Праздник

      Резкий свист прорезал звенящую тишину катка, заставив хоккеистов синхронно замереть. Чайльд оторвался от шайбы, балансировавшей его клюшки, и нахмурился, заметив, как Царица бесшумно скользнула обратно в тень у бортика. Лишь ее белые волосы на мгновение холодно вспыхнули под лампами, а за ней хвостом последовал Пьеро, оставив Капитано разбираться с непонимающими игроками. — Повезло вам, — раздался голос мужчины постарше, который снимал шлем и поправлял тёмный хвост волос. — Царица довольна тренировкой и отпускает вас пораньше на праздники, — Чайльд с трудом сдержал усмешку. Уйти на пятнадцать минут раньше — сложно назвать подарком, но дарёной свободе он, как всегда, был только рад. — Мы с ней рады, что в наших играх наконец проступила синергия. — Самое время, — буркнул Скарамучча, бросив на Капитано сердитый взгляд и направившись к выходу. — С опозданием на несколько месяцев, — сухо согласилась Арлекино. Ее голос звучал как скрежет ногтей по стеклу.       Чайльд лишь закатил глаза, привыкнув к их вечному высокомерию. Однако по-прежнему его цеплял противный, скрипучий голос второго Предвестника. — Интересно, чья это вина? — с ехидцей процедил Дотторе, нарочито задев его больное плечо локтем после сегодняшней жёсткой тренировки.       Чайльд знал, что лезть в драку со старшим по званию — глупая затея, особенно учитывая положение Дотторе в иерархии команды. Единственным утешением стало то, что Скара и Арли сразу услышали это и перестали улыбаться. Должно быть, неприятно, когда тот, кого ты ненавидишь пуще новичка, вторгается в твоё «веселье».       Если Капитано что и увидел, то не подал виду, видимо, решив, что разберутся сами. — Не забывайте, что сразу после праздников — ключевой матч с «Драконами» из Ли Юэ. Никакой расслабленности на льду. — Это тонкий намёк не объедаться за праздничным столом? — уточнил Скарамучча. — Да. — Вы все неисправимы, — с фальшивым укором вздохнул Чайльд, за что и был вознаграждён лёгкой улыбкой Первого Предвестника.       Приглушённый гул смеха взметнулся к самым балкам потолка, когда команда потянулась к выходу. Речь тут же зашла о планах: кто-то собирался в тёплые края Тейвата, другие мечтали наконец закончить с покупками. Чайльд не стал вставляться в разговоры, держась позади всех. Хоть он и поддерживал вежливость с некоторыми коллегами, по-настоящему узнать их не успел, разрываясь между двумя жизнями круглый год. Да и праздничных планов у него не было. Разве что две дополнительные тренировки по фигурному катанию перед отъездом его партнёрши в Мондштадт. И отец непременно нагрузит его делами, которые нельзя отложить. Что ж.       Хоть поспит наконец подольше. Просыпаться в семь было несравнимо легче, чем врываться в новый день ещё затемно, когда солнце только-только начинает золотить верхушки заснеженных елей. На губах у него дрогнул лёгкий, почти невесомый след улыбки при мысли о предстоящих днях безраздельного покоя — последней передышке перед двумя месяцами адской гонки до Двенадцатого Тейвата.       Уже у выхода с катка он услышал тихое, язвительное посмеивание Дотторе. Оборачиваясь, Чайльд увидел, как Предвестник подошёл к аккуратной стопке шайб и поддел её носком конька. Горка шайб с грохотом разлетелась по льду, словно стая испуганных тараканов. — Ну и беспорядок ты устроил, новичок, — с притворным участием поинтересовался Дотторе, небрежно проходя мимо. — Как непрофессионально.              Гнев вскипел в крови, и Чайльд стиснул зубы. — Нога-то ещё заживает, да? — сквозь зубы прошипел он, так сжимая клюшку, что пальцы побелели. — Как бы кто-то случайно не сломал её снова.       Багровые глаза Дотторе на миг расширились от изумления, а затем он громко крикнул: — Капитано! Твоя шавка совсем озверела! — Только если её спровоцировать, — раздался невозмутимый голос капитана, невозмутимо прислонившегося к борту. — Тарталья, прибери всё перед душем. — Но… — Без «но». Уборка — обязанность новичка, — Первый Предвестник крепко схватил всё ещё ухмыляющегося Дотторе за шиворот и практически потащил его со льда. — Из-за своего «напряжённого графика» ты почти весь сезон отлынивал от этой работы. Один раз тебя не убьёт.       Чайльд подавил стон. Капитано не ошибался, но от этого не становилось легче. С досадливым вздохом он поставил шлем на скамейку и вернулся на лёд, ловко подбирая раскиданные шайбы клюшкой одним движением. Вдалеке донёсся мягкий приветственный голос Капитано, обращённый к кому-то, но Чайльд был слишком поглощён своим раздражением, чтобы обратить внимание. Он погрузился в ритм скольжения — здесь, на льду, его тело двигалось с той грациозной, невесомой лёгкостью, которой ему так не хватало на твёрдой земле.       Когда-то, в шутку, он сказал матери, что мечтает кататься на коньках везде и всюду. Она лишь рассмеялась, ласково потрепала его по голове и сказала, что у него всё получится, если очень захотеть. Возможно, тогда он был ещё слишком мал, чтобы понять, что это не всегда работает.       Стряхнув навязчивые мысли, он пригладил спутанные от шлема волосы, стараясь переключиться на праздничные хлопоты. Ему, как и некоторым другим, ещё предстояло докупить подарки: новые игрушки для младшего брата Тевкра, годовую подписку в книжный для жадного до знаний Антона и подарочную карту в бутик для следящей за модой Тони. Со старшими братьями было сложнее, но он что-нибудь придумает. — Ну и как ты умудрился в дворники записаться?       Этот голос он узнал бы из миллиона. — Люми! — Чайльд вздрогнул и резко поднял голову, и рот сам собой растянулся в широкой, неловкой улыбке при виде неё. Охапка шайб, которую он пять минут терпеливо собирал, выскользнула из рук и с глухим стуком вновь рассыпалась по льду. — Ты как тут оказалась?       Его партнёрша небрежно облокотилась о стойку ворот, снова надев свои леггинсы и его майку! Боги, как же ей идёт его футболка.       Она едва приподняла бровь, тщетно пытаясь спрятать довольную ухмылку. — Пар нет. Скучно стало.       У него сжалось сердце от этого простого признания. — И ты пришла сюда? — А что, нельзя? — Нет… я имею в виду… Да, конечно, можно! — — выпалил он, и он всё ещё не мог оторвать от неё взгляд. В груди взметнулся рой бабочек, а в голове стучал один лишь бессвязный восторженный ритм: «Люми! Люми! Люми!» — Можешь приходить хоть каждый день, если захочешь! — Уверена, твои товарищи по команде придут от этой идеи в полный восторг, — искренне рассмеялась Люмин, и её улыбка сияла ярче всех прожекторов арены. — Мне всё равно, — пожал он плечами. В конце концов, Арлекино то и дело приводила с собой Коломбину, да и партнёрша Капитано порой заходила. — Пусть привыкают. — Ты так и не ответил на мой вопрос, — напомнила подруга, и Чайльд моргнул, с трудом сглотнув внезапно пересохшее горло. — Извини, я просто ещё не отошёл от шока, что моя партнёрша по фигурному катанию, якобы терпеть не могущая хоккей, внезапно здесь объявилась. О чём ты спрашивала? — Как тебя заставили убирать? — А, это, — смущённо почесал он затылок, заворожённо глядя, как она скользит на коньках к нему. Она принесла коньки. Значит, это не спонтанный визит от скуки — она планировала. Сердце ёкнуло с новой силой, посылая прилив тепла к щекам, но он изо всех сил старался выглядеть спокойным. — Понимаешь, когда тебе делают поблажки из-за графика, команда ловит любой повод, чтобы свалить на тебя всю чёрную работу. — Мерзко с их стороны, — с лёгким неодобрением произнесла Люмин, заложив руки за спину. Аякс на её слова лишь пожал плечами. — Такова судьба новичка. Когда появится следующий, я сам присоединюсь к всеобщему «воспитанию», — Чайльд попытался небрежно опереться на клюшку, желая выглядеть как можно более крутым и невозмутимым, но клюшка поскользнулся по льду, и он едва не шлёпнулся.       Ну что за идиот. Это же всего лишь Люми. Его партнёрша. Это же всего лишь Люми. Его партнёрша. Его лучшая подруга. Девушка, в которую он, вероятно точно влюблён с первого дня их знакомства. Вот он — идиот! — Хм, — задумчиво и мелодично протянула его партнёрша, начиная медленно, плавно выписывать круги по катку. Она двигалась с неземной, непривычной для этих суровых стен грацией, а звонкий, чистый звук её коньков был самой родной мелодией для его слуха. Он не отрывал от неё взгляда ни на мгновение, пытаясь навсегда врезать в память её образ здесь и сейчас.       Затем она внезапно оборвала свой круг и стремительно подкатила к нему в центр, словно по незримому сигналу, вот-вот готовому призвать их к танцу на льду. Воздух вокруг смешался с запахом её духов — лёгким, как полевые цветы. Аромат был невинным и сладким, точно первый весенний бутон. Казалось, Люмин сумела поймать в крохотный флакон сам дух пробуждающейся природы. Чайльд сглотнул, но ком в горле не исчез, а глухое, учащённое сердцебиение глухо отдавалось в висках, пока Люмин с неподдельным интересом разглядывала его.       Боги, нужно собраться. Он же видел её всего несколько часов назад; они ужинали у неё в доме и наспех прибирали её вечный бардак перед приездом брата. Но что-то в том, что она пришла сюда сама, по своей воле, заставляло его внутренне ликовать, словно мальчишку, впервые удостоившегося внимания девочки своей мечты.       И это ликование лишь нарастало, когда она протянула руку и твердо обхватила его хоккейную клюшку, сжав древко своими тонкими пальцами. Он даже вздрогнул от неожиданности, будто это прикосновение обожгло его кожу.       А затем её золотые глаза властно столкнулись с его синевой. — Что? — Я… просто не ожидал, что ты так запросто возьмёшь её в руки, — негромко проговорил он, почти затаив дыхание.       Улыбка на её мягких губах лишь расплылась шире, даже когда она закатила глаза. — Это всего лишь клюшка. — Ошибаешься, милая. Это моё продолжение на льду, — низко промурлыкал он, а затем тут же сглотнул. Почти неосознанно Чайльд провёл пальцами по её руке, и от этого мимолётного касания по всему телу пробежала электрическая дрожь. Люмин лишь наклонила голову, когда он сам не заметил, как приблизился на пару дюймов. — Чтобы она идеально подходила именно мне, нужно учесть миллион деталей. Размер рукояти, изгиб крюка, даже то, как ложится намотка.       Он не был уверен, что именно вызвало у Люмин такую реакцию, но её щёки явственно порозовели. Помедлив, она глубоко выдохнула. — Ты преувеличиваешь. — Вовсе нет! — искренне рассмеялся Чайльд. — Всё это невероятно важно.       Люмин взяла хоккейную клюшку в обе руки и лёгким, но настойчивым движением потянула на себя. Он издал преувеличенно жалобный стон, но отпустил. Любопытство гнало его: что же она задумала? И, следя за её изящной фигурой, Чайльд подметил, как сосредоточенно и почти с благоговением она осваивала непривычный снаряд. — Так это не просто суеверие? — спросила она, осторожно покачивая клюшку в своих ладонях. На что он нахмурился. — Я категорически запрещаю тебе общаться с Андреем. — Эй! — Отчасти — да, суеверие, — смягчился он. — Но у меня есть лишь один настоящий талисман удачи.       Она снова склонила голову. — И что это? — Не могу тебе сказать, иначе удача убежит, — игриво поддразнил Чайльд, уперев руки в бока, и Люмин с преувеличенным недовольством вздохнула. — А ещё важность хоккейной клюшки заключается в том, как она становится частью меня во время игры. — Но я уже видела, как ты в пылу матча ломал клюшку пополам. — И каждый раз это сокрушительно ранит мою душу, — Чайльд театрально схватился за грудь, закрыв глаза и откинув голову, изображая смертельную обиду.       Люмин снова закатила глаза и игриво толкнула его в грудь. — Ну ты и драматизм, — не выдержав, фыркнула она, качая головой, и скользнула дальше.       Его собственный смех постепенно стих, когда она остановилась перед заброшенной шайбой на льду, сосредоточенно прицеливаясь крюком. Он с нескрываемым интересом наблюдал, как хмурится его партнёрша по танцам, корректируя стойку. Затем она неловко занесла клюшку высоко над головой — гораздо выше, чем разрешил бы любой судья. Резкий, порывистый замах, и, к его изумлению, лезвие всё же ударило по шайбе, отправив её в полёт…       Прямо мимо ворот. — Отличный удар. — Заткнись, — сразу проворчала Люмин, смешно надув нижнюю губу. Но он и не думал сдаваться, и его ухмылка только растянулась до ушей. — А теперь марш на скамейку штрафников — за высоко поднятую клюшку. — Что?! — Лю, это же не клюшка для гольфа, — не унимался Чайльд, вплотную подкатившись к ней.       Досада, вспыхнувшая на её милом лице, лишь подлила масла в огонь его веселья. — А как ты тогда бы сделал? — Гораздо лучше, чем то, что ты сделала. — Аякс! — Что? — его смех радостно слился с её задорным хихиканьем. — Я просто честен до беспощадности.       Люмин с пафосом ахнула, блестяще парируя его театральность. — Это грубо, — захныкала она, ничуть не отличаясь от его маленьких сестрёнок, и ткнула его пальцем в грудь.       Он лишь ехидно приподнял бровь. — Разве?       Не дав партнёрше обрушить на него шквал новых обвинений, Чайльд ловко заехал за её спину и с лёгкостью обнял её миниатюрную фигурку, утопающую в его огромном свитере. Он бережно обхватил её руки, державшие хоккейную клюшку, отчего Люмин сразу напряглась. Её плечи словно одеревенели, пока он аккуратно поправлял хватку. Ему и самому пришлось подавить волну возбуждения, накатившую с новой силой.       «Дыши», — умолял он себя. Это всего лишь Люмин. Они бывали куда ближе и касались друг друга куда чаще и откровеннее, чем сейчас. — Держи здесь… и вот здесь, — тихо, почти шёпотом приказал он, направляя её руки чуть ниже по древку. — Так у тебя будет нужная опора и сила для удара. Теперь прицелься в шайбу… Лю? Ты меня слышишь? — А-ага, — прощебетала Люмин. — Хорошая девочка. Убедись, что линия удара свободна — а она свободна, ведь вратаря-то и нет, — сердце у Чайльда колотилось, словно пытаясь вырваться из груди. Он медленно убрал руки, давая ей больше контроля, и лишь положил их ей на талию сверху. От этого она задрожала под его прикосновениями, снова заставив его задаться вопросом. Замерзла? Решив не зацикливаться, он наклонился ближе, и его губы едва коснулись её уха, когда он прошептал: — Глубоко вдохни, сосредоточься, занеси клюшку не так высоко и…       Не дожидаясь конца инструкции, Люмин уверенно нанесла удар.       На этот раз шайба полетела идеально прямо и с глухим стуком влетела в сетку ворот. — Вот это да! — с нескрываемым удовлетворением проговорил он, и гордая теплота наполнила его целиком. — Получилось! — радостно взвизгнула Люмин и инстинктивно подняла руки, рискуя угодить ему клюшкой по голове. — Получилось! — рассмеялся Чайльд, поспешно забирая клюшку, чтобы не заработать сотрясение. Она сияла, буквально излучая счастье, ликуя от своего успеха. — А теперь попробуй повторить то же самое, но с живыми защитниками, злым вратарём и последней секундой на табло. Да, и у тебя на коньках, кстати, нет зубцов.       Его напарница опять закатила глаза, но победная улыбка так и не сошла с её лица. — Не, это невозможно. — Ну, я же как-то научился. — Да, но ты хорош во всём.       Во всём, кроме романтики. С этим у него всегда были проблемы. Да и времени на это вечно не хватало. — Повторенье — мать ученья, — светло поддразнил он, нежно взъерошив ей волосы.       На этот раз она не отстранилась. Вместо этого на её щеках вспыхнул слабый румянец, а пухлая нижняя губа едва заметно задрожала. — Покажешь ещё раз? — попросила она, снова протягивая руку за его клюшкой.       Острая, сладкая боль, будто стрела, вонзилась в грудь и впивалась всё глубже с каждым бешеным ударом сердца.       Кадык нервно дёрнулся, когда он снова встал позади неё. Даже зная, что её руки уже лежат правильно, он сознательно позволил себе снова прикрыть их своими. Люмин слегка потянула шеей, и её светлые завитки отстали от влажной кожи.       Как же просто было бы сейчас наклониться и засыпать поцелуями изгиб её шеи… Прижаться к ней с той нежностью, которую он едва сдерживал. Стоило дать волю воображению — и мысль об одном лишь поцелуе могла завести их к большим неприятностям. Но… неужели всё так плохо кончится?       Неужели поцеловать её было бы ошибкой?       Его руки инстинктивно сжались поверх её, стук сердца заглушал все мысли в голове, пока его напарница делала медленный, ровный вдох, чтобы собраться. Этот сладкий, манящий аромат полевых цветов только усиливал его одержимость ею, а глубинная потребность быть рядом становилась сильнее разума. Ему стоило только наклониться, и… — Вот это видок! — насмешливый низкий свист прорезал тишину, безжалостно вырывая его из всех предательских мыслей. Чайльд поднял голову в идеальной синхронности со своей напарницей, хотя его реакция была куда менее дружелюбной, чем её смущённая улыбка: Скара и Арли вернулись на каток. Их самодовольные ухмылки лишь усилили его раздражение. — Теперь ясно, почему ты ещё здесь, — насмешливо фыркнула Арлекино, прислонившись к бортику, точь-в-точь как недавно делала Люмин.       Разочарование постепенно сменилось гневом. — Вы не могли бы отвалить хотя бы на полчасика? — прошипел Чайльд, резко отступая от подруги. — Ты бы заскучал по нам. — Могу заверить, что нет.       Пока Чайльд препирался с Арлекино, Скарамучча, похоже, воспользовался его рассеянностью. — Как дела, Люми? — развязно спросил невысокий брюнет, небрежно засунув руки в карманы. — Верзила уж тебя не донимает?       Люмин застенчиво заправила прядь волос за ухо. — Нет, что ты. — Извини, — прошипел Чайльд, резко проскальзывая между ними. — Ты только что назвал её «Люми»?       По лицу Скары пробежала хитрая ухмылка. — Беспокоит? — Да, — это было его прозвище. Только его. — Тем лучше, — фыркнул Скара, шагнув в сторону и снова встав рядом с Люмин. Без коньков они были практически одного роста. Чайльд мог раздавить его, как букашку! И раздавит, если коротышка сделает хоть шаг в сторону его девушки. — Я живу, чтобы видеть, как ты страдаешь. — Мне уйти? — тихо спросила Люмин, вцепившись в его клюшку, как в спасательный круг. — Нет, ни в коем случае, — Чайльд снова протиснулся между Скарой и своей партнёршей, бросая на коллегу вызывающий взгляд. Ему нужно было увести этих двух подальше от Люмин. Он не мог предугадать, что они натворят или наговорят, включая разглашение его чувств. Он уставился на них обоих, не скрывая недовольства. — Кстати, у нас всё отлично. Не то чтобы вам было интересно. — Напротив, Одиннадцатый, — сладко произнесла Арлекино, поправляя рукой чёлку. — Я видела множество ваших соревнований. — Правда? — сразу оживилась Люмин, и её золотистые глаза засияли от неожиданного интереса. — И что ты думаешь?       Улыбка плутовки исчезла. Ха-ха! Вот она и попалась на одной из своей мелкой лжи. — О, э-э… На самом деле, я не очень разбираюсь в происходящем. Но мне кажется, это красиво! Поэтому я думаю, что тебе нужен другой партнёр.       Раздражение Чайльда вскипело, словно молоко на сильном огне, и он бросился на двух Предвестников. Суровая реальность быстро напомнила о себе: их было двое, а он не привык драться на коньках без экипировки и без намерения покалечить противника. Скара ловко схватил его за руки и с болезненным нажимом завёл за спину, а Арли туго обхватила его шею своей рукой. Хуже всего было то, что его напарница тихонько смеялась и недоверчиво качала головой. Предательница. С ней он ещё разберётся. — Оставьте мальчика в покое, — прогремел по залу низкий голос Капитано. Арлекино и Скарамучча мгновенно встали по стойке «смирно». Чайльд с облегчением вдохнул холодный воздух, когда их хватка ослабла, и поморщился от слова «мальчик», словно его ударили по лицу. — Он талантлив. — Очень талантлив! — гордо поддержала его партнёрша, цепко обвивая его бицепс своей рукой. От этого простого прикосновения его лицо грозило вспыхнуть. Боги, почему он сегодня так теряет контроль над собой? Люмин вызывающе подняла подбородок. — В конце концов, я не вижу, чтобы кто-то из вас совмещал на льду две разные карьеры и две совершенно разные пары коньков. Сомневаюсь, что вы вообще справились бы с зубцом.       Тишина заполнила зал. — Задела, — наконец сказал Скарамуш, потирая затылок. — Как ты умудрился найти такую идеальную девушку, Тарталья? — прошипела Арлекино, но в её голосе звучало странное удовольствие, будто ей даже нравилось получать нагоняй от этой миловидной девочки. — Такую же чистую, как роза, но с острыми шипами. Чайльд не смог сдержать улыбку, повернувшись к партнёрше. — Просто повезло. — Спорим, ты не сможешь сейчас проделать один из своих фигурных фокусов, — бросил вызов Скара, явно всё ещё задетая насмешками Люмин.       Скорее всего, нет. По крайней мере, в этих коньках. Без зубца ему будет сложнее контролировать вращения или резкие остановки, а он не хотел рисковать и уронить себя, особенно после всего, что произошло. Однако, к его досаде, золотые глаза его партнёрши внезапно загорелись азартом. — Он справится.       Стоявший позади него Капитано прогремел низким смешком: — Вот на такие вызовы мне нравится смотреть. — Что, э-э… О каких трюках вообще идёт речь? — спросил Чайльд, пытаясь сохранить голос ровным, хотя по нему пробежала нервная дрожь, словно от прикосновения к оголённому проводу. — О том, где надо прыгать и кружиться в воздухе!       О боги. — Танцы на льду и фигурное катание — это немного разные вещи, — терпеливо произнесла Люмин, будто объясняя детям. — В нашем виде спорта мы не делаем таких сложных прыжков соло.       Коварная улыбка Арли сменилась нарочитым разочарованием. — Значит, он не может. — Могу.       Все уставились на него, и чтобы скрыть нарастающую тревогу, Чайльд пожал плечами, делая вид, будто ему совершенно всё равно. — Не можешь, — уверенно пробурчал Скара, скрещивая руки на груди, когда Капитано присоединился к ним на льду. — Люми сказала, что это не твой вид спорта.       Он собирался убить Скарамуччу, если тот не перестанет называть так его партнершу. — Моя старшая сестра шесть лет занималась фигурным катанием, — сквозь стиснутые зубы объяснил он. — Как вы думаете, почему я оказался на катке в то же время, что и Лю? — Что ж, тогда давай, — сказал Капитано, и на его лице появилась тонкая, едва уловимая улыбка. — Просто докажи.       Чайльд сделал ещё один глубокий вдох, бросив последний взгляд на партнёршу. Люмин одарила его ободряющей улыбкой — той самой ослепительной улыбкой, что озаряла её лицо неделю назад на его первой игре. Она сияла ярче солнца, рассеивая тучи над его головой и окутывая его своим теплом. Она всегда оказывала на него такой эффект, вселяя уверенность сделать или попробовать что угодно, когда его собственная решимость давала трещину.       Он отъехал от них, быстро стянул с себя тренировочную майку и наколенники, чтобы ничто не сковывало движений. Холодный воздух катка обжог кожу сквозь тонкую чёрную компрессионную майку, пока он лихорадочно пытался вспомнить трюки, которым Аня показывала ему кажется, тысячу лет назад. Не дожидаясь, пока сомнения возьмут верх, он откатился назад, набирая скорость для разгона. Ветер трепал его рыжие волосы, а лоб покрыла испарина.       Он перенёс весь вес на одну ногу, мысленно прокручивая тройной лутц, и сделал глубокий вдох, прогоняя остатки страха. Быстрый толчок, переход на другую ногу, мощное отталкивание — и вверх, выше, ещё выше! Он взмыл в воздух с мастерством, на которое большинство хоккеистов не решились бы даже в полной экипировке. Ветер засвистел в ушах, пока он стремительно вращался, а затем отчётливо приземлился на прочное лезвие. Он вытянул вторую ногу, чтобы сохранить равновесие, и слегка покачнулся, изо всех сил стараясь не шлёпнуться лицом на лёд и не покрыть себя позором.       Он остановился резче, чем ожидал — всё-таки последний раз он выполнял этот трюк на фигурных коньках и много лет назад. Гордое удовлетворение заполнило грудь, когда он катился обратно, а его хоккейные товарищи просто таращились на него в немом шоке.       Но именно восхищённая реакция Люмин всегда зажигала внутри него огонь. Так было всегда.       Он улыбнулся ей в ответ, беззвучно благодаря за ту связь, что была между ними вот уже тринадцать лет, а затем нежно обнял её за талию. В этот момент Скарамучча, наконец, пришёл в себя и только покачал головой. — Архонты, братан. Ты должен перестать так чертовски хорошо кататься на льду. — Да, из-за тебя мы все выглядим просто ужасно, — с преувеличенным унынием пожаловалась Арли.       Его партнёрша по танцам не переставала сиять с того момента, как он вернулся к ней. — Нет, — очень тихо сказала она, и её голос прозвучал как лёгкий, задыхающийся шёпот, — я уверена, вы сами прекрасно справляетесь с этой задачей.

***

— Люмин Виатрикс, ты же говорила, что распаковала вещи! — Они уже практически выполняют функцию самостоятельных предметов мебели.       Люмин поморщилась, протискиваясь мимо своего брата-близнеца и его «не-парня» в свою квартиру. Она напрочь забыла про тот разговор в начале года, ровно так же, как забыла вытащить остальные вещи, застрявшие в коробках с момента возвращения в Снежную. — Отстань от меня, — бросила она через плечо, торопливо направляясь в спальню. — У меня было много дел.       Итэр недоверчиво фыркнул. — Ты бы почувствовала себя намного лучше, если бы закончила начатое! Эти коробки не способствуют твоему душевному равновесию! — Итэр, пожалуйста, ты ничего не смыслишь в моем душевном равновесии. — Ошибаешься! — К тому же, я здесь почти не живу, так что нет особой разницы, распакованы они или нет, — она уже рылась в шкафу, вытащив красивое бордовое платье и скидывая свитер и джинсы. — К тому же, Паймон они нравятся! Разве ты не хочешь, чтобы она была счастлива? — Не используй Паймон как оправдание своей лени! — Лени?       Из гостиной доносилось тихое ворчание брата. Она могла вообразить его, нервно потирающего руки или поправляющего свои длинные, заплетённые в косы волосы пшеничного цвета, пока Альбедо сочувственно похлопывает его по руке. — Там всего три коробки, Лю. Просто распакуй их!       Она высунула голову из спальни и нахмурилась. — Почему это тебя так волнует? — резко спросила она.       Как она и ожидала, «не-парень» продолжал утешать её близнеца, а сам Итэр прижимал к себе котёнка, которого подарил ей в начале семестра. Те самые золотистые глаза, как и у неё, тут же уловили её, и она недовольно нахмурилась. — А почему тебя это не беспокоит?       Люмин фыркнула и снова поспешила в спальню, натягивая платье. Она прикусила губу, когда мягкая ткань нежно облегла её фигуру. Куртка определённо понадобится. И помада другого оттенка. А есть ли у неё помада оттенка «мерло»? В конце концов, они ужинают с Аяксом, и она не хотела, чтобы он дразнил её из-за несоответствия цветов, если он вообще это заметит.       В последнее время она всё чаще ловила себя на желании получать от него одобрение в любых мелочах, включая то, как она выглядит. Особенно когда они не виделись несколько дней из-за приезда брата и его «не-парня». — Возможно, она не распаковывает вещи потому, что ей снова придётся упаковать эти коробки через несколько месяцев, — мягким, успокаивающим тоном произнёс Альбедо, нарушив тишину как раз в тот момент, когда она нашла подходящий оттенок помады. — Именно! — она всегда знала, что ей не зря нравился этот химик. — Это облегчит отъезд из Снежной, если её вещи уже собраны, даже если она сама психологически к этому не готова.       Кровь, бежавшая по её венам, похолодела. Люмин поставила помаду на туалетный столик и застыла в дверном проёме. В животе всё перевернулось от ледяной точности его слов. — Ты ему рассказал?       Глаза Итэра расширились. — Я… — Напомни мне больше никогда не доверять тебе секреты. — Формально, ты не говорила, что это секрет. — Точно так же, как моя отставка формально не была секретом, но об этом знал весь Мондштадт?! — горячо проворчала она, выходя из спальни, чтобы взять куртку и тёплую обувь.       На этот раз Альбедо поморщился. — Возможно, это была моя вина. — Нет, — хором ответили близнецы, затем быстро мельком взглянули друг на друга и тут же отвели глаза. Люмин прочистила горло, добавив: — Итэру просто нужно научиться держать язык за зубами. — А Люмин — научиться больше делиться, — с лёгким укором отчитал её брат, опуская котёнка, от чего она пискнула; белый пушистый комочек направился к своей наполовину пустой миске с сухим кормом.       Ярость, которую мог вызвать только её брат, захлестнула её; она резко вскинула голову, метнув в близнеца испепеляющий взгляд. — О, ты хочешь, чтобы я больше делилась? — бросила она вызов брату. — Может, мне тогда поделиться историей о твоей большой влю… — Ш-ш-ш! — отчаянно шикнул Итэр, бросая на неё предостерегающий взгляд. Злость, кипевшая в ней, сменилась мгновенным удовлетворением, а её губы расплылись в торжествующей улыбке. Её близнец лишь прищурился. — Ты не посмеешь. — Вы всегда так препираетесь? — спокойно спросил Альбедо, мягко улыбнувшись. — Да, — снова ответили близнецы в унисон. — И вы собираетесь спорить за ужином? — Нет, — отрезала Люмин, вставая и накидывая куртку. —Мы идём в хороший ресторан, где нужно вести себя подобающим образом. И, кстати, не упоминайте при Аяксе ни слова о моём отъезде. — Что? — удивлённо спросил Итэр, открывая входную дверь подъезда и следуя за ней и Альбедо к автобусной остановке. Леденящий ветер, казалось, пытался разрезать её насквозь; руки задрожали уже через несколько секунд пребывания на холодном зимнем воздухе. — Ты ему не сказала? — Формально, я никому не говорила. — А разве не из-за того, что вы оба слишком много скрывали, вы теперь ходите к терапевту?       Люмин поморщилась и засунула руки в карманы куртки. Ей не нравилось, насколько безжалостно точной была эта оценка, но она ничего не могла с собой поделать. Это был тот секрет, с которым она не могла подойти к своему партнёру.       Потому что Аякс сказал бы ей остаться. И, судя по тому, что она чувствовала в последнее время, она, возможно, согласилась бы.       Но что это даст? Ей нужно было вырваться из ледяной тюрьмы под названием Снежная и двинуться навстречу своему будущему. В Ли Юэ было так много возможностей, которых уроженка Мондштадта не получила бы здесь, тем более что она едва говорила на местном языке. И эти чувства к партнёру и лучшему другу рано или поздно пройдут; в конце концов, любовь — штука непостоянная. Не то чтобы она испытывала её к кому-то другому ещё. — Нахида — не терапевт, — наконец пробормотала Люмин, когда автобус подъехал. Она до крови прикусила губу, погрузившись в свои мысли. — Она семейный консультант, хоть вы с Аяксом и не в браке, — заметил Альбедо, словно пытаясь осмыслить их странные отношения. Ему пришлось бы встать в очередь. — С их образом жизни можно подумать, что они уже давно женаты, — вполголоса пробормотал Итэр. Люмин ударила его кулаком в живот, когда они заняли места, тайком наслаждаясь его глухим стоном и потоком горячего воздуха из автобусной печки. — Я серьёзно, — с мольбой взмолилась она, сжимая в руках сумку. — Я расскажу Аяксу, просто не прямо перед отъездом на праздники. Это должен быть приятный ужин! Так что, пожалуйста, просто… оставь мне хотя бы один секрет, ладно?       Итэр и Альбедо переглянулись, а затем снова повернулись к ней. Раздражение на лице близнеца исчезло, сменившись выражением, которое она могла понять только как тревогу. — Почему-то сомневаюсь, что у тебя один секрет. — Итэр. — Мы будем вести себя прилично, Люмин, — уверенно и с той же мягкой улыбкой сказал Альбедо, похлопав своего «не-парня» по руке, в то время как Итэр молча поджал губы.       Она выдохнула, сама не заметив, что всё это время сдерживала дыхание, и повернулась к окну. Солнце уже село, и самые длинные ночи в году окутали снежные пейзажи Снежной плотным покрывалом темноты. Всю дорогу до ресторана улицы были украшены праздничными фигурами оленей, а на фонарях висели венки из вечнозелёных ветвей. Тёплые, уютные фонари отбрасывали длинные синие и чёрные тени, и эта картина была такой знакомой и вызывала щемящую ностальгию.       Сколько праздников она уже провела в Снежной? Первый год или около того родители забирали её домой в Мондштадт и украшали весь дом. Это выглядело так, будто отдел праздничных товаров в их супермаркете разгрузился прямо в их гостиной, укрыв дом ярко-красными, зелёными, белыми и золотыми украшениями. Они всегда перебарщивали с подготовкой: пекли огромные пряничные домики, устраивали чуть ли не вечные киномарафоны. А подарки… Близнецы с трудом протискивались из своих спален, опасаясь задеть очередной подарок.       Но к четвёртому году её карьеры в танцах на льду она стала слишком занята, чтобы уезжать из Снежной на большие праздники. Тренировки всегда были на первом месте, как и подготовка к следующему соревнованию. Несколько раз родители привозили Итэра в Запольярный город, и они проводили более скромный вариант праздника.       К шестому году она попросила их оставаться в Мондштадте и сказала, что увидится с ними по окончанию сезона. Ведь по правде говоря, она предпочитала проводить каникулы в доме Аякса.       К её удивлению, родители приняли её просьбу.       Когда они наконец прибыли в ресторан, она взяла себя в руки и натянуто улыбнулась. Итэр и Альбедо всё ещё препирались, как пожилая супружеская пара. А это они еще сказали, что она с Аяксом ведут себя так, будто они давно женаты.       Ресторан был переполнен людьми, которые начинали свой праздничный период, ведь до знаменательного дня оставалось всего два дня. Она как раз успевала домой в Мондштадт к празднику и уже планировала приятный ужин со своими друзьями-фигуристами, которых видела всего несколько недель назад. Им есть о чём поговорить, в том числе о вакууме, образовавшемся после безвременной кончины Синьоры.       Она заметила рыжие кудри Аякса в толпе, и напряжение в её усталых плечах наконец ослабло. Не дожидаясь брата, она пробилась через массу беседующих посетителей, снимая куртку. У него едва было время поднять взгляд, когда она прошипела: — Я заберу всех твоих братьев и сестёр, в обмен на своего.       Даже не узнав её по виду, знакомая волчья улыбка озарила его черты при звуке её голоса. — А? — Чайльд! — окликнул его Итэр. Это прозвище бесконечно её раздражало. — Как дела? — Отлично! — он встал, когда она опустилась на стул рядом с ним. Их привычный столик у окна казался больше, чем в прошлый раз, когда они ужинали здесь. Её партнёр протянул руку «не-бойфренду» её брата, беззаботно произнеся: — А ты, должно быть, Альбедо. — Да, приятно познакомиться. Я много о тебе слышал, — вежливо пожал Аяксу руку, пока Итэр сиял от радости. — Хотя ваша история со множеством прозвищ сбивает с толку. — Зови его Аяксом, — сказала Люмин. — Не слушай её, — легко возразил Аякс, опускаясь на стул рядом с ней, не переставая улыбаться. — Чайльд — в самый раз.       Альбедо перевёл взгляд с одного на другого, и его платиново-белые брови нахмурились. — Не думаю, что это хоть как-то прояснило мою путаницу. — Как дела в хоккее? — с энтузиазмом спросил Итэр, занимая место напротив её партнёра по танцам, в то время как Альбедо сел напротив неё. — Твой дебютный сезон, похоже, проходит отлично! — Всё так! — оживился Аякс, потягивая воду. — Я провожу много времени на льду, поэтому у меня много возможностей поразить публику своим мастерством.       Люмин закатила глаза. — А мастерства у него очень мало. — Лгунья, — с улыбкой хмыкнул Итэр, беря в руки меню с напитками. — Люми рассказала мне о твоих талантах. — О-о, ты говорила обо мне? — Аякс легко задел её локтем и одарил одной из своих ослепительных улыбок. При виде этого у неё заныло сердце.       Она быстро отвернулась, уставившись на заснеженные улицы Снежной, боясь, что лицо вот-вот вспыхнет румянцем. — Ненавижу тебя.       Ужасная ложь. Она не ненавидела его.       К её облегчению, ужин обошёлся без серьёзных осложнений. Лёгкое, беззаботное общение Итэра и Аякса будто перенесло её в прошлое, в те дни, когда они в детстве бродили по лесу за хижиной её партнёра. Воспоминания всплывали, как отрывки из старого фильма: стая собак, которых вырастили его родители, сновала у них под ногами среди лесного подлеска, а они пробирались сквозь замёрзшие заросли ежевики. Они смеялись друг над другом, прыгая с камня на камень, направляясь к замёрзшему пруду, с ледовыми коньками за спиной.       Тогда всё было намного проще. Она не могла отрицать, как сильно тосковала по тем временам, когда её главной тревогой было оказаться слишком далеко от Аякса, и она цеплялась за него, словно за якорь спасения, даже когда Итэр был совсем рядом. — …Я сказал Итэру, что ему придётся обуздать свои вечеринки, когда мы переедем в Ли Юэ, — с лёгкой усмешкой улыбнулся Альбедо, заканчивая рассказывать об очередной пьяной выходке Итэра в Фонтейне.       Люмин улыбнулась, с укором качая головой при виде смущения на лице близнеца. Решив спасти его, она наклонилась вперёд, облокотившись на руку, и спросила: — Вы нашли квартиру? — Да! — Её уловка сработала, и глаза брата загорелись. — Мы будем жить прямо через дорогу от тебя. До тебя будет меньше пяти минут пешком, а гавань — прямо за углом… — У тебя уже есть квартира? — У тебя уже есть квартира?       Голос Аякса вырвал её из грёз так же резко, как его смех всегда находил её в самой густой толпе. Люмин ощутимо вздрогнула и уставилась на него, лихорадочно пытаясь подобрать хоть какие-то слова для объяснения. В животе всё похолодело и перевернулось, а тяжесть только что съеденного ужина внезапно перестала быть приятной, превратившись в тягостный камень. Несмотря на внезапно повисшую над их столиком леденящую тишину, гул голосов в оживлённом ресторане продолжался, лишь подчёркивая её растерянность.       Осознав свою ошибку, она сглотнула и негромко ответила: — …их бронируют за несколько месяцев…       Это было не самое подходящее предложение, потому что замешательство в его тусклых голубых глазах испарилось, словно лужа в летний зной, уступив место знакомой маске отстранённости.       Он снова закрылся от неё. Отгораживался от неё.       Итэр переводил растерянный взгляд с одного на другого. — Прости, я… — Нет, всё в порядке, — ровно, без интонации сказал её партнёр, обращаясь к её брату. Вся радость вечера рассыпалась в прах. По её рукам побежали мурашки, точно её выбросили на ледяной ветер без куртки. — Осталось всего несколько месяцев, верно?       Ещё одна трещина прошла по её хрупкому, как стекло, сердцу. — Аякс. — Кажется, я откажусь сегодня от десерта, — нейтрально пробормотал он, подзывая официанта. — Можно счёт, пожалуйста?       Итэр бросил на неё извиняющийся взгляд, который повторил Альбедо, но она покачала головой. Чёрт. Это… это была полная противоположность тому, как она хотела провести вечер! Она так старалась всё продумать, но одного неверного слова оказалось достаточно, чтобы он снова заперся в себе, даже не попытавшись объяснить, что чувствует.       К тому времени, как Аякс довёз их до её квартиры, удушающая тишина стала невыносимой. Нахида призывала их быть откровеннее, но именно этого он и избегал всякий раз, когда его задевали намёки на её скорый отъезд. Люмин украдкой взглянула на него, пока Итэр и Альбедо выбирались из машины, сознательно жалуясь на количество снега в Снежной. Это была пустая болтовня, призванная разрядить обстановку. Хотя Аякс по-прежнему сохранял каменное выражение лица, она знала его лучше, чем саму себя. Она видела, как напряжённо дёргается его челюсть, замечала, как он впивается пальцами в руль, словно это спасительная соломинка, улавливала тёмный, глухой блеск в глубине его синих глаз. — Было приятно познакомиться, Чайльд, — тихо сказал Альбедо, когда они с Итэром наконец присоединились к паре у джипа. — Взаимно, — сухо сказал Аякс, прислонившись к капоту. Люмин сложила руки на коленях и прикусила губу так сильно, что почувствовала металлический привкус. — Присмотри за своим братом, ладно? Убедись, что он не упадёт завтра в поезде. — Я могу о себе позаботиться! — возмущённо крикнул Итэр и чуть не поскользнулся на льду у подножия лестницы. Альбедо подхватил его, прежде чем тот шлёпнулся лицом в снег, и их расслабленный смех прозвучал в морозном воздухе, пока они, перепрыгивая через ступеньки, поднимались к её квартире.       Боги, они были до омерзения влюблены. — Твой поезд утром? — Низкий, приглушённый голос её партнёра вернул её к реальности. — Да, — прошептала она, выпуская нервный вздох. Когда он лишь угрюмо промычал в ответ, знакомая паника снова просочилась в её жилы, как во времена их худших ссор. Её рука почти сама собой потянулась, чтобы коснуться его мускулистого бицепса. — Поговори со мной. Я не умею читать твои мысли. — Там нечего читать. — Пожалуйста.       Его потухшие голубые глаза тяжело остановились на ней, рыжеватые брови сошлись от боли, которую она не могла определить. Через мгновение он тихо вздохнул, проводя рукой по своей растрёпанной медной шевелюре. — Ерунда, Лю, — пробормотал он, и маска сползла с его лица, когда он расслабленно прислонился к ней. От его прикосновения исходило тепло, и она ловила себя на том, что всё больше наслаждается этой любовью к нему, неуклонно разраставшейся, как дикий плющ. — Просто снова осознал, как мало времени у нас с тобой осталось.       Её сердце сжалось от острой боли.       «Я могла бы остаться», — пронеслось в голове, и она прижала ладонь к его твёрдой груди. Здесь, под её пальцами, она чувствовала его частое сердцебиение, будто угрожавшее вырваться за пределы грудной клетки. Этот сбивающий с ног аромат сосны и моря убаюкивал её, даря чувство безопасности, покоя и абсолютной лёгкости. — «Я могла бы остаться, и мы могли бы попробовать, и…» — Я приготовил тебе подарок, — нежно прошептал он, заполняя тишину, которую она сама не могла разорвать. — Что? — Люмин растерянно моргнула, её пальцы непроизвольно впились в его нарядную ледяно-голубую рубашку. — Зачем? — Потому что в праздники так принято? Дарить подарки тем, кто дорог? — он отстранился от неё, и её рука беспомощно соскользнула с его груди.       В горле встал тугой, удушающий ком, когда он направился к переднему сиденью и вытащил объёмную коробку, небрежно завёрнутую в золотую с белым бумагу. К её изумлению, грусть в его глазах уступила место смущённому, почти виноватому обаянию, когда он протянул подарок, нервно потирая затылок. Люмин снова прикусила ранку на нижней губе и принялась развязывать блестящий золотой бант, медленно снимая обёртку. Она и сама не знала, чего ожидать — слишком уж давно они перестали пытаться угадывать желания друг друга, вечно будучи стеснены в средствах в разгар сезона. Часть её гадала, не оплатил ли этот подарок его новый, внушительный хоккейный оклад.       Соскребая скотч, она сняла крышку с коробки и осторожно задела пальцами что-то неожиданно мягкое. И тут же давняя тоска навалилась на неё всей тяжестью, сердце сжалось, а слёзы мгновенно затуманили взор.       Внутри лежало искусно сшитое вручную лоскутное одеяло, тщательно собранное из самых разных тканей. Новая волна острой, почти физической нежности готова была захлестнуть её, когда она поняла: половина узоров — вырезана из его старых толстовок, тех самых, что он носил всё время, пока они росли. Пальцы замерли на мягкой ткани, и она подняла на него взгляд. Язык отказывался повиноваться, чтобы даже спросить зачем.       Но он и так понимал. Читал её мысли лучше, чем она сама. — Для холодных ночей в Ли Юэ, — очень тихо прошептал он, засовывая руки в карманы.       Из неё вырвался сдавленный, жалобный всхлип, она беспомощно шмыгнула носом, вновь и вновь разглядывая одеяло. — Ты сам это сделал? — Ты что, шутишь? Мама. Я просто… подал идею и отдал толстовки. Всё равно ты их у меня вечно таскаешь, — он снова пожал плечами, уставившись вдаль. Кончики ушей пылали багрянцем в тусклом свете уличного фонаря, тонкие губы были плотно сжаты. После долгой, тягостной паузы он снова повернулся к ней. Она едва не сломалась, увидев боль, скрывавшуюся за его напряжённой, почти гримасой улыбкой. — Так у тебя всегда будет частичка меня, когда я буду далеко.       Когда ты уедешь. Скажи ему. — Я не навсегда уезжаю. — М-м, — глухо промычал он и покачал головой. Вся мимолётная открытость исчезла с его лица, когда он наклонился, обвил рукой её шею и крепко прижал к своей груди. — Тебе бы отдохнуть. Не хочу, чтобы ты вымоталась перед дорогой.       Скажи ему. — Аякс. — Да?       Скажи ему. Прошу, скажи ему. Прошу…       Она поставила коробку на капот его машины и крепко обхватила обеими руками его узкую талию, вжавшись в него так сильно, как только могла. Он резко выдохнул, но вскоре его сильные руки обняли её в ответ. Слёзы жгли уголки глаз, когда она проговорила: — Спасибо. Мне очень нравится.       Его тонкие губы коснулись макушки. — Я рад, — тихо, едва слышно сказал он. Его бешено колотящееся сердце отдавалось у неё в ухе, дикое и неуправляемое. Она лишь сжала объятия ещё сильнее, будто боялась, что он вот-вот растворится в воздухе. Словно умоляя, чтобы он заставил её остаться. — Счастливых праздников, Лю.       Затем он медленно высвободился из её объятий, и его тепло исчезло сразу, оставив после себя колющую ледяную пустоту.       Ещё один отчаянный, сдавленный всхлип вырвался из неё, когда он одарил её этой своей, разбивающей сердце улыбкой и этим слишком совершенным подарком. Она едва успела осознать, что произошло, как он забрался в джип и уехал, оставив её одну на огромной заснеженной, безлюдной парковке.       Она простояла так неподвижно слишком долго, пока тысячи мыслей проносились в голове. Одна наконец застряла — назойливый, тихий голосок, твердящий: «останься, останься, останься». Та же мысль укоренилась глубоко, расцветая пышным цветом, точно первые подснежники после долгой зимы. Когда её план окончательно сложился в голове, она не смогла сдержать широкой, почти безрассудной улыбки, и лёгкое, пьянящее головокружение разлилось по кончикам пальцев, когда она достала телефон и набрала знакомый номер. — Екатерина? Прости, что так поздно, но… мне нужна твоя помощь.

***

      Чайльд обожал праздники больше, чем любой другой день в году. Даже больше, чем хоккей.       Они давали передышку от безумного сезонного графика, даже если эта передышка означала бездельничанье на старом, продавленном коричневом диване родителей, греясь у огня в кирпичном камине. Это был шанс предаться излишествам, в чём он себе отказывал, пока нужно было думать о тренировках и выступлениях, — попробовать каждое из двадцати блюд, которые его мать готовила для своей оравы. Это также значило — порадовать всех неожиданными подарками, о которых они и не мечтали, выражая свою любовь через сложность и глубокую личную значимость каждого сюрприза.       До своего солидного хоккейного контракта он копил каждую лишнюю копейку, чтобы побаловать младших братьев, сестру и родителей. Часто это означало работать поздно ночью, выполняя мелкие поручения для лавочников вдоль побережья Морепеска, или припрятывать гроши из тех денег, что отдавал родителям от спонсорских выплат за танцы на льду. Как бы он ни выматывался в преддверии праздника тогда, оно всегда стоило того, чтобы увидеть сияющие, беззаботные улыбки на лицах семьи.       Теперь его усталость происходила не от подработок, а от нечеловечески плотного графика. Эти выходные дни были желанной передышкой, и впервые он мог позволить себе валяться на диване, абсолютно ничего не делая, без грызущего чувства вины за то, что не гонит себя на лёд. — А мы построим снежную крепость, когда метель кончится? — спросил Тевкр, неуклюже плюхнувшись на спинку старого дивана.       Чайльд театрально охнул от удара, защимив младшего брата в объятиях и заставив того взвизгнуть. — Если ты этого хочешь, малыш! — Нет! — возмущённо взвизгнул Антон с кресла у камина, его новые очки всё ещё были великоваты для веснушчатого лица. — Ты уже обещал почитать мне!       О, боги. Как он успеет распределить своё время отдыха между двумя невероятно требовательными младшими братьями? Такими темпами от отдыха не останется и следа. — Думаю, вы оба забываете, что он здесь сегодня и завтра целый день, — вступилась за него Тоня, как обычно спасая ситуацию, когда мальчишки распоясывались. Он благодарно улыбнулся ей, когда она протянула одну из маминых кружек с горячим шоколадом. — Кроме того, он уже обещал мне устроить чаепитие. — Что-то не припоминаю такого, — поддразнил Чайльд, наслаждаясь насыщенным вкусом шоколада, обжигающим горло. Тоня лишь значительно подмигнула в ответ — точь-в-точь как их мать, когда знала, что в итоге всё будет по её. — Аякс присоединится к вам, когда закончит со своими обязанностями, — громоподобный голос отца прорезал уютную комнату. Трое младших детей мгновенно выпрямились, когда он подошёл к камину с тремя огромными поленьями толщиной с его бицепс. Чайльд, разумеется, не пошевелился, пока тёмно-синие глаза не встретились с его собственными. — Собаки сами себя не накормят.       Конечно, не накормят. Хотя неважно, что этим занимаются Антон и Тоня в будни. Неважно, что его хоккейная зарплата и годы спонсорства в танцах на льду не раз спасали семейный бизнес. — У Аякса не было выходного несколько месяцев, дорогой, — мягко попыталась вступиться его мать своим умиротворяющим голосом, появляясь из кухни. — Может быть, в этот раз… — Он сам выбрал такой образ жизни со всеми его последствиями, — конечно выбрал. Но когда Аня захотела бросить танцы на льду ради какой-то новой, случайной страсти, когда Тоне понадобился новый наряд для школы, когда Тевкр и Антон просили что-то для своих увлечений, отец лишь мягко улыбался и разрешал им всё. Проблемы были только с ним. — Антон, Тевкр, вы можете помочь… — Всё в порядке, я сам, — сквозь зубы проворчал Чайльд, сохраняя невозмутимое выражение лица, вместо того чтобы дать волю давно сдерживаемому раздражению. Он не хотел проводить с отцом под одной крышей ни минуты дольше необходимого в эти праздники.       Он со злым смешком подхватил Тевкра, вызвав у того визгливый смешок, и швырнул на подушки, игнорируя сострадательные взгляды Тони и матери, пока направлялся к вешалке. Пока он натягивал куртку и сапоги поверх удобного спортивного костюма, остальные уже вовсю обсуждали украшения для пряничного домика. Он почти не слушал, воткнул наушники и распахнул заднюю дверь навстречу ледяному ветру.       Снежная буря пронеслась среди высоких сосен, а снег захрустел под его чёрными ботинками, пока он плотнее застёгивал куртку. Солёный воздух далёкого чёрного моря успокаивал раздражение, глубоко засевшее в сознании, и челюсть постепенно разжималась с каждым шагом. Он не знал, почему так удивлён; в конце концов, отец регулярно ведёт себя так, едва у Чайльда появляется свободная минута. Порой он даже ценил те ночи, когда старик уплывал в море на своём старом ржавом судне с двумя старшими сыновьями и толпой других деревенских мужиков.       По крайней мере, ему никогда не придётся к ним присоединяться. Как бы ему ни нравилась рыбалка, он не мог представить, что окажется в ловушке на этой крошечном судне со своими старшими братьями и стариком, всё ещё затаившим обиду на своего преуспевающего среднего сына.       Раньше всё было иначе. Он считал себя любимым сыном отца, даже после того как в их жизни появился солнечный лучик — Тевкр. В конце концов, именно его старик брал с собой на рыбалку, именно ему рассказывал бесчисленные истории, именно его поощрял пробовать новое — катание на коньках, танцы на льду. Но только не хоккей.       Его отец ни разу не пришёл на его хоккейный матч. Даже Люми, которая терпеть не может этот вид спорта, побывала уже на нескольких.       К чёрту.       Черно-белые ездовые хаски заскулили и заскреблись в деревянную дверь, когда он бросал свежее мясо в их миски. Чайльд потрепал каждого по голове, пока они набрасывались на ужин, жадно поглощая еду с максимальной скоростью. Иногда он задавался вопросом: не считает ли его старик просто ещё одним животным для продажи — из-за хорошей родословной и таланта.       К тому времени, как он направился обратно к дому, пальцы закоченели, щёки обветрились и нестерпимо горели. Даже пальцы ног сводило от каждого порыва ветра, хотя ноги были в тёплых шерстяных носках и таких же тёплых ботинках. Зато голова была в тепле, под толстой серо-красной шапкой и его растрёпанными рыжими волосами.       Задняя дверь скрипнула на старых петлях, когда он проскользнул обратно в тепло дома, стряхивая снег с ботинок о дверной косяк. Громкий, раскатистый смех прозвучал из гостиной, неожиданно ударив его, как пощёчина. Он резко поднял голову, срывая влажную шапку. Как давно отец смеялся так искренне? Лет шесть? Его взгляд упал на полукруг, который семья образовала у входной двери, и брови нахмурились.       Затем людское море расступилось, словно серые тучи над снежной тундрой Снежной, открыв его истинное, единственное солнце. — Надеюсь, я не помешала, — неуверенно произнесла Люмин, ломая пальцы, а по её лицу расплылась робкая улыбка.       Чайльд в благоговении уставился на неё, разинув рот. Во второй раз за несколько дней она абсолютно ошеломила его, лишив дара речи. — Конечно, нет, дорогая! — радостно взвизгнула его мать, чмокнув её в щёку с театральным «чмок». Люмин лишь рассмеялась, но не отстранилась, её медово-золотые глаза не отрываясь смотрели на него. Чайльд не мог оторвать взгляда, моргая, будто она могла вот-вот исчезнуть. — Мы как раз отчитывали Аякса за то, что он редко тебя к нам приводит. Можешь остаться навсегда, если хочешь!       Это вывело его из оцепенения. Он поспешно втиснулся между роднёй и схватил Люмин за руку. Ему нужно было увести её из центра внимания, пока его мать не начала всерьёз обсуждать приданое. Его партнёрша вскрикнула от неожиданности, но покорно последовала за ним, пока он почти тащил её по лестнице в свою спальню.       Он резко захлопнул дверь, как только они оба оказались в уютной комнате, где благодаря дровяной печи в углу было по-настоящему тепло. Чайльд глубоко вздохнул, отогнав все вопросы и тревоги, чтобы снова повернуться к ней лицом. Люмин снова улыбнулась, на этот раз гораздо мягче, откинув шелковистую прядь светлых волос с лица. Её щёки пылали румянцем, бледная кожа сияла в тёплом свете; наверное, она тоже попала под холодный ветер, оттого лицо такое розовое. И когда она опустилась на его кровать, он почувствовал, как втягивает в лёгкие воздух — впервые за последние несколько минут.       Она была настоящей. Она была здесь. — Привет, — наконец сдавленно выдавил он, оттолкнувшись от двери, чтобы сесть рядом. — Привет, — тихо ответила она, и золотые глаза сверкнули от знакомого весёлого огонька. — Я думал, ты уезжаешь в Мондштадт. — Собиралась.       Чайльд сглотнул, взял её за руку, как будто это было самым естественным делом на свете. Ну, в принципе, для него так и было. — А теперь?       Её улыбка стала ещё шире, почти сияющей. — Я передумала.       Воздух вырвался из его лёгких мгновенно, мурашки побежали по каждому сантиметру открытой кожи. Он прижал лоб к её лбу, сжимая её хрупкие пальцы в своих. — Почему?       Люмин тихо хмыкнула. — Потому что всегда будут другие праздники, — наконец сказала она. — К тому же, я приготовила тебе подарок. — Серьезно? — Конечно. Разве не так поступают в праздники с теми, кто дорог? — Эта озорная улыбка грозила разрушить все тщательно возведённые стены, даже те, что он выстроил против неё самой. — Ты мой лучший друг. Ты очень важен для меня.       Ты тоже важна для меня. — Что это?       Люмин отстранилась, и тепло её присутствия ослабло даже в этой жаркой комнате. Сердце ёкнуло, когда он наблюдал, как она сосредоточенно копается в своей сумке — она взяла с собой дорожную сумку — и наконец достаёт маленький подарок в красно-зелёной бумаге. Она положила его ему на колени с напряжённой, полной ожидания улыбкой, и он знал её достаточно хорошо, чтобы понять: она изо всех сил сдерживается, чтобы не выдать, что внутри. Она всегда была ужасна в сокрытии сюрпризов.       Он осторожно провёл пальцем по бумаге, а затем вытащил маленькую коробочку. От любопытства у него на лбу появились морщинки, он снял крышку и…       О, боги. — Это талисман на удачу, — торопливо прошептала Люмин, больше не в силах сдерживаться. Чайльд по-прежнему не дышал, вынимая из коробки красно-синий кожаный браслет; поблёскивающие металлические подвески на шнурке тихо звенели при движении. — Видишь? Здесь мои пёрышки и наши инициалы. Можно даже добавить ещё — для каждого из твоих братьев и сестёр. Екатерина позаботилась, чтобы его можно было носить на хоккейной площадке.       Ощущение было такое, будто он получил удар в грудь, и стрела, годами грозившая пронзить его грудь и добраться до израненного сердца, наконец-то вышла наружу, освобождая место для чего-то нового. Слёзы предательски навернулись на глаза, но он не заплачет. Он не мог. Он отказывался. Поэтому он сглотнул комок в горле ещё раз, чувствуя, как его лёгкие горят от недостатка кислорода. Но это никак не помогло ему справиться с всепоглощающим чувством, грозившим разорвать его на части, словно его саму суть разрывали на тысячи искрящихся осколков.       Теперь уже невозможно было отрицать, как бы он ни понимал, что должен бороться с этим.       Аякс был поистине, глубоко, безумно влюблён в неё.       Но он не мог… они не могли… она уезжает… — Тебе не понравилось, — испуганно тихо прошептала Люмин. — Нет, он просто идеален. Мне он нравится, — я люблю тебя. — Просто… у меня сейчас есть подарок получше, требующий всего моего внимания.       Люмин наклонила голову в бок. — Что это? — Ты. Здесь, — он обнял её, чтобы справиться с бурей эмоций, бушующих в жилах: любовь, утрата, надежда, страх, желание и щемящая нежность. Он не обращал внимания на единственную слезу, скатившуюся по его обветренной щеке. Его напарница, его лучшая подруга, его Люмин, обвила его руками и крепко прижалась, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. — Это лучший подарок, который я когда-либо получал.       Скоро она оставит его, сколько бы ни обещала взять с собой в будущее, которое построит. Скоро она окажется в мире, частью которого он не является.       Но сейчас, здесь, в его детской спальне, в один из его самых любимых дней в году, с ним была его путеводная звезда. И он ни за что не отпустил бы её до самого утра.