Перемирие

      Яркое осеннее солнце залило светом гостиничный номер, уже высоко поднявшись в хрустально-голубом небе Фонтейна, когда Чайльд наконец открыл глаза. Он моргнул, пытаясь прогнать остатки сна, зевнул и потянулся, чувствуя, как разминаются затекшие мышцы спины. Глянув на будильник, он понял, что проспал на три часа дольше, чем обычно вставал дома — зеленые цифры показывали чуть за восемь. По крайней мере, он не проспал целый выходной.       Он зевнул ещё раз, сбрасывая тонкое покрывало, и снова потянулся. Боги небесные, он так давно не высыпался. Пока горячие струи душа смывали остатки сна, а бритва скользила по щекам, он мысленно пообещал себе: впредь приезжать заранее. Спать в поездах он больше не мог.       Энергия постепенно возвращалась к нему — он почувствовал это, когда закончил вытираться и стал натягивать узкие черные брюки с водолазкой. Ожидание нового дня начиналось с легкого покалывания в кончиках пальцев и разливалось теплом по телу — ощущение живое, яркое, словно пламя в груди.       Но весь пыл мгновенно угас, когда перед глазами всплыл вчерашний образ партнерши: её усталый и растерянный вид врезался в память. Именно поэтому ему был так нужен сон. Люмин знала его лучше всех — знала, каким он становится без отдыха.       Его вспышка гнева была не первым случаем, когда он срывался от истощения, и, вероятно, не последним. Но это не было ни оправданием, ни чем-то полезным для их партнерства, особенно когда он видел, как тревога разъедает Люмин изнутри. Подобные срывы случались и раньше — каждый раз, когда он замечал, как она буквально тает от беспокойства.       Чайльд в последний раз глянул в зеркало, тщетно пытаясь пригладить мокрые рыжие пряди. Ему нужно было извиниться перед ней. Сказать, что вчерашний провал и его срыв — не её вина. Объяснить, что один неудачный прогон — это не конец. У них ещё много времени, чтобы всё исправить, чтобы доказать, что они достойны стоять на вершине.       Не медля ни секунды, он схватил спортивную сумку и, перекинув её через плечо, вышел в коридор. К счастью, он знал Люмин иногда лучше, чем себя, и потому направился прямиком в спортивный комплекс. Если удастся найти для нее кофе — сможет произнести заготовленную речь: «Я мудак, прости». Эти слова он повторял про себя, пока не свалился от усталости прошлой ночью.       Сотни спортсменов заполняли зал, и, пробираясь сквозь толпу, он заметил, как некоторые перешептываются за его спиной. К такому вниманию он еще не привык, но всегда отвечал улыбкой, если ловил чей-то взгляд. Хотя он знал, что эти восторженные взгляды — лишь потому, что он — Тарталья, новичок хоккейной команды «Предвестники».       Возможно, после этого сезона они будут рады видеть Чайльда — партнера Люмин по танцам на льду.       Заварив кофе, он отправился на поиски своей партнерши. Но это оказалось сложнее, чем он ожидал. Сообщения оставались без ответа, а позвонить он так и не решался — палец замирал над её именем в списке контактов, будто наткнувшись на невидимую преграду. И, сколько бы он ни раздумывал позвонить ей, он не мог заставить себя ткнуть пальцем в её имя.       Наконец он заметил её в углу кафетерия. Её золотые волосы сияли, как полярная звезда в ночи. Даже с тяжестью на душе он шагнул вперед, надеясь, что заготовленные слова и кофе в знак примирения сгладят последствия вчерашнего срыва. — Ты хоть представляешь, как сложно тебя найти? — бросил он, плюхаясь в кресло напротив.       Люмин удивлённо моргнула, затем покачала головой и снова уткнулась в ноутбук. — А я думала, ты специалист по слежке. — Видимо, не настолько, — хмыкнул он, беря бутылку с водой и между делом подталкивая к ней чашку с горячим кофе. — Я здесь с утра, — и вот между ними повисла тишина. Спустя слишком долгое время он понял, что именно ему следует заговорить, как он всё утро репетировал.       Но когда слова так и не сорвались с его губ, Люмин тихо спросила: — Ты хоть немного поспал? — Да. Мне это было нужно, — выдохнул Чайльд, косясь в сторону и мысленно ругая себя за трусость.       После мучительно долгого молчания он сдавленно вздохнул и, стараясь не привлекать внимания, пододвинул к ней дымящуюся чашку. Может, хотя бы это станет жестом перемирия, если слова так и не найдутся. — У меня для тебя кое-что есть. — О? — наконец его партнерша подняла взгляд, и её янтарные глаза впились в него. Казалось, всё напряжение между ними растаяло в один миг, а на её лице появилась лёгкая улыбка. — Это кофе?       Чайльд тоже не смог удержаться от ухмылки, хотя в его улыбке было явное облегчение. — Да, но только не говори нашим тренерам, — она поспешно закатала рукава свитера и сделала большой глоток. — Я пытался вспомнить, как ты обычно заказываешь. — Получилось идеально, — восхитилась Люмин, пригубив своё кофе ещё раз. Сердце Аякса переполнилось гордостью, а его улыбка стала шире от её одобрения. И в этот момент он наконец нашёл в себе силы продолжить.       Чайльд провёл рукой по взъерошенным вихрам и начал:       Её янтарные глаза снова устремились на него, и в них читалось ожидание. — Аякс… — Нет, нет. Я не должен был кричать на тебя. Как бы сильно я ни уставал или злился, это неправильно, — глубоко вздохнул он и осторожно взял её за руку, перевернув ладонь, чтобы провести пальцем по её линиям. Сколько раз он проделывал это простое движение? Сколько раз изучал эти извилистые дорожки, пока не запомнил их, как свои собственные? — Я хочу, чтобы ты знала: это абсолютно не твоя вина.       Гул переполненного кафетерия не смог заглушить повисшую тишину между ними, пока Люмин обдумывала его слова. Затем она сделала ещё один глоток, чмокнула губами и сказала: — Это впервые.       Он нахмурился, явно не понимая, о чём она. — Что я извиняюсь? — Ты признаешь, что устал. — Хах, дай мне не выспаться — и я превращаюсь в бомбу замедленного действия, — пробормотал он, отводя взгляд и продолжая водить пальцем по её ладони. — А маме говорил, что не нуждаешься в присмотре. — У неё и без меня забот хватает, — он наблюдал, как она ставит кофе, выдёргивает ладонь и снова принимается стучать по клавиатуре, оставив его в неопределённости. Стараясь не показать, как это его задело, он откинулся на спинку стула и вытянул ноги. Признавать свои ошибки, особенно связанные с характером, ему всегда было нелегко, но молчание Люмин переносить было ещё тяжелее. Поэтому, когда она так и не заговорила, он снова прочистил горло. — Ну так… — Ну так? — Мои извинения приняты? — Хм-м… — Люмин нарочито задумалась ещё на мгновение, прикусив губу, чтобы скрыть улыбку, но безуспешно. — Приняты.       Облегчение нахлынуло на него, словно наводнение. — Слава богам, — искренне выдохнул он. Хоть эту ссору залечить было легче, чем шрамы прошлого сезона. А его партнёрша в это время неловко ёрзала на стуле, пряча пальцы в рукава свитера. — Я тоже не должна была давить на тебя, — тихо сказала она, прижав щёку к колену. — Нас обоих достаёт критика, да? — Похоже, — тихо согласился он, проводя рукой по её спине. — Мне жаль, Лю, честно. — Знаю, — выдохнула она. — Мне тоже жаль.       Ещё одна напряжённая пауза повисла между ними. Люмин не сдвинулась ни на миллиметр, а пальцы замерли над клавиатурой. Чайльд сморщил нос, думая, не забыл ли он что-то сказать.       Когда молчание стало совсем невыносимым, он откашлялся. — Ты ела?       Люмин кивнула в сторону пустой тарелки. — Съела бублик. — Протеиновый? — …Я не очень хотела есть, к тому же мне нужно дописать работу… — Ах-ах, — он тут же поднялся. — Сначала тренировки, потом учеба. Тебе нужна нормальная еда, а не один кофе.       Его партнерша закатила глаза, но уголки губ дрогнули вверх — хороший знак, как он надеялся. Молча отсалютовав, он развернулся, чтобы раздобыть им что-нибудь полезнее кофе и бублика.       Взяв две тарелки, он разложил на них яичницу с беконом. Всё прошло лучше, чем он ожидал. Часть его боялась, что она снова перестанет с ним говорить на полгода, ограничившись поздравлением с днём рождения — тем самым сообщением, которое он часами перечитывал, не решаясь ответить. Снова сморщив нос, он схватил бутылку воды и миску фруктов. Может, он тоже немного драматизирует.       Ни один из них не умел извиняться — слишком упрямые оба. Но обычно эти извинения адресовались другим, а не друг другу. Просто потому, что раньше они почти не ссорились.       По крайней мере, раньше редко.       В детстве они никогда не ссорились — были слишком заняты друг другом. Его мать часто говорила родителям Люмин, что они созданы друг для друга, и он верил в это всю жизнь, даже когда становилось трудно. Он знал свою партнершу как себя. Знал, что её пугает и от чего она радуется. Чем любит хвастаться — от мастерства на льду до академических успехов. Она гордилась даже своим сарказмом, который выручал в любой ситуации. И знал, что она скрывает: ранимость, стеснительность и шаткую уверенность.       Их близость была причиной, по которой он так отчаянно боялся подвести её снова. Он отказывался быть тем, из-за кого она плачет — после того, как она пожертвовала полжизни, чтобы тренироваться в его родной стране.       Всё, что он делал, было для неё. Кроме хоккея. Это принадлежало только ему.       Он поставил тарелки между ними и плюхнулся обратно в кресло рядом с ней. — Ешь, — приказал он, убедившись, что она услышала.       Люмин не оторвалась от ноутбука, просматривая документ. Он нахмурился, покачал головой и, взяв вилку, поднёс к её губам ломтик бекона. Она тихо фыркнула, но позволила себя отвлечь, чтобы открыть рот и откусить кусочек. — Доброе утро, сони! — голос Венти привлёк его внимание, пока хореограф пробирался сквозь толпу, а за ним, неспешно минуя участников, шёл Чжун Ли.       Чайльд вяло помахал рукой и потом уже принялся за свою еду. — Выглядишь так, будто наконец выспался, — заметил тренер, занимая место рядом с ними. Венти устроился слева. — Ага, — промычал он с полным ртом. — Сегодня я огонь. — Хорошо. Это ещё один адский день, — печально известный планшет появился на столе, и оба фигуриста синхронно застонали. Чжун Ли не обратил на это внимания, достал ручку и ткнул ею в расписание. — Разминка в десять, потом обед. Затем произвольный танец. На этот раз вы будете шестыми. — Перед этим я хочу ещё раз отработать новую поддержку в танцевальном зале, — перебил его Венти, воруя бекон с тарелки Люмин. Её взгляд обещал расправу, но хореограф был настолько погружён в свои мысли, что не обратил на это внимания. — Ну, знаешь, ту, где ты обвиваешь ногами его голову… — Поверь мне, Вэн, — перебила Люмин, щёки слегка порозовели. — Мы знаем, о какой поддержке ты говоришь. — Просто уточняю! А вечером организаторы устраивают гала-ужин, и я хочу, чтобы мы постарались присутствовать. А потом к девяти часам ложимся спать.       Его партнёрша медленно, преувеличенно вздохнула, бросив на него унылый взгляд. Но где-то в глубине медовых глаз он уловил искорку. — Каждый день… — простонала она. — …Расписан по секундам, — закончил он, отодвигая тарелку, и хлопнул в ладоши. — Ну что, поехали!

***

      Разминка прошла на удивление хорошо — особенно по сравнению с прошлой. Он потратил всё утро, пытаясь рассмешить Люмин, вернуть ей хоть каплю спокойствия перед выступлением. К счастью, Синьора не маячила поблизости — одно её присутствие выбивало партнёршу из колеи.       Они провели на льду больше времени, чем планировали, растягивая мышцы и оттачивая элементы, снова и снова вживаясь в ритм своего танца. Чайльд убеждал себя, что это просто очередная тренировка, когда его ладонь скользила по её обнажённой спине. Разве что десятки соперников следили за каждым их движением, а впереди ждала очередная порция жёсткой критики.       Затем они перешли в танцевальный зал отрабатывать поддержку, которая беспокоила Венти. Они начали репетировать её всего две недели назад, внеся коррективы в уже отточенную программу. Этот элемент был сложнее всего, что приходило в голову мадам Пинг, и... интимнее всего, что он видел в фигурном катании. На полу было легче — не нужно было следить за последовательностью шагов. Но на льду Люмин будет кататься задом наперёд, а ему придётся поднять её за талию, перевернуть и раскрутить, чтобы она обхватила ногами его шею. Одно неверное движение — и лезвие конька могло оказаться у него в лице.       Но Венти был прав: поддержка добавила их танцу романтики и страсти, да и никто больше не решался на такое. Вот только, когда её бёдра сжимали его голову, пусть всего на пять напряжённых секунд, по телу разливался странный, навязчивый жар.       После тренировки они отправились на обед, и её снова начало трясти. По крайней мере, сегодня Люмин успела проглотить половину сэндвича, прежде чем тревога пересилила голод. Чайльд не проронил ни слова, просто переплёл пальцы с её дрожащими, стараясь успокоить хотя бы так. Она слабо сжала его руку в ответ, медленно выдыхая через сжатые губы.       Потом они вернулись на лёд. Он отпустил её, только чтобы надеть коньки, а потом присел завязать её шнурки, когда её пальцы отказались слушаться. В конце концов, к её тревожности он привык за годы, хотя до сих пор не понимал, куда исчезала её уверенность перед выходом на лёд. Она была невероятной — талантливой, волевой, безупречной как на льду, так и за его пределами.       Если бы только она могла видеть себя такой, какой видел он её, она смогла бы вернуть себе часть этой уверенности.       Пара перед ними начала свой произвольный танец под торопливую, хаотичную музыку. Рядом Люмин заметно занервничала, дрожа, словно оказалась на ледяном ветру. Когда он повернулся к ней, в голову пришла идея. — Люми. — Я не могу это контролировать, — прошипела она, сжимая кулаки. Тремор не прекращался.       Чайльд молча покачал головой, крепко повернув её лицо к себе — пусть сейчас в её мире существует только он. — Помнишь, что говорила Лиза?       Вопрос застал её врасплох. Беспокойство сменилось вспышкой раздражения. — Сейчас не время напоминать мне смотреть на тебя, как на нефритовую посылку. — Нет, дурочка, — закатил он глаза. Иногда она цеплялась за самые странные детали их разговоров. — Иди сюда, — прорычал он, крепко прижимая её к себе.       Резким движением он притянул её, обхватив хрупкое тело широкими объятиями. Люмин аахнула, но уже через мгновение её руки обвили его торс, а дрожащие пальцы впились в спину. Знакомый аромат полевых цветов окутал его, неся успокоение, а учащённый стук её сердца отдавался в его груди.       И тогда, медленно, очень медленно, дрожь прекратилась. Она растворилась в его объятиях, прижав холодный нос к его шее. Чайльд сдерживал улыбку, просто радуясь, что по-прежнему может её успокоить. Его пальцы скользнули вверх по спине, и она снова вздрогнула — но теперь совсем по другой причине.       Их дыхание синхронизировалось, как и сердцебиение, мысли, движения. То самое, о чём говорила Лиза: как объятия могут соединить пару. То самое, о чём он мечтал с тех пор, как Люмин вернулась из Мондштадта. Ему нравилось это чувство — когда они становились единым целым, могли думать и дышать в унисон, готовые встретить любые испытания.       Отпускать её не хотелось, но когда музыка соперников стихла, он понял — время вышло. Медленно, с неохотой он разомкнул объятия, но не отошёл ни на шаг. — Лучше? — спросил он, касаясь её щеки.       В ответ её улыбка вспыхнула, сияя ярче солнца. — Намного.       Диктор объявил их выход, и на этот раз они ступили на лёд без тени вчерашней неуверенности. Чайльд разжал кулаки, глубоко вдохнув, не сводя глаз с партнёрши, пока они скользили к центру. Медовые глаза встретились с его ледяной синевой — она гордо подняла подбородок, и во взгляде читались уверенность и решимость. «Это моя девочка», — промелькнуло у него в голове, и кривая улыбка тронула его губы.       Даже на расстоянии они понимали друг друга без слов. Едва уловимая улыбка напоминала ему не торопиться. Лёгким движением плеч он напомнил ей, чтобы она блистала. Они знали своё дело. Знали, как преподнести этот номер безупречно.       И вот началось.       Резкие аккорды струнных погрузили их в пучину страстей: ревнивый любовник, обвиняющий возлюбленную в измене. Их движения слились в едином ритме, плавные, как сам лёд, и при первой поддержке Люмин без тени страха бросилась в его руки. Он ловко поймал её, закружив в стремительном вращении. Уже сейчас всё шло лучше, чем накануне — его ладонь легко легла на её бедро, когда он использовал импульс, чтобы поднять её над головой.       Их взгляды снова встретились, но это были уже не Чайльд и Люмин. Теперь они полностью перевоплотились в своих персонажей — яростный спор между ревностью и страстью отражался в каждом их движении, как того требовала музыка. Гневные, отчаянные слова песни проникали в самое нутро, пока он опускал её, и они начали серию стремительных шагов. Бурлящая энергия музыки, где смешались духовые и струнные, требовала большего, ещё большего...       Они сошлись в центре льда, его руки скользнули по её плечам точно так, как учила Лиза. Он использовал ярость музыки, чтобы играть роль властного любовника — грубо направлял её, будто его персонаж лепил свою возлюбленную по своему образцу. Но Чайльд наслаждался каждым её вздохом, каждым прикосновением к её коже, проводя руками всё ниже по обнажённой талии.       Резкий поворот — и они ринулись в серию твиззлов, лица напряжённые от концентрации. Им так и не удалось идеально синхронизировать движения ни с музыкой, ни друг с другом. Но, возможно, это уже не имело значения. Когда музыка достигла кульминации, он резко опустил руки по швам, едва заметив удивлённые взгляды судей, следящих за каждым их движением. Он не мог, не хотел позволить себе отвлечься на их реакцию.       Впереди ждала та самая поддержка...       Он твёрдо решил не допустить, чтобы лезвие конька ударило его по лицу, и начал тихо напевать слова песни, чтобы не сбиться с ритма. Когда он проходил поворот, то заметил, как Люмин насмешливо блеснула глазами — её позабавило его фальшивое пение.       А затем она упала в его объятия, и он поймал её. Ловкий рывок, и вот он поднял её, разворачивает, позволяя стройным ногам обвить свою шею. Первая победа — лезвия не задели лицо! Хоть это уже достижение! Сердце ёкнуло, когда её пальцы вплелись в его рыжие вихры — так страстно, будто это были объятия влюблённых.       Его бешено колотящееся сердце на миг замерло, когда эта мимолётная близость прервалась, а её тело, гибкое, как вода, соскользнуло сквозь его пальцы, плавно опускаясь всё дальше вниз, вниз и вниз. Дыхание вернулось только с звонким скрежетом коньков о лёд: половина пройдена.       Он жадно глотнул воздух, пока музыка из стремительной порывистости перетекала в нежную балладу о любви. Двое влюблённых, нашедших друг друга сквозь все испытания — такова была суть этой песни. Как же это подходило им, особенно после всего, что они с Люмин пережили.       Неосознанно продолжая напевать, он чувствовал, как пальцы скользят по её обнажённой коже, вызывая мурашки. Следующий подъём — мышцы напряглись, удерживая её на весу, пока она сияла в лучах прожекторов, раскинув руки будто в молитве. Но теперь эти движения стали естественными, почти не требующими мыслей. Просто танец. Просто они.       Возможно, сон действительно помог. Ему сосредоточиться на своих шагах и движениях. Но он больше верил, что это из-за объятий. Впервые за месяцы он испытывал не напряжение, а упоение от каждого движения. Впервые за долгие месяцы он испытывал удовольствие.       Наступила кульминация, и он, не сдерживая улыбки, подхватил Люмин, подбрасывая её в воздух. В самый пик музыки он крепко обхватил, закружив в последнем вращении. Радость и облегчение накрыло его, когда они безупречно завершили вращение и Чайльд опустил её на лёд в такт последней ноте.       Они стояли, тяжело дыша, мышцы горели, прижался лбом к её лбу, носом слегка касаясь её кожи. Её дыхание щекотало его лицо, его любимый аромат полевых цветов и ветер успокаивал бешеный ритм сердца. Он не хотел отпускать, и они медленно, неохотно распутывали объятия.       Наступила минута тишины. А затем с другого конца катка раздался взволнованный крик Венти: — Вот об этом я и говорил! — за которым последовали шипящие увещевания Чжун Ли, призывающие заставить хореографа заткнуться.       Но они уже смеялись, будто сбросили груз месяцев напряжения. Он крепко переплёл пальцы с её тёплыми ладонями. — Лучший прокат за всё время, — шёпотом прошептал на ухо, и её тело дрогнуло. — Правда лучший, — она подняла на него широко раскрытые медово-золотистыми глаза, и его сердце ёкнуло при виде её мягкой улыбки. — Спасибо тебе.       Он поднял бровь. — За что? За то, что выспался?       Ей потребовалось время, пока они не добрались до выхода с катка, чтобы подобрать слова. — За то, что был моей опорой.       И в одно мгновение всё изменилось.       Ему показалось, что стрела купидона пронзила его сердце, оставшись там навсегда. Все барьеры, которые он так старательно возводил вокруг себя, рухнули, и только она могла бы собрать их воедино. Она всегда была его солнцем. Но лишь сейчас до него дошло, почему именно она одна играла эту роль в его жизни, никогда не доходило до него до сих пор. Почему он никогда не искал никого другого.       Потому что она всегда будет на первом месте.       Потому что не было никого, кто наполнял бы каждую его мысль, каждую его мечту. Никто не понимал этого огня в его груди, этой неукротимой энергии, с которой он шёл по жизни. Никто больше не призывал его стать лучше — ни в карьере, ни в остроумных замечаниях, ни даже в тех ужасных шутках, что он отпускал. Потому что никто не мог светить для него так, как она. Даже если бы он держал солнце в своих обожжённых ладонях.       Была только она. Всегда она.       Он ещё не успел понять, что значат эти новые чувства, как вдруг заметил, как кровь отхлынула от её щёк и губ, сменившись нездоровым зеленоватым оттенком. Её лоб нахмурился, когда она опустилась на одно колено, судорожно пытаясь развязать шнурки коньков. — Лю… — Мне просто нужно снять коньки, — прошипела она, но в голосе не было злости. Чем отчаяннее она дёргала за шнурки, тем хуже выглядела.       Чайльд мгновенно оказался рядом, ловко ослабляя шнуровку, пока она прикрывала рот ладонью. Не успел он снять второй конёк, как она вскочила на ноги и, едва не сбив тренеров, рванула к туалету. Их радостные улыбки сменились шоком, и все взгляды разом устремились на него. Он лишь обменялся понимающим взглядом с Чжун Ли, стянул свои коньки и швырнул их в сумку.       Натянув кроссовки, он схватил её блестящие туфли и бросился следом. Сколько раз он делал это за их тринадцатилетнюю карьеру? Шесть или семь, не меньше. И обычно — после удачного проката, а не провального. Но сейчас облегчение накатывало на неё с такой силой, что тело отказывалось удерживать что-либо внутри.       Чайльд распахнул дверь туалета как раз в тот момент, когда Люмин склонилась над унитазом, избавляясь от скудного завтрака и обеда. Он вздохнул, уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке, и он присел рядом с ней в кабинке. — Уйди, — хрипло бросила она, вцепившись в ободок унитаза. Капли пота выступили на её лбу. — Дай мне свои волосы, — проигнорировал он её слабые попытки оттолкнуть его. В упрямстве он всегда был чемпионом. — Аякс. — Я не оставлю тебя, — тихо сказал он, продолжая водить ладонью по её спине, пока её тело снова не содрогнулось от нового приступа тошноты. — Дай волосы.       Люмин простонала, но всё же откинула длинные пряди назад. Он ловко собрал их и придержал шелковистые светлые волосы, как раз когда ей снова стало плохо.       Братья и сёстры научили его терпению. Сколько ночей он провёл рядом с Тоней и Антоном, когда те жаловались на боль в животе, не желая будить родителей. Даже Тевкр теперь бежал к нему первому, если что-то болело — хотя в сезон мать просила детей не тревожить Чайльда, чтобы он мог высыпаться.       Её тело дрожало, как лист на ветру, а адреналин от выступления и приступ тошноты бушевали в ней. Он продолжал водить тёплой ладонью по её спине, пока её не начало рвать желчью — когда в желудке уже ничего не осталось. — Фух… — наконец выдохнула она, вытирая покрывшийся лоб. — Это был кофе.       Чайлд сморщил нос и потянулся, нажимая кнопку смыва. — Могла бы и не делиться подробностями.       Её золотистый взгляд пригвоздил его. — Сам остался. — Я всегда буду оставаться, — негромко ответил он, и та невидимая стрела, что она выпустила ему в грудь своей ослепительной улыбкой и безупречными словами, вонзилась ещё глубже в его трепещущее сердце. — Ты не сможешь от меня избавиться, даже если попытаешься.       Наступила пауза. Затем она плюхнулась на пол, обхватив колени, и пробормотала: — Пожалуй, есть люди и похуже, с которыми можно оказаться запертой.       Его лицо вспыхнуло широкой улыбкой, которую он даже не пытался сдержать. — Приму это как комплимент, — подколол он, надевая на неё кроссовки, пока она дрожала, как осиновый лист. — Так что случилось? — Думаю, это было просто… облегчение. — От хорошего выступления? — девушка рядом с ним задумалась. — От этого… и не только. — А что ещё?       Она замолчала, надолго задержав на нём взгляд. И в тот самый момент, когда он уже ждал ответа, она резко отвернулась и снова склонилась над унитазом. Чайльд сквозь зубы выругался, мгновенно схватив её волосы и продолжая проводить ладонью по её спине, пока её снова выворачивало наизнанку.       Когда наконец всё закончилось, она слабо подняла большой палец. Он вздохнул, подхватывая её с липкого пола туалета. Точно так же, как его младшие братья и сёстры в детстве, она вцепилась в него ногами и руками, позволив вынести себя из кабинки. Сначала он подвёл её к раковине, намочил бумажное полотенце и аккуратно протёр её лицо.       Даже сейчас — бледная, потная, с растрёпанными волосами — она сияла, как полярная звезда. Та самая метафорическая стрела снова дрогнула в его груди, угрожая разорвать сердце на части, а её слабая, но прекрасная улыбка заставила его желудок сжаться, будто он снова стоял посреди решающего хоккейного матча или идеального выхода на лёд. Глухой голос в голове кричал, требуя осознать, что это значит, но он не мог — или не хотел — понять.       Убедившись, что с ней теперь всё более-менее в порядке, он снова раскрыл объятия. Она без слов забралась в них. — Как ты умудрилась стать тяжелее после того, как всё из себя выдавила? — пошутил он, за что немедленно получил подзатыльник и сдавленный смешок. Но этого было достаточно.       Чжун Ли и Венти уже ждали их у судей, те как раз дописывали оценки за их программу. Оба тренера выглядели куда бодрее, чем накануне. Хороший знак, подумал он. Он усадил Люмин рядом, пока судьи пересматривали запись их выступления.       Наконец одна из судей подняла взгляд, задумчиво постукивая ручкой по губам. — Первая поддержка была неидеальна, — указала она на его руки, лежащие на бедре Люмин. — Но в целом выступление мне понравилось! Намного лучше, чем вчера. — И вы оба выложились на все сто! — подхватил второй судья. — Между вами буквально проскакивали искры. Так много… — Химии? — подсказала первая, поправляя очки. — Именно! В целом, отличная работа. С моей стороны твёрдая четвёрка с плюсом. — Я присоединяюсь, — добавил третий. — Если отшлифуете программу, это уровень призёров.       У него в животе всё перевернулось, а у Люмин перехватило дыхание. — Золотой медали? — Если доведёте до блеска, — судья на секунду замялась, затем улыбнулась, и её выражение лица совпало с коллегами. — Тогда да. У вас есть все шансы.       Чайльд не смог сдержать улыбку. Люмин ответила ему тем же, а затем внезапно обвила его руками, прижавшись так близко, что сердце его кувыркнулось. И хотя она делала это сотни раз — сейчас это было иначе.       Как будто между ними пробежала искра, готовая разгореться в пламя.