Глава третья

Через зеленоватое стекло окошек станции пробивался тёплый, обволакивающий свет. Из-за кривой поверхности окон он распадался и делался многоцветным. От него хватало тепла, но сквозняк всë-таки пробирал. Ветерок подступал с трёх сторон: из открытых вокзальных дверей, с путей и с редких открытых форточек, из которых свет лил ещё гуще. Герой наш обычно сидел на лавочке из выцветшего, давно не крашеного дерева, прямо посередине помещения. Длилось это час, два, может, дольше. Время тогда не играло большой роли, право, совсем никакой! Это была любимая станция всех мечтателей и почитателей историй. Даже не от её близкого нахождения к дому, а за её живость Александр так её полюбил. Здесь всегда хватало всех мастей люда, пусть даже то была конечная. Он по обычаю сидит, болтает недостающими до пола ногами, щурится от солнца и слушает. Слушает всё подряд: гаркающих и курящих рабочих, торопливых матерей с капризными детьми и нянями, самих детей и их нянек, работников станции и шуршащие рупоры, через которые объявляют о прибытии великого изобретения – трамвая. Прозвучало объявление, и из раздвижных дверей машины повалил народ. Выйдя, неторопливо прохаживается пара почтенных старушек. Глубокая старость не торопит их. Да и не дело торопится, жизнь на окраинах города отнюдь не гонка. Восторженно начинает говорить дама в пыльно-розовой шляпе с голубой лентой: — А я вот, знаете, недавно посетила было виллу! — Ну-ну. — У меня же там приличный птичник! Я им на козырёк под окном пшена разбросаю, они и клюют... И живо клюют так, я вам скажу! Вы приезжайте как-нибудь, я покажу. И вторая пожилая дама в бордовой шляпе многозначительно кивает. Она точно приедет, в этом нет сомнений. Она точно приедет и они будут пить чай и слушать птиц, будут рады и рады не раз. Минута – и они уходят дальше. Он больше не узнает, о чём они заговорят. Ему хочется верить, что заговорят они непременно о цветах, потому что цветы, несомненно, все любят. Вот идут два знатных на вид мужчины. У одного из них двумя широкими полосами по вискам проходит седина, у другого котелок приличного толка, хоть и немного обшарпанный. Они торопятся в направлении довольно известной местной пекарни и добротно её нахваливают. — Та пекарня хороша. — Да, хороша. — Хлеб – просто шедевр, ни больше, ни меньше. Булочки отличные. — И впрямь отличные, только там и беру. Дочь у меня их больно полюбила, не могу ей отказать в подобном удовольствии. И эти мужчины друг с другом согласны, их разговор продолжит течь, подобно ручью, захватывая всё более и более домашние темы, и так до тех пор, пока они не разойдутся по домам. Их дóма, конечно же, ждут жена и дети и им там будет хорошо, как будет хорошо тем пожилым дамам на вилле. Так пройдёт ещё немало компаний. Где два и три человека, где три и больше. Не все они из одного вагона, не все они следуют одному маршруту, но все на этой станции. Для Александра нет ничего важнее этих незнакомцев. Пусть они не близки, он знает о каждом из них понемногу. "Это вы тот самый с больной кобылой, перешедшей по наследству?" — Так и хотелось иногда спросить прохожего. Но он был слишком вежлив и воспитан, как полагается примерному ребёнку. Да и подслушивать как-то нехорошо, всë-таки они не знакомы, а ему совершенно точно не давали приглашения в этот разговор или разговоры! Однако пусть слова никогда не были обращены к нему, мальчишка всегда являлся активным участником разговоров. Хотя бы потому, что очень внимательно слушал. Многие называли его увлечение подслушиванием бесполезной тратой времени. Чаще его сверстники уже вовсю "помогали" заводчанам, добывая в свои коллекции ржавые детали. Добыча была не без изъяна, часто кому-то надирали уши, а то и сами дети устраивали дружеские поединки за ржавые болты. Милее юной душе была ржавчина иного толка: ржавчина на старинных люстрах станции, за которую драться не приходилось. Думалось ему, что кроме этой станции с безболезненной ржавчиной он больше ничего так сильно и не любит. Думалось так, конечно, только на самой станции. Дома он снова любил свой дом, в саду он снова любил свой сад и только на станции вспоминал, что очень любит станцию. И любил Александр её самой светлой любовью. Всей необъятностью этого чувства. В его груди расплывался тёплый всеобъемлющий свет, такое глубокое и бескрайнее ощущение, как океан. Мама забирала его всегда в одно и то же время. Часы пробивали четыре часа и он знал, что в толпе появится немного неуклюжий силуэт в строгом платье. Что он подойдёт именно к нему и присядет на корточки, чтобы заглянуть ему в лицо, привлечь внимание. Он знал, что его осторожно возьмут за предплечье в полосатой рубашке. Знал, куда поведут, и что случится потом. А случится ужин в кругу семьи. Там будет папа, будет мама, в хорошие дни будут их тихие и невзрачные соседи и, самое главное, будет его сестра. Она старше Саши на лет пять. Умеет читать и всюду носит с собой книгу какого-то неизвестного сказочника, который дал ей её лично. Она очень смела и не боится людей у гимназии. А у гимназии страх какие неприятные люди! Они совсем не говорят, а сестра их всë равно не боится. Её тёплые карие глаза уверенно направленны снизу-вверх на их угрюмые лица, она улыбается, и они тоже улыбаются. Она носит им цветы, сладости, рассказывает им о брате. А он рад, что они улыбаются потому, что улыбается она. На ночь она читала ему сказки, зимой, даже когда болела, она ходила в училище, чтобы помогать в классе, а летом показывала ему на цветы в саду и называла их, сверяясь со старой рыжеющей энциклопедией. У неё было много подруг, целый класс. Таких хороших подруг, с которыми она часто сидела на кухне и пила чай, примерно и с толком. А с ними пили чай взрослые, поэтому и она была взрослой: решала проблемы как взрослая, не плача. А он рядом с ней мог плакать! Мог, потому что она не смеялась над чужим горем. Отчаянно и, всë-таки, немного по-детски, она неустанно убеждала всех, что в мире есть что-то хорошее, что-то идеальное и, непременно, стоящее. Что это было? Кажется она и сама толком не знала, но чувствовала, что это нужно и что так правильно. Может, это было просто что-то детское – так Александр думал потом. Она работала с двойным усердием, училась скрипя зубами и перьевой ручкой, только чтобы доказать, что это что-то идеальное достижимо. Никогда не должен был кончаться её бесконечный труд, иначе она ничего и никогда не докажет. Шаг за шагом мальчик тоже стал заложником её идеалов. Детских, наивных, но до боли честных. И всё, чего он ждал каждый раз на ужине, это сестру, которая бы погладила его по голове и приговаривала: "Кажется ты сегодня ничуть не подрос!". И он бы хмурился и обижался, но всё равно её ждал. Ждал, как ничего другого в этой жизни. Этот день не стал исключением, за ним явились ровно ко времени. Он сидел относительно спокойно ровно до момента, пока не пробили часы. Ноги сами подняли его, а гольфы неудачно зацепились, и из них начали торчать длинные нитки, похожие на усы древесных жуков. Сегодня он не мог найти себе места, что-то было не так. Детское сердце не врало – беда. Разговоры как-то очень быстро стихли, толпа поредела раньше обычного, сквозняк бушевал особенно, запах с улицы стал запахом чего-то дымного и горелого. Станция будто бы умерла, что случалось крайне редко. Даже, пожалуй, никогда не случалось. Строгий силуэт появился не из живого гомона, а из напряжённой тишины. Он шёл непривычно грозно. Фигура не была той же, она была другой, слишком ровной. Смотрители – и те ни звука не издали. Рупоры стоически молчали. Только скрипнула приоткрытая дверь правого входа. — Матушка? Он сделал несколько шагов и его заключили в довольно шаткие объятия. Даже не заглянули в лицо, не улыбнулись. И без того строгий костюм матери стал совсем чёрным, на лице появилась ромбовидная сеточка, свисающая от шляпки. Руки её трясутся, от неё пахнет усталостью и чем-то солёно-сырым, горьким. Она вздрагивает и встаёт ровно. Мальчик не может ничего сказать, а мама объясняет, вкрадчиво, отчеканивая слова. Александр ничего не понял, но его просят помолчать. Его впервые не спросили, что было сегодня на станции, его взяли за руку как-то слишком резко. Его не повели — его потащили. Молчать? Как можно молчать! Это совсем никуда не годится, но он молчит, потому что так сказали. Кто-то из сотрудников остановил их и сочувственно покачал головой. Он сказал, что слышал что-то из сегодняшних новостей по радио, уточнил, что ему очень жаль. А мама заплакала. Она отпустила его руку и своим рукавом начала яростно вытирать слëзы. А потом снова его схватила, грубее, чем обычно, и повела домой. В молчании. Ему оставалось только смотреть на неё с поднятыми бровями и хватать воздух ртом из-за сильной спешки. Он не терпел молчания, оно всегда предвещало что-то плохое. Так молчал отец, когда начинал злиться и причмокивать от злости губами; так молчали сверстники, когда не хотели с ним говорить; так молчала сестра, когда ей было совсем плохо; так молчали в церкви, когда... Он не помнил когда. Но он не хотел, чтобы молчали. Мальчик мог стерпеть всё, кроме молчания. Глаза стали влажными и блестящими. Почему-то ему тоже стало горько и солёно. И так неприятно, тяжко заскрежетало в груди. Его ноги, не привыкшие к столь активной ходьбе, стёрлись. Стёрлись сильно. Но он молчал. Терпел, потому что сказали терпеть. Они прошли мимо знакомого двора. Здесь всегда кто-то был. Всегда кто-то из тамошних детей чем-то занимался на газоне. Однако там никого не оказалось. Газон уныло пустовал. И он отвёл взгляд, так же быстро, как его туда направил. От собственного бессилия и беспомощности ему захотелось начать капризничать – воздуха не хватало. Ларёк, базар, жилой дом, гостиница, тополь, граб, вывески с цветными рисунками, клён, высокий склон с красной тротуарной плиткой, поворот, второй, ворота, дом, обувная лавка, бутик и ряд домов – это был их путь к ужину и сестре. Он не был долгим, но сегодня тянулся бесконечно. Как тянутся рельсы, редкие провода и разговоры хмурых людей у гимназии. А сейчас хмурое небо говорило за тех хмурых людей. Оно предупреждало зло. Их дом показался не сразу. Здание монолитом серых блоков забора выплыло, подобно страшному чудищу из глубин. Чёрные пики исправно выкрашенных прутьев ворот злобно искривились, словно ядовитые змеи из книг про джунгли. Оскалил свою гнилую пасть умирающий куст барбариса. Он любил этот куст, он его подвязывал, но сейчас этот куст был готов на него броситься, зажать маленькую ручку в безжалостные тончайшие иглы и терзать, терзать, пока он не вырвался бы или не сгинул! Но и куст остался позади, где-то далеко, за напряжённой маленькой спиной, ожидающей нападения неживого растения. Александр оглядывался, нервно дышал и ощущал, как всё внутри обжигает и колет, да так неприятно – хоть царапай кожу руками и доставай эти колючие угли. Но вот на площадке перед домом он замечает отца. Ох, он бы предпочёл его не видеть вовсе, чем видеть его таким! Отец стоит и улыбается. Он насвистывает что-то, насвистывает и, Боже мой, он улыбается. Но это не его улыбка, у него такой нет. Это улыбка дьявола, улыбка монстра, готового разорвать в клочья кого угодно, невзирая на приличия. Саша спрятался за маму и зажмурился. Нет, сейчас это не его отец, к нему нельзя. Рядом с отцом стоят люди в форме. Почти как на станции, только вот их форма куда строже. Она чёрная, она поглощает свет и всё хорошее. На их боках висят железные длинные палки. Эти палки опасны. Мимо них Саша с мамой проходят без лишних слов. Мама только ускорила шаг. Вот они на лестнице, вот они в доме, вот они идут мимо кухни и вдруг его взгляд цепляет что-то накрытое простыней, лежащее на носилках, которые поставлены на два стула. Мама сразу закрывает ему глаза, но он успевает что-то заподозрить. Становится ещё страшнее, ещё неприятнее и всё меньше хочется молчать. Его оставили в гостиной в большом кресле. На нём обычно сидит отец. Здесь лежит мохнатый, но всë-таки колючий плед из верблюжьей шерсти. Подлокотники высокие, круглые и скользкие. Кресло будто всасывает в себя, поглощает. Теперь понятно, почему отец в нём так долго сидит. И ему пришлось сидеть долго. Часа три прошло. Пропали, как не бывало. Он послушно никуда не вставал, даже успел вздремнуть. О нём вспомнили только, чтобы скомкано позвать искушать чаю и прочего. Они сели за стол. За столом их было трое. Он, мать и отец. Не было сестры. Не было минуту, две, три, четыре, пять, и он понял. Понял, что она не придёт сегодня. Взрослые начали говорить, пытались что-то обсуждать, завели разговор о погоде. Так, потихоньку, тема за темой, разговор подошёл к обсуждению гимназии и тут мама снова не выдержала: зарыдала и начала что-то невнятно говорить про сестру, и что она ушла несправедливо, а отец разозлился и, скрепя зубами, ударил по столу. Предмет мебели заскулил. Он злился не на маму, он злился но кого-то ещё. Мальчик ушёл спешно, даже не доел. Он пошёл слушать людей во дворе, и там сказали о страшном. Это было внезапно и очень непонятно, как укус пчелы. Детским разумом он ещё не мог в полной мере осознать, насколько всё было плохо, но это ощущалось, шло от всего вокруг. Сестры больше не было. И никогда не будет. Это она лежала на носилках, именно поэтому им посочувствовали на станции, именно поэтому отец в ярости. Её не стало плохо. Она не сама ушла, ей помогли. Кто-то помог, большой и угрюмый, как люди у гимназии. Александр в тот день не вернулся домой. Он вообще никуда не хотел возвращаться. Судьба, такая жестокая и беспощадная, лишила его любимого человека. Человека, которого он любил больше дома, больше станции и больше всего на свете, даже больше мамы. Парк, скользкая трава, пруд, неудачное движение торопливых прохожих и мальчик оказался в холоднющей воде. Он слышал, что люди, кинувшись в воду, решают свои проблемы. Так говорили взрослые о тех, кто больше не появлялся на публике. Вероятно, те люди и правда решали свои проблемы и начинали жить иначе. Александр улёгся на дне пруда, разглядывая мутную зелёную воду над собой. Не то чтобы по своей воле, просто он не умел плавать, а сопротивляться не осталось сил. Глазам было неприятно, но серебряная поверхность так и манила своей красотой. Мальчик лежал, прижатый тяжестью воды, и думал, что лежать вот так очень даже хорошо. Приятно ощущать под собой склизкий ил вперемешку с крупным песком, над собой – тяжёлое одеяло холодной мутности, а по бокам – подушки из роголистника. Мальчик вполне мог бы там заснуть, но вода попала в ноздри и рот, пробралась куда только могла и начала неприятно зудеть. Во рту появился привкус горькой соли и железа, глаза стало невозможно открыть, нос и вовсе невыносимо жгло. К нему сверху протянулась рука и начала вытаскивать из подводной колыбели. Нет, в пруду точно не было такой воды. Вот его вытянули на поверхность, и он судорожно зацепился за пирс, на котором стоял знакомый грузчик из порта. Вот он протирает левой рукой болящие глаза, вот его похлопали по плечу и сказали быть поосторожнее. Он снова упал в воду на работе. Правду говорят: в опасные моменты вся жизнь перед глазами проносится. Он не помнил, что стало тогда с ним в том пруду. Скорее всего, его тоже вытащила чья-то рука, может, не сразу. Но как только его вытащили из-под успокаивающей толщи, что-то в нём сломалось. Он стал раздражительным, капризным, излишне язвительным, но воспитание сдерживало скверные позывы. Поэтому тогдашний мальчик просто молча на всё злился. Груз воды стал грузом душевным, а уж из-под последнего его некому было вытаскивать. — Саш, с тебя выпивка вечером! — Понял. — Иди домой, сушись, пловец! Твою норму выполним. Александр обсудил ещё пару вопросов, обговорил с работягами время встречи вечером и с беспокойным сердцем ушёл с пирса. На него успели возложить неподъëмную тяжесть. Выпивка вечером. А ведь у него остались деньги только на еду. "К чёрту!" — подумал юноша, перекладывая приготовленные в магазин деньги в самый глубокий карман, что он вообще смог обнаружить в своей одежде, – казалось, даже бездонный. Мокрые бумажки пару раз хлюпнули, крякнули и покорно затихли на новом месте. Домой он идти не захотел. По крайней мере, не сразу. Церковь находилась по дороге, туда и проложен был нехитрый маршрут. Тропинка, ведущая к церкви, представляла из себя щебень и песок, которые весьма хорошо справлялись с большими объëмами воды. Те же сорняки вокруг, заменяющие качественный газон, делали это в разы хуже. Тяжёлые двери открылись с характерным скрипом шестерней. Дерево у них было что надо, а вот механизм петлей – совсем нет. Пожертвований на замену катастрофически не хватало. Сами посудите, какие тут пожертвования – бедность! День был вовсе не служебный, поэтому застать там кого-нибудь, кроме уборщиц и здешних больно верующих старушек, Александр не надеялся. Пройдя через вторые, более лёгкие двери, он понял, что ошибался. В церкви не сновали уборщицы, не сидели на скамьях почтенные старицы, только довольно молодой священник, с которым Александр был знаком смутно, но часто беседовал. Священник успокаивал двух женщин. Они, как и мать юноши когда-то, яростно вытирали руками лицо, и их сотрясала отчаянная дрожь. Смотреть долго он не смог. Александр решил подождать, пока закончится скорбная беседа, и присел в самый тёмный угол, напротив резного подсвечника. Свечи на нём потухли давно, воск застыл в формах не менее причудливых, чем узоры вокруг него. Старая позолота местами отходила, обнажая простое дерево и дешёвое олово. Юноша невольно сравнил себя с этим безобразием. Только вот с него позолота сошла полностью. Несправедливость страшная, право слово. Вскрик одной из женщин, разнëсшийся эхом по стенам церкви, обратил на них внимание Александра. Она стояла, опираясь на ближайшую стену, и причитала с ужасающей скоростью. Видать, привиделось бедной что-то страшное. В сумрачном, затянутом дымкой от свечей и ладана, позолоченном и, словно пещера, бездонно глубоком зале, такое вполне было возможно. Но тут молодой человек заметил, что дело в нём. Беспокойные взгляды устремлены были к тёмному углу, что он занял. За подсвечником и парой хоругвей он, в мокрой одежде и с мрачным видом, напоминал пугающее ночное видение. — Саша, вы? — Я... Я. Простите что побеспокоил, не хотел пугать... — Ничего страшного, мы уже закончили. Женщины, одна помогая другой, поспешили быстрее уйти. Проходя мимо встающего Александра, они, не сговариваясь, как-то совсем безобидно перекрестили за его спиной. Видение, как можно было понять, не пропало, а было оставлено в покое и отпущено с миром. Священник, стоящий на фоне хоть сколько-нибудь яркого окна, в мистической дымке неизвестных благовоний, мягко повернулся к юноше, придерживая на руках невесомую тонкую книжку. Его движения всегда были достаточно мягкими. Оттого-то люди и любили его. Ничего резкого не осталось в этом человеке. Ни слов, ни поворотов, только тихая гладь, плывущая всё в той же неведомой дымке. — Вы хотели что-то спросить? Кажется, он даже был монахом, никто точно не знал. Да куда там, в свете, падающем на него из окон, не каждый видел его лицо. Это и не играло роли. Для Александра этот священник так и оставался тёмной фигурой на фоне яркого света. Фигурой, размытой от лучей, пелены воспоминаний и прочих наваждений времени. Юноша не стал подходить ближе, он только встал на границе со слабым светом из окна и подбирающейся тенью, оставшись в полумраке. — Я вижу, вы в некотором смущении. Что-то случилось? Заговорить получилось, но это было сложнее, чем казалось. Он должен был заговорить. Так велела ему судьба, в которую он хоть и не верил, но которую всë-таки замечал. — Отец, я вспомнил о гибели близкого человека. Я совсем не знаю, что мне делать. Скажите, как справиться? Молчание длилось недолго. Только с шуршащим и гулким хлопком закрылась книга. Она была пару раз осторожно повёрнута в худощавых руках, после чего возвращена в исходное положение. В тихом, в столь масштабно тихом месте, все движения сопровождались эхом. Это место запоминало любое действие, пускай и незаметное. Оно хранило его в этих отзвуках и старых подсвечниках, в лампадах и витражных окнах, в старых иконах и в сухих цветах. — Сегодня смерть прямо таки жаждет общения. — Что вы имеете в виду? — Те две женщины оплакивают старую подругу. Она умерла совсем недавно, может, даже сегодня. Такое горе больше, чесслово, самолюбие в высшей степени. Смерть не есть конец, она всего-лишь часть великого вечного. Их подруга была хорошим человеком. Её уход... Радостен. — Но люди!... Разве плохо плакать по людям? — Люди становятся записью в роддоме, затем в школах и училищах, после на работе, далее, может быть, в почётных статьях или, дай Бог, в истории, а затем – записью в моём синодике. — О чём вы? Священник приподнял книжку в руке. Сухие лепестки роз с шуршанием оторвались от старых соцветий, движимые потоком воздуха от поднятой книги. Их невесомо приземлило на кафельный пол. Размышления подобного рода всегда в конце приводили к поучениям. Александр это прекрасно знал. Ещё в своём отрочестве он понял, насколько глубоко ненавидит их. Единственное, что каждый раз останавливало его, – привычка слушать. Ей он изменить не мог ни в коем случае, это было бы некультурно. Он сводил брови, морщил нос, скрипел зубами, иногда глухо ругался про себя, не более. — Для кого-то люди — это всего-лишь запись: для работников роддомов, для учителей, для начальников, даже для меня. Они мне не родные, хоть все мы ближние друг другу. Книга была вновь закрыта, уже менее громко, почти бесшумно. — И эти записи исчезают. Пугает ли людей, что они исчезают? Пугает ли людей, что так их близкие умирают совсем, вместе с этими записями? Священник перешёл на почти неслышимый шепот, немного даже неуютный, сравнимый с осенним промозглым ветром. С каждым словом он будто хотел выделить всё акцентами тишины, могильной тишины. Мёртвой, но все-таки тёплой, как свет из окна в холодные месяцы. — Скажи, разве мёртв тот близкий тебе человек? Мёртв ли он в тебе? Разве пропал он с записями? Александр отступил немного назад. Его раздражало и уязвляло такое рассуждение. Он был не согласен, так не согласен, что невольно замотал головой и захрипел, прочищая горло, чтобы возразить. — Боюсь, отец, этот человек не так давно умер, чтобы его совсем уж вычеркнули везде! — Что ж, ладно. Знаете, в последнее время в людях стало намного меньше веры. А я, человек религиозный, не могу им ничего толком пояснить. — Это-то тут причём!? Причём здесь все ваши великие речи? К поучению!? Юноша неожиданно сам для себя слишком повысил голос. Стены церкви оскорбленно зазвенели, их благородная старая кладка никогда не признавала молодой дерзости. Тёмная фигура священника резко подняла голову, потревожив до того спокойную дымку. Он редко двигался резко, оттого это всегда означало крайнюю степень любой, сколько-нибудь сильной, эмоции. — Очень даже причём! Людям стало недостаточно просто знать, что смерть не конец. Они предпочитают следить за земным, простым и понятным. За записями, например. Но этого мало! Они, как я и сказал, исчезают. А людям становится страшно, так как записи, казалось бы, гарантия памяти! Все мы любим записать то, что можем забыть. Александр было хотел что-то возразить, но вовремя смолчал, так как собеседник свою речь не прекратил, напротив, стал немного напористее. — Людям страшно, а страх есть противник любви! Страх – конец, необратимый и вечный! Вы сказали мне, что не знаете, что делать? Так вот вам: не дайте умереть в себе ни вере, ни покойному вашему дорогому человеку! Коль не можете его доверить Богу, доверьте его своей совести! Записи уйдут, всё земное сгинет, но если для вас кто-то был очень дорог, если он нёс что-то, что может быть вечно, – милости прошу, в ваших силах сделать его вечным! Но лучше, друг мой, вспомните о Боге! Кашель одолел бедного проповедника и он, скомкано попрощавшись, удалился к алтарю за дверью, оставив юношу в полном замешательстве. Его смущение никуда не ушло, а только усилилось. Кажется, и дождь за окном, казалось бы, унявшийся, вновь выбивал плотную дробь. — Вспомнить о Боге?.. Да сами вы о!... Сами вспомните о Боге!! Чëрт с вами со святошами, ни черта не понимаете! Все святое было обругано на два раза. Александр со злости пнул куда подальше коробочку из под огарков. Найди он поближе ещё что-то – и это бы сломал. Бедный священник вовремя скрылся, а иначе рисковал попасть под горячую руку горюющего человека. "Боже, пошли мне утешение, а не лектора!" – подумал Александр и ринулся на улицу. Многострадальная и увесистая дверь была бесцеремонно выбита плечом и, благо, успела вовремя остановиться. На Александра из-за второй двери смотрели два ясных и крайне напуганных глаза. Их обладательница облокотилась на стену и судорожно держалась за платок. — Простите, вы уходите? Вопрос прошёл мимо ушей молодого человека. Стоит заметить, он давно уже не подросток – ему без пяти тридцать – но подобно тому, как в тот момент, он застывал лишь однажды – ещё в свои академические годы. То была неземной красоты девочка его возраста. Озорная, лохматая, но привлекательная. В тот момент он и думать забыл о своей сестре. Конечно, воспоминания никуда не делись, тоска всё также по вечерам накатывала, но далеко не так сильно. И сейчас он тоже думать забыл о недавней злобе и обиде, о недавнем подавленном состоянии и прочих неприятных. — Скажите, как вас зовут? Александр проговорил это чуть ли не схватившись за сердце. Он старался не моргать и, по возможности, не дышать. Не дышать оказалось труднее всего. — Меня? Ох, простите, я... Катерина. Просто Катерина. — Прошу вас, подтвердите мои догадки, Катерина, вы свободны? — Вы имеете в виду в целом, вечером или сейчас? Платок в руках девушки был изящно надет на приятные глазу русые завитки волос, намекая, что в данный момент девушка всё же занята. Она потупила глаза в пол, ожидая уточнения вопроса. — И в целом и... вечером. — Да, да, конечно... Как я могу?.. — Саша. — Ах, чудное имя... — Спасибо, спасибо, так звали и моего отца... Так, о чём это я... — Мы можем встретиться у телефонной будки под номером четырнадцать. Вот, возьмите. Девушка достала из складок юбки небольшого вида листовку. — Обычно я даю её клиентам своего отца, но, если вдруг я задержусь, вы сможете позвонить. — Да, конечно, спасибо большое, я... Я точно приду! Александр несколько раз промахнулся, пытаясь ухватить листовку и всё же взял её. С такой нежностью он не относился ни к чему, даже к вещам отца. Эта листовка показалась и хрупкой, и лёгкой, такой, которую нельзя выпускать из рук. — Я знаю, что вы придëте. Уголки губ Катерины приподнялись, и она невесомо проскользнула в церковь. Только после этого Александр понял, что они не обсудили время, но войти в церковь повторно юноша не решился. Совесть не позволяла, а интуиция говорила о том, что стоит поскорее вернуться домой. Листовка пару раз важно бумажно хрустнула и была прижата к мокрой до сих пор груди. *** Александр бежал по улице со всех ног. Единственное, чего он не ожидал увидеть у дверей дома, так это карету скорой помощи. Парень ускорился насколько мог и, как только подбежал, сразу начал активно вникать в происходящее. Вокруг витал неприятный дух. — Извините! Я здесь живу, можете сказать, что случилось? К нему подошла одна из санитарок. Она проковыляла к юноше с лицом полным сожаления, хотя Александр пока в нём не нуждался. — Ваше имя? — Можно просто Саша. — Господин Саша, вы знаете Миссис Паут? — Да, да конечно! Что с ней? — Кем она вам приходится? Юноша кашлянул, нахмурил брови и сжал кулаки. Он не хотел ругаться. — Что за расспросы? Почему бы вам просто не сказать, что случилось! Дождь усилился. Потихоньку чёрное небо проявляло всё скопленное богатство. Надвигалась грозовая буря. Многие люди заносили важные вещи в дом, кто-то делал импровизированные щиты из дерева для стен. Душно, стало очень душно. Александр стянул свой шарф. Разве несколько минут назад небо не было лучше, чем весь прошлый год? — Я её приятель, знакомый... Н-не важно! Я здесь живу и в праве знать, что происходит!!! — Ам... Ох... Все врачи переглянулись. Только сейчас парень заметил нескольких жильцов дома на пороге. Все молча смотрели в одну точку, кто-то плакал. А главное – плакал старый глуховатый офицер. Это было совсем не в его стиле. На крыльце стояли самые любопытные жители дома. Не оказалось одних только Миссис Паут и Наталио. Старушка хоть и плохо ходила, однако оставалась вне суматохи редко, когда как Наталио – просто комок любопытства – не пропускал и слова. — Да что, чёрт возьми, случилось!? — Ваша соседка мертва, господин... Убийцей, предположительно, был ещё один жилец, некий Наталио. А! И его сообщница Лорис. — О?.. Юноша перевёл взгляд на карету скорой помощи. Там, на потёртых носилках, накрытое окровавленным полотном, лежало тело. Тело человека, у которого нужно было многое уточнить, да руки не доходили. А Наталио? Как этот безобидный чудак мог такое сотворить? С Лорис понятно, она девушка была беспринципная, творила что хотела в плохом смысле, потому её можно подозревать, но Наталио? И зачем убивать безобидную старушку? Лорис совсем не глупа, вряд-ли сделала бы это на виду у всех. — Проклятье, как так?... – тихо сказал промокший работяга, непонятно к кому обращаясь. Теперь было бы странно идти на свидание с той девушкой, но он обещал – об этом напоминала листовка. Прорвавшись через толпу жильцов, он оказался в доме. Пол в гостиной окрасился алым, в коридоре стояла мать с детьми и говорила, что им туда нельзя. Дух и правда стоял просто отвратительный. Живот скрутило, а во рту стало горько. Душный воздух, гоняемый ужасно мокрым и грязным ветром, не спасал. — Но мамааа! — Мы же можем посмотреть что случилось? Пожааалуйста! — Мам, а бабушка Паут вернётся? Женщина явно затруднялась ответить на всё сразу. Александр, проходящий мимо, потрепал всех детей по голове. — Привет. Вам туда пока не нужно, пришли докторá, вы же не хотите, чтобы они достали иголки и сделали вам уколы? — Ой! Дети послушно разбежались, а с матерью осталась только самая младшая. Она без остановки спрашивала, где миссис Паут и вернётся ли она. Эта девочка часто с ней сидела, пока её мать работала. Женщина благодарно кивнула Александру и ушла к своим детям в комнату. Парень остался у лестницы в вечернем сумраке помещения. Он почесал в зудящем от вопросов затылке. В голове всплывала картина из типичных бульварных романов: в доме с кучей людей происходит убийство, виновник – дворецкий или служанка. — Эх, будь всё просто, как в книге, я, может, и не ехал бы сюда. Лестница скрипела от шагов. Сегодня она показалась особо длинной. Первая ступенька едва скрипнула, вторая – немного мрачнее, третья же отозвалась таким жалобным воем, что в пору было её погладить, но юноша не стал. Так он успел посочувствовать почти всем безмерно старым, местами сломанным ступеням. Наверху стоял Дуглас и гладил по спине свою молодую жену. Она явно плакала, почти рыдала. Взгляд парня говорил о том, что не стоит начинать диалог. Александр и не хотел, с него слов на сегодня достаточно. Схватив свою старую одежду и зонт из ящика, он с тяжёлым сердцем переоделся в ванной, не забывая прихватить с собой листовку Катерины. После, не дожидаясь никаких обсуждений и страданий по поводу утраты, он поспешил к выходу из дома. Ему безумно хотелось услышать за вечер пару добрых слов. Они бы не заставили его думать, сомневаться, злиться. Он скорее хотел к Катерине. Не только потому, что она смогла бы сказать что-то ххорошее, – с ней не пришлось бы подбирать слова или думать о плохом. Александр решил: сегодня вечером у него небольшой отпуск, и он побудет влюблённым и немного нелепым, даже глупым. Больше некому было его провожать. Он и не думал, насколько это стало привычно. Сердце ныло, а разум ещё не понял ужас всей ситуации, не хотелось понимать. Нужно было время. Незанятые жильцы уже сидели на кухне и обсуждали похороны. Кто-то, кажется семьянин, сказал, что у Паут были страшные раны, он таких никогда не видел. Александр только крикнул им, что ему нужно проветриться. Уточнил, что если он будет нужен, лучше подождать позднего вечера. Никто бы всё равно не уснул. Ключи у тех двоих преступников ещё есть, вдруг что. На улице стоял завсегдатай расследований – патруль, люди оттуда как раз прятали машину. Нужно было понять как произошло убийство, поэтому кто-то из сотрудников осматривал двор. Александр не вызвал у них интереса, то и на руку. Идя мимо прилавков и заколоченных окон, парень кинул зонт в ближайшую мусорку. Александр совсем забыл, что он сломан. Где же сейчас Элизабет Паут? Она, кажется, знала одного мастера. Юноша начал припоминать давнишний вечер. Ах, он его никогда не забывал, просто сейчас всплывали самые нелицеприятные детали. Брауг Вольфрай, его россказни о вурдалаках и... Визитка? Пальцы во внутреннем кармане проскользили по гладкой поверхности карточки. Все ощущения того вечера ударили по голове, как молотом по наковальне. Парень достал её и – какая удача – остановился прямо у телефонной будки, рядом с новой аптекой. Ба, да это нужная ему груда металла! Номер четырнадцать блеснул в свете фонаря. Ударила первая молния. Небо окрасилось багровым и фиолетовым, словно высокая даль поменялась местами с ночным океаном, в пучины которого кто-то осмелился пролить кровь. Начался град вперемешку со злобным ливнем, юноша зашёл внутрь будки. Что-то подсказывало, что Катерина задержится. Она говорила позвонить, но сейчас он сжимал в руках проклятую визитку. Слишком серую и гладкую. Её вообще трогало время? — Почему она такая чертовски ровная!? Что за шутки!!? На визитке с одной стороны значилось: "Брауг Вольфрай. Предлагаю работу. Должность престижная, зарплата регулярная, зависит от выслуги лет. Буду рад вас видеть в нашем бюро. Вопросы только при личной встрече." С другой номер и надпись, наспех сделанная вручную: "На телефоне спрашивайте меня, просите подключить к двадцать пятой. Александр, мы, нет, – я не сомневаюсь в вашей разумности. Жду звонка." Парень застыл, глядя на корявые буквы. Когда мужчина успел это написать? В руках Вольфрая не было ручки, когда они сидели у Элизабет Паут. Или память подводит? Рука потянулась в карман за монетами для автомата. Предлагают постоянную зарплату – то, чего не хватало в порту. Ему нужна хорошая работа, а эта как раз такова. Становилось слишком запутанно. Он просто позвонит, а если не понравится – повесит трубку.