отшатнуться не успела. Она отлетела в сторону, оступилась и упала, с размаху припечатавшись щекой и виском о край лежащего на боку стола. Из разорванной на виске кожи хлестанула кровь, да так много, так сильно, так… — Хайни… Хайни, черт подери, я не хотел! Хотел. Но ей можно лгать. Она не почувствует фальши. Она, если уж на то пошло, оглохла от звона в ушах и не услышала Энрико, но зато увидела, как он метнулся в ее сторону, чтобы поднять. Но весь его гнев немедленно будто ветром сдуло, и раскаяние, за все и сразу, захлестнуло его стремительно и горячо, ударило его по глазам. Максвелл был готов к тому, что Хайнкель развернется и выйдет тут же, даже если через два шага от порога упадет в обморок. Но она осталась. Она смотрела на него взглядом, полным удовлетворения — да, Хайни, да. Ты опять оказалась права, ставя на мои плохие нервы. Ты дала выход моей злости. Теперь та твоя больная часть, которая была выпестована со всем тщанием отцом Андерсоном, успокоится, потому что вот такой удар на удар — это же почти получить прощение за все свои проступки, не так ли? — Не бойся, тихо ты, тихо, — бормотала она, пока Максвелл пытался остановить кровь у нее на виске носовым платком. — Эта хрень даже внимания нашего не стоит. Рико, что случилось, скажи уже мне наконец! Что ты такое… …увидел их сразу. Еще от входа в ее квартиру. Дверь в ее спальню была на ладонь приоткрыта, и сперва Энрико показалось, что это его больная фантазия и долго сдерживаемая похоть так дали о себе знать. Он увидел ее спину — эти волосы, эта кожа, ни с кем не спутать Интегру Хеллсинг, и никогда не забыть, как невыносимо хороша она на вершине своей страсти, когда так самозабвенно отдается собственной природе, как она двигается, как тяжело дышит — и это громче и отчетливее любого стона и крика. Энрико так и застыл — не рассудком, но глазами он сразу увидел, что поперек ее смуглой, даже на ощупь горячей кожи лежат чьи-то ладони, кажущиеся совсем белыми в лунном свете. Они и были совсем белыми. Они оба молчали. Это было в открывшейся глазами Энрико сцене самым жутким, почти потусторонним. Будто в самом деле кошмарный сон, навеянная встречами с Ричардом отвратительная греза. Сморгнуть ее, встряхнуть головой, чтобы вновь увидеть ту Интегру, к которой он уже почти привык, которую так хотел. Кошмар не исчез, даже когда Энрико хлопнул дверью — не будь за окном глубокой ночи, на шум точно бы кто-то прибежал с поста, но… Но тишина была всеобъятной и гулкой, карикатурно прерываемой только легким скрипом кровати и пружин на матрасе. О, Энрико отлично помнил этот звук. Возбуждающий своей скрытностью — слишком уж ее кровать была тяжелой и надежной. Только поэтому их, наверное, и не заметили той ночью, только поэтому… — Какого дьявола, — Энрико хотел это крикнуть, но получилось только просипеть. Он что-то держал в руках, но уже после никак не мог вспомнить, что же это было. Оно упало со стуком — но и на это никто не обратил внимания. Оба они были слишком увлечены друг другом, настолько, что… — Какого дьявола?! — почти взревел Энрико, когда голос все-таки вернулся к нему. Только потому, что Интегра все-таки застонала. Сидящая верхом на чьих-то бедрах, покрытая потом, будто светящаяся в лунном луче, Интегра запрокинула голову, издавая этот звук. Не так, как с ним. Он никогда не слышал от нее, тихой, всегда немного испуганной, прелестной в своей невинности, такого звука, такой низкой, будоражащей ноты, зовущей, манящей, сводящей с ума. У Максвелла от нее помутилось в голове на секунду, дрогнуло сердце. И не у него одного. Она слишком хорошо подставилась под его руку: Максвелл схватил ее за волосы и стащил к себе на пол одним движением, будто ярость удесятерила его силы. Он не чувствовал пола под ногами, едва чувствовал свои руки, челюсти его сжались так бешено, что… как он только не убил ее тогда же, на месте! Быть может, ее спас легкий, столь знакомый ему вскрик — тонкий, девичий, такой привычный. Какая-то абсурдная надежда еще теплилась в нем тогда, что-то, завороженное красотой ее плавных движений, ее страстью и неистовостью, говорило ему: это не она, не сама, так быть не может! И вот он, виновник этой гнуси, ее родитель! Не его малышка, не его девочка могла подобным заниматься, нет! Несмотря на всю ярость и злость, Максвелл все-таки был напуган. Самую малость — из одного только инстинкта самосохранения. Главная причина чудовищного холода в особняке — вот она, перед ним. Весь кошмар его присутствия смягчался только нелепостью самой ситуации и его взглядом: одновременно тяжелым, понимающим слишком много, кровожадным и каким-то… изумленным? Будто к ним в окно кошка запрыгнула! — Ах ты подлая тварь! — прошипел Максвелл, сам до конца не понимая, кому адресованы эти слова. Наверное, в ту, самую первую, секунду — он верил, что всему виной этот подвальный монстр. Вот, значит, что за «Хозяйку» он имел в виду! Влез к ней в мысли, скрутил ее своей тьмой и отымел, мразь чертова! Покусился на святое, вздумал прикоснуться к тому, что для него дороже всего на свете! Будь у него в ту секунду хотя бы осиновая зубочистка в руках, он бы его убил. Он и без зубочистки бы справился — Максвелл, на запале, так и шагнул к постели, сам не зная, чего и главное — как хочет добиться. Хоть кулак в глотку вколотить, хоть сердце голыми руками вырвать — да как он посмел! Пародия на человека! Красноглазое уебище! Тварь очень быстро пришла в себя, и смотрела на Максвелла, нимало не смущаясь, с любопытством огромной хищной птицы. Расслабленный, монструозный в своем возбуждении (черт подери, просто пугающий), он чуть приподнялся на локтях, с легким и отвлеченным интересом глядя на Энрико. Как и тогда в подвале — он его не замечал. (твое благо, что за тобой есть одна заслуга, но ты сам же разрушил все, что мог бы иметь, Энрико Максвелл) Энрико налетел на эти… слова? Мысли? Они повисли в его рассудке, не сказанные ничьим голосом, не показанные никаким образом. Они просто были у него в голове, и она начинала от этого звенеть. (теперь твой счет нулевой… если она не захочет иначе) Максвелл не сразу понял, что его держат за плечо. Крепко, куда крепче, чем это делала Хайнкель. И рука эта с силой потянула его, заставила его развернуться. Взбешенный и шокированный, он обернулся назад и натолкнулся на взгляд, который окончательно расставил все по своим местам. В нем не было ни удивления, ни стыда, ни испуга — хоть чего-то, что он мог бы понять, за что он мог бы ее простить. Во взгляде Интегры была… Грусть? Сожаление? Что было в нем, поверх той незнакомой, пугающей, потусторонней твердости, от которой взгляд ее синих глаз стал еще прекраснее? И как, мать твою, он умудряется любоваться ею в такой момент?! — Энрико, не надо, — от этой ее фразы все ругательства, которые готовы были сорваться с его губ, так и застряли у него в глотке. А еще грудь его затряслась от еле сдерживаемого хохота: о, как знакомо! Она ведь говорила то же самое, когда ее отец едва не отвесил пару пощечин Ричарду! — Ты поняла, что наделала?! — воспоминание об Артуре, странным образом, придало Максвеллу сил сопротивляться: он схватил ее запястье в ответ. — Ты поняла, чертова шлюха, на кого ты запрыгнула?! Господи, я готов молить тебя даже о таком грехе: пусть она побледнеет, пусть голос ее сорвется, пусть истает спокойствие ее, пусть этот взгляд будет наваждением, грезой, вампирским наущением. Пусть она заплачет, как уже не раз бывало, пусть отшатнется, осознав весь ужас, пусть будет снова растерянной, ранимой, понятной! Пусть она снова будет его! — Энрико, я все понимаю, — она говорила ровно, хотя Максвелл видел, как побелели ее пальцы от того, как крепко он ее схватил. — И еще тебе надо уйти. Сейчас же. Он видел в эту секунду следы чужих поцелуев на ее груди и шее. Влажные дорожки пота на ее бедрах, покрытых легким, заметным только в лунном свете пушком серебристых тонких волос. И видел, насколько бесстыже мокрой, возбужденной, алчущей она была, аж по ногам течет. «Чаша, что никогда не бывает полна» — воистину, прав был Артур! Женщина в магии — всего лишь тупая, ищущая размножения самка, которую можно брать и брать — и брать любому! Энрико дернул ее за руку к себе, к самой груди. Растрепанные ее волосы лезли к нему в лицо, неловко вывернутая рука оказалась зажата между ними — и хорошо, что она была! Даже сейчас в ее присутствии он чувствовал это наваждение, влияние ее близости, ее запаха. В голове его был сумбур. Он хотел трясти ее за плечи, как куклу, надавать ей пощечин и хорошенько встряхнуть, перегнуть через колено и выпороть. Хотел целовать ее, выбить из ее губ хоть один стон, заставить ее забыть, что она испытывала только что с другим. Хотел завалить ее на пол и оттрахать так, что она о пощаде взмолится — прямо рядом с этим неподвижным ублюдком! О, я вижу, что он способен только смотреть, без твоего приказа он с места не двинется! А потом убить эту тварь! Глотку ему перегрызть — отец Андерсон показал ему прекрасный пример! Он был настолько зол, взбешен, что не засомневался ни на секунду — о да, он сможет. В злости он и не такое сможет! Что там с этими вурдалаками — мало они их по Ирландии гоняли, что ли! Чем этот лучше, Интегра? Или ты и до меня этим промышляла?! Корчила из себя невинность, пока позволяла таким вот ублюдкам драть себя в рот и в задницу?! — Энрико, отпусти меня, — голос ее был все так же странно печален. — Все кончено. Она зачем-то положила ладонь на его щеку, и от ее тепла Максвелла пробрало, будто током ударило. — И давно ты так решила? — глухо спросил он. — Чем это он тебя так убедил? Может, нам с ним на этом поле посоревноваться, а? Странно, что из всех желаний в нем победило самое простое и гнусное. То, которое Интегра едва ли смогла бы ему когда-нибудь простить. Нужно было поцеловать ее тогда. Нужно было — ее тело молило об этом, ведь так? Нужно было напомнить ей, как хорошо им было вместе, нужно было снова сделать ее своей. Она ведь любила его! Она не могла… (именно, человек, она любила тебя, а теперь все кончено — так она сказала) Максвелл «слушал» это в своей голове уже после того, как ударил ее. С размаха, не поскупившись, не пощадив ни ее красоты, ни собственного достоинства — его боль требовала этого, его разбитое сердце об этом молило. Он замахнулся второй раз. И Энрико на секунду показалось, что долговязая бледная тень на темно-синих простынях слегка напряглась. Какой мог бы быть абсурд! Комедия положений, муж-рогоносец вернулся из командировки раньше срока! Незадачливому любовнику остается только сбегать в окно, ведь так? А ведь этот хмырь легко мог бы его искалечить. Мог бы подскочить, схватить Энрико за плечо и просто в окно откинуть, что-нибудь такое на прощание завернув: не смей трогать мою Хозяйку, теперь трахать ее буду только я. Мог бы и впрямь трахнуть ее после этого у Энрико на глазах, чтобы к боли физической добавить еще больше боли душевной. Мог бы убить, в конце концов — это было бы легче для него! Но нет. Он просто лежал. И совершенно не ввязывался в их с Интегрой короткую безобразную потасовку. Наблюдал за происходящим — прислушивался всем своим телом… но не двигался с места. Не издавал ни звука. Энрико вдруг снова почувствовал то, о чем успел забыть за столько месяцев ее вынужденного затворничества: черт подери, эта девчонка ведь мало чем уступала морпехам по уровню подготовки, а злой, неприкрытой дури в ней хватило бы на троих мужиков! Он забыл, какой она может быть сильной и ловкой. Он забыл, что она никогда не била людей… раньше. Вся ее ярость доставалась только нечисти. И теперь лишь с малой ее частью Интегра обрушилась на него самого. Он так и не понял, как она его скрутила, но очнулся уже носом в ковер. Ее острое, крепкое колено беспощадно давило ему на поясницу. Его щека и горло разрывались от боли. И ее локоны щекотали лицо Максвелла: она наклонилась к его уху. — Достаточно унижений на сегодня, Энрико. Не усугубляй. Она поднажала на его запястье, и Энрико чудом не взвыл — а ведь он хотел. Господь, как он хотел, как же это, как… Она отпустила его, напоследок накрепко вжав носом в пол — не усугубляй. Кривясь от боли в, как оказалось впоследствии, треснувшем ребре, Максвелл еле-еле нашел в себе силы привстать. Завороженно, не понимая, что творится с ним, какого дьявола произошло — так быстро, так нелепо, так… Он смотрел, как она вскрывает пачку сигарет. Вампира уже не было на постели: он соткался из тени за ее спиной и почтительно, чуть не пополам складываясь, накинул на ее плечи что-то красное. Казалось, она его вовсе не замечает. Казалось, он даже от этого был в буйном, непонятном Энрико восторге. Возвышаясь над Интегрой на целый фут, он смотрел на нее снизу вверх, ловил каждое ее слово, каждый ее взгляд. Он щелкнул зажигалкой ровно в ту секунду, когда Интегра отставила в сторону ладонь с зажатой в ней сигаретой. — Ты сказал мне однажды, — она говорила своим и не-своим голосом, низким, чуть сонным, томным. — Что я сама решу, как отблагодарить тебя за спасение моей жизни. Вот моя благодарность, Энрико Максвелл — ты можешь идти. От лица организации «Хеллсинг» и Ордена королевских протестантских рыцарей благодарю тебя за сотрудничество. Она подошла к нему почти вплотную. И лишь в этот момент, уже после того, как он нашел в себе силы приподняться, она опустилась перед ним на корточки, дразня его своей полузакрытостью, своей недоступностью. Лишь в тот момент, когда она взяла его за подбородок, Энрико понял вдруг, с сорвавшимся сердцем, что он потерял ее. Она ему больше не принадлежит. Едва ли он ненавидел кого-то в своей жизни сильнее в этот момент. — Я клянусь, что не посещу твоих снов. Не связывайся с магами, Энрико Максвелл. Иначе ты погибнешь. Едва ли он когда-то кого-то с той же силой любил… и сможет полюбить впредь. Максвелл не запомнил, как покинул ее спальню. Возможно, ее ручной вурдалак помог ей в этом — и в самом деле вышвырнул его в окно, например. Он помнил, что, кажется, выдавил из себя напоследок: — Какого черта ты говоришь со мной от имени Рыцарей? Ты же не одна из них! Кажется, она ответила ему одними губами, почти их не размыкая. «Пока нет». Неважно, сказала она это в самом деле или нет. Неважно, что она при этом имела в виду. То, что она сочла своим великодушием и настоящим подарком — это растоптало его. Уничтожило. Он провел в казарме, где они до сих пор квартировали, почти сутки в каком-то странном, почти ознобном состоянии. Он что-то нелепо отвечал, когда его спрашивали. Нервно смеялся. Шутил с остекленевшими глазами. А потом пришла Хайнкель и… — Спасибо, Хайни, — пробормотал Энрико, когда она протянула ему зажигалку трясущейся рукой. — Еще раз… — Кончай с этим, — он вздрогнул от холодной решимости в ее голосе. От того, какой мягкой была ее рука, легшая ему на плечо. — Мы завтра же уезжаем в Рим. Там ты легко выбросишь ее из головы. Всех этих ублюдочных магов — всех их выбросишь. — Падре останется с нами, — еле выдавил из себя Энрико. — И все наработки… — Будем в самом деле считать, что это просто работой в архивах к берегу прибило. Рико, она чертова ведьма, она хуже язычницы. Такую мерзость не оправдать ничем! Вот уж воистину — ебала жаба гадюку, они со своим братцем друг друга стоят! Вот погоди, сейчас он выйдет из тюрьмы, и будут они эту блядь по очереди натягивать, а то и вместе. Она не заслуживает даже памяти о ней. Черт, ты мне рассказал — и меня аж затрясло! Представляю, каково тебе! Нет, не представляет. Но пусть говорит. Хайнкель умеет успокаивать. Хайнкель ведь его любит. И он, в самом деле, так долго, так преступно пренебрегал ее вниманием и заботой из-за какой-то шлюхи. Она говорила и говорила, а в его груди зрело что-то темное. Максвелл будто дремал с открытым глазами, проваливаясь в полуявь. И в себя он пришел лишь в тот момент, когда отвратительный козлиный тенорок Дикки Хеллсинга вонзился в его распаленный и страдающий рассудок. Судя по тому, как у Энрико онемели пальцы, Ричард тряс его руку никак не меньше четверти часа. И все что-то у него выспрашивал. Все пытался его соблазнить. Чертова, чертова блядь! Проклятая шлюха! Все они — все эти гребаные Хеллсинги! — …на многолетнее плодотворное сотрудничество, отец Энрико. Не правда ли? — пел Дикки Хеллсинг соловьем. Максвелл не мог больше это выносить. Не мог больше слушать. От предсказанной Хайнкель картины ему было тошно, ему было больно. — Сотрудничество? — сипло засмеялся он. — С еретиками, которые трахаются с нечистью? С вами сотрудничать, а? Ричард осекся. Он вытаращился на него круглыми глазами. А Энрико, чувствуя, как злость волнами накатывает на него, делая бордовыми даже кончики его ушей, очень быстро прошипел ему короткую отповедь. Понимайте как хотите. Да, не просто слухи дошли — свидетели дошли! В особняке достаточно персонала, чтобы вовсю сплетничать, Ричард, и среди них нашлись благонадежные и верующие, которые меняют простыни у вашей племянницы. Этому даже названия нет, как отвратительно! Подобный смрад и ужас — и где?! В самом центре Лондона, в Ордене, который смеет относить себя к Короне?! Какие еще сатанинские практики вы исповедуете, Ричард? Что вы посмели вшить в моего главного сотрудника?! Как смеет вместилище подобных мерзостей… нет, я отказываюсь вас слушать! Я был лучшего мнения о вас — что за женщину вы воспитали?! Вы не думали, что соседство с подобным может отбросить тень на Святой Престол?! О, и не уговаривайте меня, Ричард, не стоит и пытаться! Ваш брат на подобное был не способен, но вы с вашей сестрой — вы просто скопище пороков! Да, блядь, вы опять забыли, что я католик! Верующий католик! Не трудитесь более выходить с нами на связь — любой контакт между юрисдикциями, буде он случится, теперь только по дипломатической линии и через сэра Айлендза! Он сцедил лишь каплю того яда, который переполнял его. Бичевал Ричарда лишь десятой частью того, что снедало его. Но это дало ему облегчения ровно на то, чтобы собрать свой чемодан и покинуть особняк с надлежащей степенностью. О последствиях своего поступка он узнает лишь через несколько месяцев, до того бушующая в его сердце боль не даст ему даже думать о том, чтобы навести хоть какие-то справки. Тогда, несколько месяцев спустя, что-то в нем вновь шевельнется. Что-то, похожее на тревогу, раскаяние и… Не думать, не думать об этом. Никогда о ней не вспоминать. И никогда больше не плакать. Даже если слезы эти — от бессильной злости.