Глава пятая

Александр плакал. Поджав подбородок, крепко сдавив челюсть, достойно борясь с щекоткой в носу и болезненно сдавленной глотке. Соль слëз попала на губы, и их тоже защипало как глаза, но он продолжил смотреть. Перед ним было одно из тех зрелищ, после которых принято падать в обморок — массивное лицо нордических черт. Оно будто было вырезано неумелым скульптором из скалы: мужественно выступающие вперёд скулы, брови, нависающие над глазами, высокий лоб в частых мелких и двух глубоких морщинах, с точëной челюстью, с частично заметными, пухлыми губами. Сломаный когда-то давно острый нос, который неправильно сросся и из-за этого имел весьма яркую горбинку (почти горб), чуть смещённую вправо, был покрыт тёмным шрамом с довольно ровными краями: справа два треугольных фрагмента, слева три. Верхнюю половину левой щеки фиолетово-багровым терзало что-то углублённое, похожее на полное отсутствие кожи. Слева же, сквозь прореху частично отсутствующих губ, торчали острые, вероятно от увечий – а может просто клыки – зубы. Правой части лица попросту не было. Глаз открыт только благодаря видимому усилию, ведь вокруг него только и была белая вязь рубцов витиеватой формы. Они доходили до угла губ и заступали на подбородок, а самое неприятное – сбривали половину седой брови и, не остановившись на этом, оголяли часть черепа, на которой некогда, видимо, были волосы. Белое беснование на этом не останавливалось, а, распластавшись, прорезалось в седую полосу волос, рассекающую врановую плотность шевелюры. Часть чёрной лохматости чуть-чуть не дотягивала до одной целой брови, густой и смолистой, скорее всего имитируя чёлку. Волосы сами по себе оказались плотными и почти без проплешин, за исключением снятого скальпа. Они свисали и торчали в разные стороны, преимущественно назад, доходили до плеч и закрывали поломанные напрочь уши, кудрились и вились – в общем, были неухоженными до нельзя. Подобием чуда можно было назвать и то, что растительности на лице не мешали шрамы, она торчала как и волосы — ошмëтками щетины в разные стороны. Шею всё ещё прикрывал чёрный шарф, но стало ясно, что за ним что-то такое же – нечеловеческих уродств зрелище. Александр совсем не желал умножать и так немалые потрясения и не думал, что его решение вынести свои жалкие два с половиной листа обернётся ещё одним. Единственным незакрытым выходом оказалась дверь за спиной, куда вышел Брауг. Петли призывно скрипнули — их намёк был понят мгновенно. Сидеть в помещении становилось невыносимо, тем более без дела. Пустые стены почти стонали сами по себе, а отсутствие сквозняка кропотливо настаивало запах чего-то более мерзкого, чем напиток в кружке. Ëмкость, к слову, осталась на столе, владелец не ухватил с собой. Её вид вгонял в неведомых масштабов тоску, а запах активно помогал. — Какая, всё таки, побитая кружка... — подумал Александр, прежде чем распахнуть дверь. Там он и опешил. На фоне довольно крупного витража, состоящего исключительно из непонятной формы зелёных осколков, стоял, в тусклом свете, совершенно не дающем понимания черт лица, запрокинув голову, кто-то крупный. Из последнего юноша сделал вывод, что это вышедший Брауг – больше там маячить некому. Находился мужчина в шагах четырёх от Александра, держал в руках шляпу и один конец шарфа. Не успел он сообразить, что лучше бы было сказать – что он сыт по горло и уходит или что дописал и вышло до смешного мало – как к нему подошли почти вплотную, встав в свете лампы маленького помещения. — Так быстро? — осведомились, взявшись за бумаги в руках Александра. Выпустить их он не смог, потому что был напуган представшим зрелищем. Мысли о происхождении подобных травм влезли в голову по-хозяйски. Была ли то не остывшей давности война? Её кровавые лапы, конечно, не дотянулись до такой небольшой страны, но ведь не обязательно нужно было быть в ней! Ох, Александр понадеялся, что это была война. Потому что ему казалось, что её не нужно оправдывать. Там все равны и увечье дело понятное. Если же это сделали мирные люди, может, друзья, семья... Кто угодно! Внутреннее чувство справедливости требовало мгновенного объяснения, а его найти не представлялось возможным. Точно не в тёмном коридоре, смотря ужасу человеческому прямо в глаза. Подумав, буквально через мгновенье Александр осознал, что в целом и не важно, где именно мужчина заработал эти отметины. Важно то, что кто-то смог подобное совершить. Кто-то ударил в нос, кто-то резал чем-то по губе, кто-то, в конце концов, снял скальп. Кто-то, в общем, был жесток. А жестокости в его жизни никогда не было оправданий. Стало ли жаль этого человека? Совсем нет. Он не выглядел как кто-то нуждающийся в жалости, а его беспардонность и язвительность скорее составляли образ совсем уж мерзкой твари, такой, которую сжить — подвиг. И от этого Александру стало горько. "Неужели мы разучились сочувствовать?" — подумал он про себя и заплакал. Следствие ли детских обид, а может просто свойство личности – делал он это не часто, скажем, редко, но легко. Совсем не потому, что обидчив и плаксив, как считали в его окружении, а потому, что плакать всегда было от чего: мёртвая кошка, чья-то сломанная вещь, растоптанный цветок, чужие слëзы. Несправедливость, одним словом. — Испортите чернила. — Процедил Брауг, с усилием забирая листы. — Чесслово, ты же мужчина? Над чем тут плакать? Коридор наполнился хохотом. И смеялся он омерзительно. Ничего тяжелее Александр в жизни не видел, даже трупы — и те своим видом выворачивали меньше. Уголки его губ, всё же сухих, тянулись всё вверх и вверх, а тяжесть его смеха катилась всё вниз и вниз... Казалось, разверзнется вот-вот нечеловеческая пасть и проглочен будет всяк, кто увидел этот оскал. Проглочен потому что слабее или так, забавы ради. Широкими жестами и раскрытыми позами показывал страшный оплот общества будущей жертве — она здесь не хозяйка. Хозяин он: бесстрашен, безумен, смешлив, смешон, непредсказуем, а оттого пугающ. — Ох я понял, я понял! В глаз сор попал? Не смогли написать, потому что испортили листы? Бывали случаи. Ну ничего, у вас есть ещё попытки к написанию, или... Листы были осмотрены со всех сторон и довольно смущённо поднесены к лицу. — Или это всё, мда-с. Весьма печально. Брауг покачал головой и, пожалуй, всем телом. Наотмашь кинул рукой мимо лица Александра и чуть было не попал по витражу. В таком положении постановка его позы становилась гибче, чем в целом воображалось возможным. — С другой стороны, Александр, вы неотразимы. Никакое зеркало не отразит столь несодержательный предмет. Две страницы, серьёзно? С витража потянуло свежестью. Стук бури снаружи и пронëсшаяся мимо лица чужая рука неожиданно кстати оживили сознание. Гнетущий полумрак и спертый воздух отступили. Он больше не испытывал той трясущей слабости, её перекрыла ущемленная гордость. — Зачем вы это делаете?! — Делаю что? — Насмехаетесь, унижаете, да попросту... Попросту изживаете меня, хотя мы, между прочим, знакомы от силы несколько часов, а вы, в конечном счёте, чуть не лишили меня жизни! Чëрт, поясните! — Прошу прощения, что ты так и не понял... Брауг нарочита низко нагнулся, расплывшись в режущей ухмылке. — Потому что хочу! Да и умереть так никто бы не умер. Там простая царапина, ума не приложу, к чему было падать в обморок. — Да, вы!.. Вы чудовище! — Вовсе нет. Больше никто из двоих не произнёс и слова. Выражение о чудовище пересекало грань приличного. Которую, по всей видимости, видел только один из стоящих в коридоре. Обладая всеми чертами социальной прилежности, ноша закрыл себе рот сам. Не как-нибудь, а руками. Последний раз он сделал так в детстве, когда высказал отцу всё, что о нём думал. Думал он о нём тогда мало, в силу своего детского воображения, слишком светлого для ругательств. Сестра была ещё жива, хорошие времена, но её наказали за какую-то несуразную мелочь. Кража конфеты, невыполнение работы по дому, смелое слово? Он не помнил. Помнил, что это ему не понравилось. Прозвучали три самых ужасных слова, что только знает ребёнок: — Я тебя ненавижу! Могла бы там быть ненависть? Ну, по крайней мере не та, на которую способен взрослый человек. Его тоже наругали. Ругали не за слова, а за непонимание их смысла. С тех пор он чётко запомнил, что всё, что хочется сказать, сначала нужно подтвердить, прочитав в книге, обдумать, написать на бумаге, уточнить у взрослого и только потом произнести. Сложно, муторно и бесполезно. В порыве эмоций никто не следовал этой схеме, даже, казалось бы, рассудительный отец. Александр Константинович. Серая глыба порядка, наполняющая дом Норд-Остов желеобразным спокойствием. Он был, пожалуй, слишком правильным и слишком мнительным одновременно. Все положительные черты перекрывались раздутым самомнением. От чего бы ему взяться? Дед Александра старшего, Константин, человеком прославился хорошим. Честно работал на каком-то известном в столице предприятии, честно жил, не мнил лишнего, был крепок клятвой и лишь изредка грешил руганью. Золото своего времени – социально прилежен, как и все в их семье. Он добился многого, а самое большое, того уровня, когда он мог позволить своим детям всё. Всё и позволял. Отец нашего Александра, Александр, не жил в нужде. С детства получал что хотел, а в основном комфорт: дорогая мебель, новые по тем временам игрушки, тепло в доме, вода и еда, хорошая школа, где он, между прочим, был знаменит своим знанием. Перечислять можно долго. И вот пришло время решать, кем же он будет. А кем быть? Быть тем, кем можно заработать уважения и быть как отец – нет, лучше отца. Быть современным, быть лучшим – быть. Всё как на плакатах, как в лозунгах. Ярко, быстро и успешно. Но успешно не было. Ожидая от судьбы подачек, как делал всё детство, Александр Константинович сильно высоко не летал. Даже скорее скреб брюхом по земле. Пыхтел, кряхтел, да вылетел куда подальше с предприятия. Кому там такой нужен, ей Богу. Прошло лет пять, и в жизни непутёвого работяги произошло что-то, о чём наш дорогой Александр никогда не спрашивал, и его отец поднялся. Да, получил деньги, уважение, связи, место в профессии юриста или что-то вроде. В его положении стало вполне приличным упиваться своим успехом. В выгодном браке родились дети, и второй из них точно должен был стать гордостью отца, ведь тот дал ему своё имя. Своё имя он ценил, как всё что было связано с ним. Так на мальчика, который любил свой паркет, свою сестру и свою станцию, возложили надежды. Ему было легко с этим жить, пока он успешно справлялся с детскими задачами. Но время шло. Проблемы оставались, а к ним добавлялись новые. Детские поделки с играми пришлось забросить в угоду серой, совсем невзрачной учёбы. Его отец, человек, исключая прочее, весьма образованный, хотел для сына лучшего. Поэтому мальчику пришлось трудится в поте лица в лицее с уклоном в работу с документами. Волшебные книжки не увлекали, серьёзные ещё не были понятны. Яркий паркет детства сменил приевшийся, на вид давно серый; бабушка больше не могла выращивать цветы; гномики, по понятным причинам, не казались больше реальными. Не стало большего проклятия, чем неопределённость собственной мысли. Никак Александр не мог понять, зачем что-то делать, если оно ему непонятно, а тем более неинтересно. Потом, как и любой подросток в столице, Александр мечтал свободно путешествовать в огромной компании друзей, совсем не заботясь о деньгах и репутации. Только вот все его, скажем, приятели, совершенно не были ему друзьями. Знакомыми, товарищами, кем угодно. Не друзьями. Всё от того, что не было в нём ничего такого. Он не говорил о себе много, не имел слишком выделяющихся черт, не делал громких поступков, таких, какие хотят делать подростки: выпить стакан крепкого алкоголя или угнать дорогую машину. Не, не и ещё раз не. В общем, на роль члена любой компании его бы не взяли и в кино. Поэтому, как и любой прогоревший в популярности парень в столице, он пошёл в институт, который выбрал отец, где, по его словам, можно было стать "востребованным, богатым и желанным гостем в любой компании!" (Под компанией он имел ввиду прибыльные организации, что за лажа, ей-богу). Там, в поте лица, Александр отучился, опять же не имея особой популярности, и выйдя на волю от учебных процессов, отправился, с лёгкой руки отца, туда, где гарантированно получил бы работу – в портовый город, в котором совсем не было умеющих работать с документами и бумагами. В напутствие он получил папку чего-то важного от друга кого-то там. — Всё идёт так хорошо, как и должно! – думал Александр. Он смирялся со всем, что бы ни происходило в его скучной обычной жизни. Жил в такой пасторальной среде, где ничего не требовало сверхтерпения. Ничего, кроме поведения людей. Они жутко бесили. А в особенности их завидное умение получать друзей. Не знакомых или связи – друзей. Юноша пусть не был напористым, резким, рискованным, зато в первую очередь слыл обаятельным и в хорошем смысле прямолинейным и в последнюю, хоть и самую важную очередь – странным. Почти таким, как остальные. Обычно странным. Ему нравилось заказывать ужасающие своим рецептом блюда, пусть даже невкусные; нравилось, что ему почему-то всегда везёт; нравилось, что он один в своей монотонной правильности; нравилось, что его хвалят и выделяют и всегда вполне устраивало, что он вспыльчив чуть больше нормы. Александр никогда не был лучше или хуже, нет, он был другим и только другим. Правда скучным. Таких много. Лезть на рожон – плохое дело. Поэтому он не написал ничего из того, что обычно бывало у людей, оно и так ясно. В два листа поместилась простая суть его жизни: готов работать, знает как, знает зачем. И тут ему прилетает простое: — Это всё? Искать ответ сложно, к этому он пришёл, неоднократно получая в лоб вопросы. Ничего не нашлось и в этот раз, только злость на несправедливое глумление. — Я, вообще, знаете... Простите. Вы правы. Это всё, что у меня есть, я большего не нажил. Широко, по возможности, рспахнутые глаза уставились на него с не меньшим удивлением, чем в тот момент, когда он заплакал. В них было ещё что-то. Сочувствие? Нет, точно нет, такие люди не сочувствуют. Просто в глубине души хотелось, чтобы да. — Давай так, ты уйдёшь сегодня, поспишь там, почитаешь последние новости в газетке, а завтра явишься сюда и мы обсудим работу. За порт не переживай, разберёмся. Выход там. Александру показали дверь за недалёким поворотом коридора, и он просто ушёл. Не имело значения, какая это часть города, то, что у него нет понимания, как добраться до дома, и как он оказался на набережной. Тусклый свет от побитых напрочь фонарей не освещал ничего. Только части лавочек под ними. На некоторых из них лежали чёрные комки безнадёги, мало, человек пять. Он хотел пройти мимо них, как мимо всего расплывчатого и тяжёлого, как толща воды, мира, но последний из них зацепил его за плащ. — Пссст! Издав непонятный звук, юноша обратил своё лицо к смелому индивиду. — Сашка, есть монетка? Наталио бесстрашно и бесстыдно протягивал руку. Александр сначала не поверил своим глазам, протёр их, огляделся, даже ущипнул себя. — А ты, прости, случаем, не должен скрываться? — От чего? Мне и так дерево бок греет. Кто ж бездомных по ночам оглядывает. — Мне сейчас в пору заявить о тебе. — Правда что-ли? А я так не думаю. Из непонятного нагромождения складок рванины на Наталио показалось дуло пистолета. Старенького оружия хватило для молчания на долгие и вечные две минуты. Плеск волн за спиной, чёрное низкое небо, свинцовый потолок, проклятый дождь – всë это не имело значения. Падение в воду на работе, неудачная беседа в церкви, сорванное свидание, страшный коридор, пистолет, направленный ему в живот. Судьба не благоволила ему. Он её за это тихо ненавидел. — У меня только две монеты. — Давай сюда. И он отдал. А потом ничего не сказал и побрёл восвояси. Опять ничего не сказал, да и что тут сообразишь? Ругательство, вопрос, обвинение? В помешательстве от ночного холода, насквозь промокшего пальто и всего того бреда, которым стал этот день, он прошёл ещё не мало, пока не рухнул на землю. Земля была приятная, мягкая и вязкая, как песок. А может, это и был песок. Он просочился в рот, попал на веки, в волосы, везде оказалась часть чего-то грязного. После этого... Или нет? *** Я всё слушал и слушал Александра, и мне казалось, что он пересказывает мне длинную выдуманную историю. Я спросил у него, могу ли я помечать что-то в записной книжке, могу ли я увековечить этот поток мысли. Он согласился. "Делай как знаешь!" – сказал он мне и продолжил рассказ уже не помню с како го момента. По правде сказать, я по-началу слушал из чистого уважения, ума не мог приложить, что кто-то просто так захочет поделиться с кем-то незнакомым частью себя. Нет, не просто частью – собой. Он был так разбит, я не мог его не выслушать. Странно, мне будто не жаловались, а предоставляли отчёт. Было так и так, произошло то и то, были те и тех не стало. В словах оставалось так мало эмоций, что мне, наверное, придётся просить прощения за то, что я многое додумал. А я додумал ой как немало и, конечно, многое забыл, за что мне очень стыдно. Должен вам сказать, сначала в планах не было добавлять в эти записи свои мысли, но здесь я сбился, и мне нужно чем-то заполнить промежуток. Может, будет кстати рассказать, как я вообще встретил Александра. Не знаю уж волею какого Бога меня занесло в столичный пригород. Я был потерян, мне некуда было податься, и после недавней поездки голова шла кругом, мне нужен был мир и покой хотя бы в ближайшие пару дней. Вечный поиск своего пути, как лирично. Правда столь же неприятно и слишком, как по мне, книжно. Мне посоветовали, где остановиться, и я расспросил местных, какие места стоит посетить. Указывали на многое, но меня привлёк садик, разбитый у ручья. Без задней мысли я отправился туда, отложив пару дел на завтра и, может, послезавтра; в любом случае никто связываться со мной не спешил. Это было утро, часов девять. Приветливые чугунные ворота, тропинка и места у ручья, где можно отдохнуть. Я сел и погрузился в созерцание природы, как вдруг ко мне обратился пожилой мужчина. Он стоял немного неуверенно и, мне почудилось, просяще, как нищий. Но одет он был настолько прилично, что нищего в нём я отверг. "Я вам не помешаю?" И на тот момент я допустил мысль, что помешает, но позволил ему сесть. Его речь была устаревшей (мне очень жаль, что я в полной мере не смогу её передать, у меня не хватит таланта), манеры тоже, одежда совсем чуть-чуть не дотягивала до современной моды, но его неумолимо тянула назад шляпа. Никто уже давно не носит шляпы. Мы обсудили погоду, ручей, деревья, я рассказал, что попал сюда случайно, и он усмехнулся. Горько усмехнулся. "Не поверите, когда-то я тоже совершенно случайно попал. По полной попал!" Его попытки использовать современный язык смешили. Однако он старался. Как любой пожилой человек, садящийся к людям с намерением заговорить, в моей голове незнакомец стал относится к категории интеллигентных дебоширов. Ещё немного и он попросит пятак или десятку, хотя одет прилично, или пожалуется на родню и скажет, мол, выгнали, а то и вовсе оригинально отметит, что мы, сравнительно молодёжь, испортились, но он не отметил. Постепенно я исключил его из всех мыслимых и немыслимых категорий, потому что о себе он внешне ничего не давал узнать. Только шляпа мозолила глаза, и я попросил шляпу. Покрутил её в руках, посмотрел на солнце, осмелился понюхать и вернул владельцу. Она предательски молчала. Он достал из кармана пару леденцов и один предложил мне, я не отказался. "Вам, должно быть, сложно." Мне стало интересно, почему он так решил. На вопрос, правда, он не ответил, только плавно качал головой в такт ветру. Я спрашивал снова и снова, пока он, наконец-то, не ответил. "Я не знаю. Вы выглядите так, будто вам сложно." Он обращался на вы. Мне стало неловко. Александр долго не соглашался говорить со мной на ты, этот спор был самым длинным из всех, что со мной случались. Очень показательно. В светских беседах мы провели с ним час с хвостиком – с девяти двадцати до десяти двадцати трёх. Я, в порыве странного доверия такой хрупкой атмосфере, начал рассказывать ему откуда родом и, по-моему, всё, что пришло в голову. Включая то безумие, что приключилось со мной. (Об этом позже) Он внимательно слушал и совсем не перебивал, хотя что-то подсказывало, что он отвечал на мои риторические вопросы, обращённые в небеса, только отвечал молча. В десять двадцать три, когда я закончил, Александр достал из-за пазухи маленькую записную книжку и открыл её почти в самом конце. Не желтеющей страничке он тонким грифелем нарисовал крестик в углу и записал пару предложений, а после повернулся ко мне. "Прости, как я могу к тебе обращаться?" Я ответил, а потом тем же путём узнал его имя. Звучало благородно, поэтому я спросил его отчество. Звучало ещё благороднее. Хотя в голову залезло и простодушное "а, Сан Саныч". Войдя во вкус я всё же уточнил, что он здесь делает. "Я в поисках." Мне не хотелось уточнять, что именно Александр искал. Рыбак рыбака... У себя бы я тоже не спросил, что я ищу. Когда люди так отвечают, они не знают. И по нему было видно, что он потерян. Потерян, как никто другой. Наверное, он искал указание или знак, что угодно. Возникла та идея, которую по сей день стараюсь опасливо избегать в похожих ситуациях. Я решил помочь ему. Так, знойным летним днём, точнее шестого июля 1983 года, я впервые попросил Александра рассказать что-нибудь. В первый день я услышал всё об их первой с Браугом встрече. Меня это взбудоражило и возмутило, потому что я никогда не видел на карте упомянутый город. "Бред" Такой была моя первая запись в блокноте.