Глава четвёртая

Три длинных, до жути протяжных гудка. Он редко звонил. Не то чтобы от отсутствия денег, просто так не было принято. Куда лучше явится самому – так гласили заветы общества. И не стал бы такой порядочный человек звонить по всяким визиткам. Особенно по визиткам! Но эта выглядела довольно внушительно – как у состоятельных господ с парой именных компаний. Александру нравились такие компании. Живые и отчего-то более привлекательные. Раздался щелчок и женский голос в телефоне сквозь шуршание аппарата глухо спросил: — Добрый день! Какую вам линию? Александр взглянул на визитку и шумно выдохнул. Цифры на ней подмигнули в тусклом свете грязной лампочки. — Двадцать пятую. — Подключаю. Гудки и скрипы вновь разрезали воздушное пространство. Щелчок повторился. Александр невольно окинул взглядом мир за будкой. Дождь, дождь и ещё раз дождь. "Лучше бы был снег, честное слово, не такой мокрый и куда более опрятный!" — подумал он. Молчание на том конце провода, порождëнное монотонным шорохом дождя, почти заговорило от напряжения. — Вольфрай? Я на правильной линии? — не выдержал Александр. Через помехи проявился знакомый громкий голос. Он звучал как бы издалека, словно обладатель его стоял чуть поодаль трубки, занимаясь чем-то ещё. Его чудаковатые ноты накладывались на помехи, слышно было настолько скверно, что и сказать нечего. — Александр, рад, что вы позвонили! Не ожидал услышать вас в такое время... Не спится? Звонящий напрягся и скомкал визитку, пихнув её обратно во внутренний карман пальто. Переминаясь с ноги на ногу, юноша пытался что-то разглядеть за пределами будки помимо стены дождя. Абсолютно безуспешно. — Как вы узнали, кто звонит? Александр почти бубнил, как школьник, отвечающий на уроке и неуверенный в своих силах. — Вы единственный, кому я дал эту линию в последние, дайте-ка вспомнить... Года два! И, простите за замечание, но заговорили первым вы, а я хорошо запоминаю голоса. Положение героя показалось ему ужасно комичным. Поразиться своей глупости было бы в пору, да не хотелось. Брауг кашлянул, его голос криво ëкнул. Юноша сам нечаянно крякнул. Трясло неимоверно, кончики пальцев онемели и во рту пересохло. Сказать оказалось до абсурдного нечего. Ржавые пластины пола скрипели и то красноречивее молчания, отчасти невольных, собеседников. — Эк! Даже ничего не спросите, о самочувствии, например? Просто помолчим? Зачем звоните? — Знаете, вокруг меня столько всего произошло, вы... Но он был бессовестно прерван. — Поразительно. Вы позвонили мне пожаловаться? Юноша замотал тяжёлой головой и оперся рукой на стекло. Что-то в Брауге было злобное. Не так, нет, он не злобен –саркастичен, насмешлив, как угодно неприятен. Природа его наглой обходительности для Александра загадкой стала с первых минут их знакомства. Голос таинственного человека напоминал ему тот самый злополучный проигрыватель отставного офицера: застревает на раскатистой "р", пропускает гласные звуки, оставляет проплешины в слишком высоких интонациях и всё вниз, вниз, куда-то в сонное царство испорченных раритетов. Слушай он каждый день вместо проигрывателя голос Брауга, то съехал бы на улицу, а может, не было бы никакой разницы. — Нет, вы не дали договорить! Вы моя последняя надежда! На другой стороне засмеялись. — Александр, вы просто очаровательны в своей непосредственности! Зачем мне эта информация? Давайте ещё раз: зачем вы звоните? — Мне.. — тихо начал юноша. — Вам? — передразнил Брауг его тихость. — Мне нужна работа. — Что и следовало сразу сказать. Шуршание карандаша по бумаге. Вольфрай записывал. — Я бы хотел обсудить с вами пару вопросов. Вы сейчас где? Парень огляделся. Вокруг ни души, стало быть, кричать о помощи в случае чего бесполезно. Раскрывать местоположение своего бренного тела показалось ужасно скверной затеей. — Не могу сказать. — Таитесь? Ну ничего, ничего. Понимаю – не вызываю доверия, да? — Почему вы задаëте столько вопросов? – этот вопрос не мог не появиться у здравомыслящего человека. — А почему вы звоните по странным визитками? — намеренно чрезмерно удивлённо и с интересом спросил мужчина. — Вы хоть сами звоните? — Конечно я сам звоню! Причём здесь вопрос моей самостоятельности?.. Александр начал рисовать глазами в воздухе фигуру, которой представлялся ему этот индивид с таким наглым тоном. Гордая поза, таинственно закрытое тенью лицо, ухмылка в глазах; ловко выловленная из чужих слов или лично изящно сплетённая паутина уловок, слетающая с его губ, совершенно точно напрочь засохших. В общем – в совершенстве раздражающая личность. — Вот видите, вы сами спрашиваете, когда не понимаете. Вот и я не понимаю. Спрашивать – естественно! Или вам в детстве не объяснили? Вспомнилось, у собеседника были хищные птичьи глаза. Жёлтые. Да, ими он прожигает непоседливых и неопытных спорщиков, насквозь прожигает. Таким взглядом только и делать, что искать слабые места, чтобы в них ударить, чтобы метнуть туда острую и холодную иглу иронии или сарказма, а может, и чистой язвительной колкости. Ядовитой, жёлтой, как глаза. — Чëрт, спонтанности ваших решений можно позавидовать. Вы настолько не знаете что сказать, что уже мне неловко! Ну неужели нельзя продумать простейшего диалога, в котором вы уточняет что-то по работе? Сложно? Вот она, способность мастера своего дела преуспеть где угодно! Стоило ему понять, что Александр легко раздражим и столь же легко сбиваем с толку, как тут же юноше в сердце нацелилась стрела-колкость. Неровные края орудия лишь слегка коснулись сердечной гордости жертвы. Ох, как нравилось Браугу язвить, как сладко растягивал он всякий слог своего замечания. Но столь же неожиданно как начал свою атаку, он её и закончил. Закончил другой сбивающей с толку просьбой. — Скажите номер будки. — А как узнали, что я звоню с будки? —совсем без голоса откликнулся юноша. В вечер их знакомства у него были силы обозлиться на такую смену тем: была папка, на которой можно было выместить злость. Теперь же сил у него оставалось только на то, чтобы дать своей челюсти спокойно отвиснуть от удивления. — Дорогой мой, вы недооцениваете мои умственные способности! Вам нужна работа, а из того следует, что у вас совершенно точно нет денег на оплату счетов за телефон. Будки куда дешевле. Больная тема любого в этом насквозь промокшем городе – деньги, средства, валюта, как только их не называют. Средств и правда не было, а Александр, обдумывая это, мялся в нерешительности, ещё больше расшатанный собственной неожиданно накатившей, скажем, вечерней глупостью и притупленностью сознания. — Александр, я не буду ждать пол века. Молодой человек вспомнил обещание, данное себе: если не понравится, то он положит трубку. Но оставлять её не хотелось и жутко хотелось одновременно. В нём заговорило забытое желание выяснить, но всплыла и годами взрощенная осторожность. Тянущее где-то в районе носа, свербящее в голове, стучащее пальцами рук и ногами, а то и жгущее в животе – желание. Как магнит к железу, человек с ощущением этим тянется ко всему непонятному. А понять Брауга жгуче хотелось. Александр судорожно дёрнулся и почти прошептал в трубку пару спешных фраз. Желание победило. — На углу рядом с аптекой... Кажется, четырнадцатая. — Подождёте минутку? — Чего, простите, подождать? — Бросьте, вы же уже поняли, что играть в вопрос-ответ со мной не весело. Я расскажу всё на месте. Опять шуршание карандаша по бумаге. — Нет уж, извольте... — снова было затянул юноша свою песню топорной вежливости, но она снова была остановлена мягким бескультурьем. — Не изволю. — хрипло мурлыкнули в ответ. — Раз ты не стал готовить вопроса, то я не приготовлю ответа. — Когда мы перешли на ты? — вскипел Александр. — Только что. На это ответить было нечего. — Секунду, секунду... Вниз по улице мимо бедной будки в бешеном темпе промчалось что-то огромное, тяжёлое и светящееся. Александр так испугался, что трубка выпала из его и так дрожащих рук. Взять её оказалось сложно и потребовалось несколько попыток, большинство из которых больше походили на неудачные. — Брауг, простите, я тут отвлёкся, что-то пронеслось, должно быть повозку ветром сдуло. — сдуло точно не повозку, так как таких ярких огней на ней бы не было, но объяснить это стоило хоть чем-то. — Что вы говорили? — Нет-нет, ты правильно отвлекся! Это я! Раздался звон разбитого стекла. Шею что-то больно пробило. Александр невольно бросил трубку и вскрикнул, схватившись за место укола. Пальцы нащупали кусок стекла, холодного и мокрого. Он попытался его вытащить, но тут же без сил повалился на пол. Фрагмент оказался больше, чем думалось, а последние силы на прямохождение были успешно потрачены на череду небольших нервных срывов. — Чëрт! — раздалось уже не только в трубке, ни и где-то рядом, за пределами будки. В сумбуре накатившей боли, Александр различил очертания машины – совсем не дешёвого аппарата, который сейчас был совсем ужаснейший образом врезан в будку. Стекло разлетелось и попало юноше куда только можно, лишь старая конструкция из металла почти не пострадала. Стоило сказать ей спасибо за спасённую жизнь, мысленно это было сделано. Кто-то копошился внутри машины, хотя "кто-то" звучит даже оскорбительно. Кто именно уже было абсолютно понятно – Брауг Вольфрай собственной персоной. В оперативности действий ему стоило позавидовать. Тёмная крупная тень метнулась из машины максимально быстро и максимально быстро, как заправской взломщик, выломала перекошенную дверь будки с характерным треском и гулом. Пять секунд оценки ситуации и Александра с заметной силой подхватили под ноющие подмышки и попытались вытащить. — Хвалю, натренировался, крепко сложен! Только вот вытащить теперь бы... — не без напряжения грамофонно выдавили над ухом. Минута или больше усилий, и юноша лежал под холодными струями дождя. — Проклятый дождь! — сказал Брауг и молча смекнул про себя Александр. *** Что-то деревянное. Так подумалось в тусклом проблеске мира. Ничего холодного в шее не было, но под телом мерно тряслось шершавое полотно. Такое похожее на ощупь на то, что было в доме его детства. Светлый паркет из еловых досок с торчащими гвоздями. Они всегда торчали не так, как хотелось бы: слишком вправо или слишком влево, а то и слишком ровно. Это бесило безмерно. Доски лежали криво, в щелях между ними можно было много всего найти. Там даже прорастали семена цветов, которые высаживала бабушка по старой привычке, хотя давно могла делать это на улице. А как пахло это произведение искусства – пахло как счастье: хвоей и свежими травами с мятой! Запах заставлял чихать и оставался горечью на языке, вязал, кислил, дотрагивался до самых кончиков нервов. Цвет заставлял щуриться от своей яркости в солнечную погоду, закрывать глаза рукой. И так бумажно, шуршаще и шатко звучал. Невольно всё это вызывало смех и неподдельную радость, как станция. Будто старое дерево и всё в этом мире такое же яркое и цветное, бумажно мягкое, а ещё пахучее. На этом полу сестра часто подбивала сделать что-нибудь весёлое. Например, попытаться забить давно торчащий гвоздь ботинком, кабачком или яблоком, нарисовать цветы по узорам, а не на старых листах, представлять себя воином в пустыне или попробовать просунуть палец в заведомо маленькую щель (Александр верил, что там живут гномики и когда-нибудь схватят его за палец, и верить в это было просто замечательно). Ох, как сейчас хотелось бедолаге просто дальше верить во всё светлое и весёлое. То, на чëм он лежал, пахло отнюдь не вкусно, было совсем не чистым и точно уж не ярким. Судя по истошному треску, из-за которого кисло сводило зубы, его везли на современном чуде инженерной мысли – грузовике или в тележке, привязанной к машине. Понять модель машины в темноте и шуме дождя он не успел. Больше бодрствовать смысла не было, и юноша позволил себе провалится в беспамятство. *** — Знаете, тогда, в спешке утренних прощаний, я пообещал, что непременно буду писать своей родне об успехах. Но из-за этого всего... Дальнейшие ругательства, произнесённые нашем героем, описывать не стоит никогда, так как не хватит букв на всё это обилие и разнообразие ругательств разных форм. На тот момент даже Брауг впечатлился, но точно меньше, чем сам бранившийся. Он не ожидал обнаружить в себе столь редкий талант к ругани, какой бывает у почтенных военных. Помещение было холодным. Да настолько, что кидало в крупную дрожь. Юноша мечтал оказаться в кровати, где-нибудь у бабушки в комнате, чтобы старая, подранная и хромая кошка, пахнущая сажей, грела бок. Увы, он был не там, а придя в сознание после продолжительной тряски, обнаружил себя на стуле лицом в стол. Как Александр оказался в таком положении – сам герой затруднялся ответить. Принесли ли его, или шёл самостоятельно, говорил или молчал, а может все-таки, как изначально думал Вольфрай, плакался на жизнь. Ответов на эти вопросы не было. Диалог, предшествующий тираде ругани, был коротким: Брауг поставил побитую жизнью кружку на стол. Она когда-то точно была прозрачной, а сейчас доживала последние годы, звеня грязным стуком. Выглядел он также, как в тот вечер: замотан в обилие чёрной одежды, без возможности увидеть что-то, кроме глаз, широкоплеч, пожалуй, слишком, уверен в своих движениях и совершенно непоследователен во всём, что бы вы ни назвали. По телефону он упрекал Александра за отсутствие вопроса о самочувствии, хотя в свою очередь после неприятного инцидента ничего не спросил. О какой-никакой адекватности свидетельствовали только обработанные и закрытые раны от стекла, на этом его раскаяние заканчивалось. Прозвучала всего пара фраз. — Вы нормальный!? — с ужасом спросили. — Ну конечно нет! — воодушевлённо ответили. Этого хватило, чтобы вывести Александра из себя окончательно. Отсутствие сил, боль, замешательство не помешали ему с приливом злостной ярости сидеть прямо и уверенно, да к тому же говорить чётко и довольно громко. Ощущение недосягаемости этого невменяемого не пропало со встречей, только усилилось. Казалось бы: вот он, протяни руку да дай по роже! Но нет, слишком уж далеко от этого места находились призрачно-видные помыслы собеседника. Задумал что-то? Звучало как детские догадки. Да и что можно задумать в сторону такого неприметного индивида, как Александр? Не в шпионов же они, всë-таки, играют, не в штаб-квартирах правительственных лазают – подумалось юноше. Но всё оказалось куда прозаичнее: ещё как играют и ещё как лазают! Судьба-злодейка привела его в главное здание города – правительственное учреждение разведывательной гарантийной ассоциации, или ПУРГА. Что означало слово "гарантийной" в этом ряду, объяснить никто толком не мог. Почему они гарантировали, кто отвечал за гарантию и гарантию чего – это из раздела риторики. Из списка, вводящего в заблуждение, –что здесь делал Брауг и что здесь забыл Александр. Что, что, и ещё раз что и горка вопросов. Из-за обилия слов "что" и "вопрос", голова пошла кругом. Да и не только от этого. Из кружки Брауга доносился такой будоражащий аромат, точно свалил бы слона. Смесь горькой остроты чабреца, отвратной солодки, чего-то табачного, но точно не от курева или табака (хотя лёгкие обжигало чуть ли не сильнее) и, возможно, нотки спирта, которые, скорее, возникли из-за того же скручивающего ощущения в лёгких, а не от реального нахождения там чего-то алкогольного. Со слизистой носа стоило попрощаться. С содержимым желудка тоже, имей Александр там что-то кроме удручающей пустоты. Мужчину, в свою очередь, ядрёная жидкость не смущала и, после некоторой переработки ругательств Александра, он без смущения чувств сделал большой глоток, поднеся кружку к складкам шарфа. Смотреть на это было физически невыносимо, поэтому молодой человек решил ознакомиться с помещением. Самой яркой деталью оказались две надписи на стене, сделанные, должно быть, жирной маслянистой краской, свойственной всему строгому. В плывущем вязком пространстве, разделённом только слишком линейным светом от лампочки над столом выделялись только светлые детали. Холодное помещение умудрялось оставаться удушающе безвоздушным. Мозгу не хватало живительного кислорода и он отказывался осмыслять окружение. На стене справа висел светлый крупный плакат. На нëм человек с широкой улыбкой восседал посередине лавочки в непонятном саду. Дополняла всë надпись. — "Осторожно, по паркам ходят честные люди"?... — Решил впечатлить меня тем, что умеешь читать? Александр не заметил, как произнес все вслух. Он тут же смолк и потупился в стол. — Забавная картинка, никогда ее не понимал. Вам не кажется, что она безвкусна? Да, безвкусна! — Готов с вами не согласиться... — Впрочем, хватит об этом. — возмущения в голосе как не бывало. — Ты ищешь работу? Будет тебе работа, только одно но. — Какое? Александр уже не обратил внимания на смену темы. У него всё равно бы не было времени позлиться, поскольку мысль снова прервали бы внезапным выпадом или обескураживающим заявлением. — Мне нужно, чтобы ты написал сейчас свою биографию. Юноша просто молча принял чернильницу с перьевой ручкой из рук в перчатках и тупо уставился в стол. Думать и до этого было сложно, а теперь окружение показалось сюрреалистичным, почти шизофренически бредовым. Биография, стол, неудобный стул, порезы и царапины, тошнотворный свет и запах, неудобная компания и, главное, совершенная потерянность в пространстве и времени. Александр не выдержал и ударился головой об стол, застыв в форме буквы "г". Ушибы отозвались, засаднили. — Показательно. — констатировал мужчина в свойственной манере скептического удивления. — Всё настолько плохо? Брауг наклонился чуть ближе. От него, на удивление, не так откровенно несло, как от его напитка. Правда, такой близости Александр всё равно рад не был и как можно быстрее поднялся. — Нет. На это Вольфрай ничего не сказал. Хлопнула дверь, и Александр остался в помещении один, напротив стопки чистых листов. Писать нужно было, видимо, с самого начала, чуть ли не с утробы матери, и первым делом юноша решил поставить кляксу.