Часть 4. Камера.

Томми просыпается, что само по себе удивительно, учитывая, что последнее, что он помнит, — как свинья-инопланетянин проломил ему голову. Честно говоря, если бы он был в сознании достаточно долго, чтобы подумать об этом, он бы ожидал, что будет мертв. Он пытается не обращать внимания на укол страха, который ползет вверх по его спине. Конечно, он рад, что жив, но если он все еще дышит, значит, у инопланетян должен быть какой-то план на его счет. Он встряхивает головой, чтобы избавиться от быстро темнеющих мыслей, и тут же сожалеет об этом, когда его голова болезненно вздрагивает. Он не знает, как проверить себя на сотрясение мозга, но очень надеется, что у него его нет. Ему нужно быть в отличной форме, если он собирается сражаться с инопланетянами. Томми открывает глаза и вздыхает с облегчением при тусклом освещении комнаты. Он садится, и его желудок сжимается от ужаса при виде комнаты вокруг него. Она маленькая и квадратная, со всех сторон окружена темными металлическими стенами. В стене есть углубление прямоугольной формы, очевидно, там, где находится дверь, и Томми немедленно бросается к ней и пытается открыть, царапая по краям, пытаясь найти место, куда можно просунуть пальцы и приподнять ее. Ему совсем не везет, дверь явно не собирается открываться изнутри. С таким же успехом это может быть часть стены. Томми отстраняется слишком быстро, и его палец начинает кровоточить. Он шипит сквозь зубы, заворачивая окровавленный палец в футболку, чтобы остановить кровотечение. — Дерьмо, — говорит Томми, забираясь еще дальше в угол камеры. — Дерьмо. — Снова произносит он, скорее выдыхая, чем произнося слово. Он не знает, что делать. Он... он, сука, застрял. Снова. Его дыхание учащается, но он этого не замечает. Он ничего не замечает, кроме того, как стены медленно надвигаются на него. Блядь, это что, какая-то ебанутая инопланетная камера пыток? Неужели это еще одно ужасное испытание его силы? Теперь он тяжело дышит, хотя в тот момент, когда замечает это, зажимает рот рукой. Нет, нахуй это. Он не животное, как бы они с ним ни обращались. Он — личность. Он — личность. У него начинает кружиться голова, а стены не прекращают своего движения. Он потеряет сознание, если будет продолжать в том же духе, и тогда он действительно будет беззащитен. Он пытается успокоиться, повторяет то, чему научился на уроках здоровья. Хорошо. Пять вещей, которые он может видеть. Темные стены, ни дверей, ни окон, не — ладно, нет. Нахуй держать себя в руках в данный момент. Этот момент — вот что выводит его из себя! Он делает глубокий, прерывистый вдох, достаточно долгий, чтобы это напрягло его легкие. Они горят, но его зрение начинает проясняться. Стены не двигаются. Это хорошо, хотя он все еще старается не отрывать глаз от потолка, чтобы не зацикливаться на том, насколько мала его камера. По крайней мере, это лучше, чем предыдущая. Эта камера, должно быть, была в два раза больше той жалкой мелкой ебанной клетки, в которой его держали последние инопланетяне. Серьезно, нахуй их. В этом даже что-то есть, хотя он слишком нервничает, чтобы сосредоточиться на том, что это за штука. Он слышит что-то из-за не-двери, заставляющее его подпрыгнуть. Это рокочет, как голос, но на непонятном языке, так что, по крайней мере, Томми знает, что инопланетяне не запихали его в одиночную камеру на всю оставшуюся жизнь. Он подается вперед, тревожно стискивая зубы, когда ткань его одежды соприкасается друг с другом. Инопланетные голоса замолкают. Он ругается себе под нос. Что ж, они знают, что он проснулся. Томми пристально смотрит на не-дверь, ожидая, что произойдет дальше. К его удивлению, дверь исчезает, проливая свет в полутемную комнату. Его голова раскалывается от внезапной яркости, но ему наплевать. Как он мог, когда свобода прямо здесь? Птица-инопланетянин стоит в дверном проеме и показывает ему жесты, которые у Томми нет ни малейшего шанса понять. Но это не важно, если птица-пришелец единственное, что его охраняет, то это будет сущий пустяк. Томми бросается к двери. Он практически ощущает вкус пыли из вентиляционных отверстий, которые всю прошлую неделю называл своим домом. Птица-инопланетянин издает панический крик, но Томми не собирается причинять ему вреда (особо сильного), если только он не встанет у Томми на пути. Томми узнает, почему птица-инопланетянин издала этот панический вопль, когда его голова врезается в дверь, сотрясая раму и сбивая Томми с ног. Томми тупо моргает, глядя на не-дверь, прежде чем тряхнуть головой и взреветь от ярости, заставляя птицу-инопланетянина нервно ворковать над ним. — Ты, БЛЯДЬ, ИЗДЕВАЕШЬСЯ НАДО МНОЙ? — бушует Томми, вскакивая на ноги и не обращая внимания на накатывающую на него волну головокружения. — Во-первых, твоя тупая ебанная дверь — это просто... даже не дверь, блядь! Это чертова стена! А потом это исчезает, и что? Это какое-то тупое силовое поле? Томми разворачивается, вскидывая руки. — НАХУЙ ЭТО И НАХУЙ ТЕБЯ! — он снова оборачивается, чтобы злобно посмотреть на инопланетянина самым устрашающим взглядом, на который только способен. — И особенно нахуй твою дверь. — Шипит он. По коридору камеры, в которой его держат, снова раздаются шаги, и Томми отступает в самый дальний угол от ставшей прозрачной двери, скривив губы в оскале и пытаясь сдержать панику. Инопланетяне останавливаются за дверью, все трое теперь стоят там, свинья выглядит таким же бесстрастным, как всегда, птица все еще выглядит обеспокоенным, вероятно, из-за синяка, который расползается у него по лбу, а хамелеон смотрит на него с волнением. Желудок Томми немедленно скручивается от отвращения и страха при виде выражения его лица. Никто никогда не смотрел на него так с добрыми намерениями. В его огромных глазах горит любопытство, отчего Томми хочется наброситься на него, заплакать, свернуться калачиком под своей кроваткой и никогда оттуда не вылезать. Он не делает ничего из этого, он стоит на своем. Что бы им ни было от него нужно, он сделает все, что в его силах, чтобы помешать им получить это. Нахуй их, нахуй их корабль и нахуй их дверь. Он больше этого не сделает. Он выиграл в прошлый раз, он выбрался. Он может сделать это снова. Он может делать это столько раз, сколько ему понадобится. Он старается не думать о том, что эти инопланетяне на самом деле поместили его в настоящую камеру, а не просто в какой-то ящик. Они больше не недооценивают его. Он вздрагивает. Хамелеон начинает говорить с другими, быстро и возбужденно, и в груди Томми нарастает страх. Он подавляет это в гневе, сжимая кулаки так сильно, что, если бы он не искусал их все до основания, его ногти прямо сейчас впились бы в ладони. — Заткнись! — рявкает он, заставляя инопланетян уставиться на него. Он отшатывается под пристальным вниманием, но не останавливается. Он не может позволить себе проявить любого рода слабость прямо сейчас. — Уходите! Оставьте меня в покое! — он рычит, но инопланетяне, конечно же, не двигаются с места. Они не могут его понять. Он посылает их, показывая средний палец, просто чтобы выплеснуть еще немного своего гнева. Они не реагируют, и Томми чувствует, как вся сила воли покидает его, когда в голове снова возникает болезненная пульсация. Он прерывисто выдыхает, надеясь, что выглядит не таким потерянным, каким чувствует себя сейчас, и подходит к койке. Он сдергивает одеяла и запихивает их под нее. Он не спит на кровати, которую ему дали. Он предпочел бы спать на полу. Он может прекрасно справится сам. Он не открывает глаза до тех пор, пока свет за его веками не гаснет, сообщая ему, что дверь снова стала непрозрачной. Он поднимает голову, чтобы проверить, и с облегчением выдыхает, что инопланетяне больше не пялятся на него. Он снова опускает голову и зарывается лицом в одеяла. Он найдет выход. Он так и сделает, но сейчас у него болит голова, и он устал до мозга костей. Больше всего на свете ему хочется свернуться калачиком и заплакать, но он не может. Он не знает, когда ему принесут воду, и он не собирается рисковать умереть от жажды, чтобы выплакаться. Если прольется несколько слезинок, ладно. В любом случае, не похоже, что из-за этого было потеряно много воды. _______________________ Прошло около суток с тех пор, как человек проснулся, и они не добились никакого прогресса. В реальности, чтобы достучаться и убедить человека в том, что они не собирается причинять им вреда, потребуется гораздо больше времени, особенно после довольно жесткого знакомства, но человек даже не взглянул бы на них, не плюясь, не шипя и не издавая всевозможных свирепых звуков, которые — даже если они не говорили на одном языке — были явным оскорблением. И все же, несмотря на всю человеческую агрессию, они остаются детьми. Перепуганный ребенок, не меньше, и Фил не собирается отказываться от них. Даже если они не проявляют тех же признаков юности, что и представители его собственного вида, они все равно демонстрируют универсальные признаки существа, которое еще не достигло полной зрелости. Их глаза немного великоваты для их лица, и они долговязые, что говорит о том, что они растут слишком быстро, не имея достаточно времени, чтобы еще и набраться веса. Каждая их частичка заставляет сердце Фила сжиматься от боли. По позе человека он видит, что они долгое время не знали покоя. Фил надеется, что сможет это изменить. Языковой барьер, конечно, является серьезной проблемой, но с этим мало что можно поделать. Они пытаются общаться с помощью жестов и рисунков, но человек не будет на них смотреть. Они редко вылезают из-под своей кроватки и не занимаются ничем из того, что Фил оставил для них в комнате. Он оставлял головоломки и другие мелочи, чтобы занять человека, пока они ждали, чтобы что-то придумать, но они едва взглянули на них, прежде чем нахмуриться и задвинуть коробки в угол. Уилбур очень хочет, чтобы человек взаимодействовал с ними, даже невербально, но Фил напоминает ему, что они, скорее всего, сейчас очень подавлены. Последнее, что им нужно, — доводить их до предела, когда они даже не будут смотреть на них троих. — Верно, — хрипло говорит Техноблейд, заглядывая через одностороннее окно в комнату человека. — Каковы шансы, что человек просто не вырвется отсюда и не уничтожит корабль, как это произошло в прошлый раз? — Я не знаю, — признается Филза, прижимаясь лбом к благословенно прохладному металлу стены. — Меньше, я почти уверен. Я получил отчеты с останков корабля, они держали их в чем-то гораздо менее прогрессивном, из чего довольно легко выбраться, если разобраться, как работает механизм блокировки. Техноблейд гудит, не двигаясь со своего места у двери. Уилбур возвращается, заставляя Фила вздохнуть с облегчением. — Привет, Уил, — здоровается Фил, в знак приветствия, ударяясь лбом о плечо Уилбура. — Ты принес еду для малыша? Уилбур кивает, игнорируя недоверчивую усмешку, которую издает Техно. — «Малыш», — передразнивает он себе под нос, закатывая глаза. — Как мы, по-твоему, передадим им еду? — спрашивает Уилбур, игнорируя Техно. — Я туда не пойду, они мне до этого чуть не оторвали голову. — В двери есть прорезь, — говорит Фил, нажимая на кнопку, которая открывает ее. Человек немедленно принимает сидячее положение, свирепо глядя на дверь, явно параноидально относясь к любым переменам. Уилбур просовывает контейнер с едой в прорезь около пола. Они втроем наблюдают, как человек медленно крадется через комнату и открывает контейнер, как будто он взорвется, если они будут двигаться слишком быстро. Человек мгновение смотрит на еду, прежде чем со вздохом отодвинуться. Они бормочут что-то себе под нос, прежде чем поднять контейнер и отнести обратно под кроватку. Они едят, повернувшись к ним спиной, как будто кто-то из них собирается войти в комнату и забрать ее. Фил усмехается при этой мысли, никто из них не собирается рисковать потерей руки, чтобы отобрать еду у человека. _________________________ Время проходит, а они не добиваются никакого прогресса. С тех пор, как человека схватили и поместили в его комнату, прошло четыре оборота солнца, и человек по-прежнему не смотрит на них. Они вылезают из-под кроватки только для того, чтобы поесть и попытаться открыть дверь. У Уилбура закончились заметки, которые нужно сделать, и, кроме того, их нетипичное поведение не так уж полезно с научной точки зрения. Это явно не то, как люди поступили бы в обычной обстановке. Техноблейд становится беспокойным, проводя большую часть своего времени, охраняя дверь или расхаживая по коридору. Фил пытается достучаться до человека. Хотя о людях известно не так уж много, совершенно ясно, что они социальные существа, поэтому он берет за правило снижать непрозрачность двери хотя бы раз в день и пытаться завести разговор с человеком. Они всегда только хмурятся на него, но смотрят широко раскрытыми глазами, когда Фил читает им на языке, которого они не понимают. Фил не может сказать, то ли они не перестают смотреть на него из страха, то ли из любопытства. Фил надеется, что это из любопытства, ради них обоих. Единственный время, когда человек остается без присмотра, — когда члены экипажа ужинают вместе. Хотя обычно это было мирное мероприятие, призванное укрепить семейные отношения между членами экипажа, в течение последних четырех дней оно было более напряженным, в основном из-за того, что Техно постоянно проверял камеры, чтобы убедиться, что человек не сбежал. — Техно, приятель, не мог бы ты перестать сходить с ума? — умоляет Филза. — Ты заставляешь всех нервничать. — Нет, Фил. — Фыркает Техно. — Это глупо. Это была плохая идея, нам следовало просто сдать их совету. Фил открывает рот, чтобы возразить, но Техно продолжает. — Я не собираюсь сидеть здесь и ждать, пока они придумают способ сбежать и убьют нас, я вложил слишком много времени в этот корабль, чтобы потерять все из-за какого-то человеческого юнца. Техно встает, набирая цифры в своем коммуникаторе. Филза протягивает руку, чтобы схватить его, запаниковав, что тот звонит в Галактический совет. — Я не собираюсь сообщать о них, Фил. У нас все равно была бы куча неприятностей из-за того, что мы взяли на воспитание человека. — Фил вздыхает и снова откидывается на спинку стула. — Есть только одно существо, которого мы знаем, которое может хотя бы немного говорить по-человечески. Он набирает последнюю цифру и подносит коммуникатор к уху. — Хей, Таббо, ты занят?