Ответ

      Раздевалка медленно превращалась в тюрьму, пока она ждала его возвращения.       Чем дольше тянулось молчание, тем сильнее дрожали её руки, а сердцебиение заглушало тишину в тускло освещённой комнате. Каждый вдох отдавался болью, словно тысячи крошечных ножей вонзались в грудь. Мысли накрывали с головой и обещали утащить её на дно, как океанская волна, удерживая под водой, пока она беззвучно умоляла об ответах.       Как? Как он мог так поступить? С ней? С ними?       Дверь распахнулась, и вошёл тот, кого она ждала. Медные волосы торчали в разные стороны, кудри растрепались после их жалкого подобия тренировки. Он закатал рукава рубашки, приоткрыв предплечья. Потускневшие голубые глаза встретились с медово-золотистыми, его хмурый взгляд стал глубже, когда он окинул её взглядом. — Вот ты где, — пробормотал Аякс, закрывая за собой дверь и направляясь к своей спортивной сумке, желваки на его челюсти заходили ходуном. — Ты действительно должна была оставить меня одного разбираться с этими репортёрами? Они же как бешеные псы.       Может быть, и так, но он всегда справлялся с этими бешеными псами лучше, чем она. Иногда ей даже казалось, что он получает от этого удовольствие и внимание и слава вскружили ему голову. Люмин молчала, пока он бросал вещи в сумку; он был так взволнован, что это чувствовалось даже на расстоянии. Почему он так злился? В конце концов, это он предал её доверие. Он до сих пор даже не сказал об этом! Словно объяснять причины своего поступка не имело значения, особенно если это означало защитить себя.       Он снова перевёл взгляд на неё. — Я понимаю, ты ненавидишь общаться с прессой, но давай же, — проворчал он, выпрямляясь во весь рост. — Мы команда… — Команда? — слова вырвались прежде, чем она успела себя остановить. Аякс на это нахмурился ещё сильнее. — Что это значит? — В последнее время мы не ощущаем себя командой.       Её напарник фыркнул и вернулся к сборам. Она с трудом сглотнула и снова уставилась на свои дрожащие руки. Раньше они никогда так не ссорились. Раньше они не злились друг на друга. Но весь этот сезон они были как пороховая бочка, готовая взорваться.       И тогда он поднёс спичку. — И чья бы это была вина? — пробормотал он так тихо, что она едва расслышала, будто не хотел, чтобы она это услышала.       Но она расслышала. Она слышала каждое его слово последние двенадцать лет. — Ты хочешь сказать, моя? — рявкнула она, боль и тревога сгорали в ярости, ярости, ярости. — А ты хочешь сказать, моя?! — крикнул он в ответ, повысив голос, чего раньше никогда не делал. Не в её адрес.       Люмин встала, сжав кулаки. Ярость, переполнявшая её хрупкое тело, бурлила, как слишком полный чайник на плите. — Может, мы бы не чувствовали себя так, если бы ты не подписал контракт с профессиональной хоккейной командой.       Он вздрогнул, будто его ударили по лицу, гнев на его чертах сменился удивлением. — Ты знаешь об этом?   — Конечно, я знаю! — выплюнула она, даже не замечая, как слёзы наворачиваются на глаза. — Об этом все новости трубят! Ты надеялся, что я никогда не узнаю?!       Удивление на его красивом лице исчезло в одно мгновение, и он оскалился, как загнанный в угол раненый зверь. — Может, я думал, у тебя нет времени смотреть новости из-за твоей долбаной учёбы! — Не смей тыкать меня учебой. — О, как ты тычешь меня хоккеем? — огрызнулся Аякс. — Может, если бы ты не зарывалась в учёбу, мы бы хотя бы в тройку вошли!       Теперь вздрогнула она, и от этого обвинения у неё отвисла челюсть. Как он смеет поднимать эту тему? Она весь сезон пыталась найти баланс, не делая из этого проблемы, и всё равно тонула и в том, и в другом. Сколько раз она была на грани срыва на льду… Каждый раз, когда она думала бросить один-два предмета, её охватывала паника от мысли, что она отстанет от остальных. И с тех пор, как Аякс отдалялся, занимаясь спортом, который она ненавидела, у неё не было выбора, кроме как выкладываться в колледже, даже если это убьёт её. В конце концов, это был не её выбор — остаться в Снежной ради учёбы. Будь её воля, она бы училась в лучшем университете геополитики Тейвата.       Люмин с трудом сдерживала слёзы. Она вздёрнула подбородок и, стиснув зубы, закричала: — Может, я чувствовала, что должна выкладываться в учёбе, потому что мой партнёр делал шаги, чтобы свалить… — Не говори глупостей, я просто подписал с ними контракт. — Но ты искал! Искал любую возможность сбежать! — Я не сбегаю, Люмин! — заорал он прямо ей в лицо. Люмин. Без прозвищ. Без шуток. Только зияющая рана между ними, расширяющаяся с каждым оскорблением и обвинением, которые они бросали друг в друга. — Я просто строю карьеру! — А что, по-твоему, я делаю, чёрт возьми?! — закричала она, толкая его в грудь, в ярости от того, что он даже не сдвинулся ни на дюйм. — Я вкалываю до потери пульса в колледже, в который даже не хотела поступать, но выбрала, чтобы облегчить жизнь своему партнёру! И всё же единственное, чего он хочет, — это играть в жестокий спорт и обвинять меня… — Но я здесь, рядом, так ведь?!       Они оба вздрогнули, когда эти слова, как нож, вскрыли чудовищную рану между ними. Сдавленный всхлип вырвался из неё, первые крупные слёзы покатились по щекам, в то время как ярость на лице Аякса сменилась шоком и ужасом. Годы относительно успешного партнёрства и дружбы, которую никто другой не мог понять, рухнули в секунду, когда он одним словом разбил доверие, которое она вложила в его руки.       Здесь. Он был здесь всё это время. Через всё, что ей пришлось пройти. Он был рядом всегда, даже когда её родители решили вернуться к своей работе и практически бросили её в чужой стране. Он ни разу не жаловался на то, что был рядом, часто подшучивал, что это величайшая честь в его жизни — быть её партнёром. Неужели всё это было ложью?       Её сдавленные рыдания не прекращались, она задыхалась, пытаясь и не в силах взять себя в руки, но у неё ничего не получалось. Да и как у неё получится? Он швырнул ей в лицо все те страхи, которыми она когда-то делилась с ним по секрету. Аякс сделал шаг вперёд, протягивая руки в безмолвном предложении, но рана от его слов всё ещё кровоточила, будто ей в сердце вонзили клинок. Она отступила, подальше от него и от всего, чем он когда-то для неё был.       И в ту же секунду на его лицо опустилась каменная маска. — Мне пора, — прошептал он срывающимся голосом. По крайней мере, это выдавало его боль, когда он отказывался показывать ей истинную глубину своих эмоций. Он подхватил свою сумку со скамьи и направился к двери. — Позвони мне, когда будешь готова говорить.       Паника охватила её, когда она поняла, что он уходит, хотя и обещал этого не делать. — Подожди… — взмолилась она, но было слишком поздно: дверь с громким стуком захлопнулась за ним.

***

        Нахида в кои-то веки пришла вовремя.       Огонь в камине бушевал не на шутку, его живое потрескивание заполняло иначе безмолвный кабинет. Семейный консультант постучала ручкой по чистому блокноту — пустому из-за отсутствия разговоров. От беспокойства она нахмурилась, а губы сжались в ожидании, когда кто-то заговорит первым; чувство, которое Люмин понимала слишком хорошо, особенно после молчаливого перелета домой. По щекам текли слёзы, пока она теребила подол своего... Нет, его огромного свитера, отчаянно пытаясь занять чем-то руки. Чайльд сидел рядом, ссутулившись в кресле и засунув руки в карманы толстовки.       Как они снова оказались в такой ситуации? — Итак... — сказала Нахида, не в силах больше выносить молчание. — Кто хочет начать?       Никто не проронил ни слова. Нижняя губа Люмин задрожала, и её захлестнула новая волна эмоций.       В воскресенье утром она проснулась в его гостиничном номере с ужасным похмельем и без воспоминаний о том, как она добралась до дома. Обрывки минувшей ночи всплывали в голове, как портреты в музее: он забирает её от какого-то назойливого парня; они танцуют; холодный ночной воздух щекочет ей щёки, когда она что-то кричит ему; они ссорятся из-за чего-то в блестящем лифте. К её огорчению, когда она села в его кровати, на ней была только его очередная толстовка, а её сверкающее платье аккуратно висело на другой стороне комнаты.       По крайней мере, он оставил записку на комоде с приказом пить воду и отдыхать. Он также нашёл её ключ-карту. — Когда Чжун Ли позвонил, он очень переживал за вас, — мягкий голос Нахиды прервал её беспокойные размышления, и она ещё сильнее нахмурилась от волнения. — Я думала, мне самой придется лететь в Ли Юэ. Так что случилось?       Она не видела его ни утром, ни днём того воскресного дня, и их тренеры — тоже. Она даже не знала, когда он вылетел обратно в Снежную, острее всего чувствуя его отсутствие в самолете, где его кресло оставалось пустым. Тревога, сжимавшая её сердце, требовала, чтобы она извинилась, как только увидит его.       За то, что заставила его снова о ней заботиться. За то, что заставила его бросить своих товарищей по хоккейной команде во время командных тренировок. За то, что кричала на него, требуя, чтобы он бросил спорт.       Неправильно было требовать, чтобы он отказался от своего дела, как бы сильно она его ни ненавидела, как бы сильно он ни рисковал ими обоими из-за возможности неудачного падения. Она была вне себя, когда он ткнул её учебой в лицо в конце прошлого сезона. Ха, забавно. Она скрывала свой переезд в Ли Юэ так же, как он скрыл своё вступление в Предвестники. Она также кричала на него, требуя бросить то, что он любил, точно так же, как он кричал на неё, когда она срывалась из-за учёбы. Похоже, они были более совместимы, чем она думала изначально, — просто не в хорошем смысле. Она бы не удивилась, если бы та ночь в клубе стала последней, когда она его видела.       То, что Чжун Ли уговорил его прийти на этот сеанс терапии, было настоящим чудом, хотя он и согласился прийти без особого давления. Но его присутствие вовсе не означало, что он должен участвовать в разговоре. Одного взгляда хватило, чтобы она заметила, как он хмурится. Наверное, это лучше, чем его обычная каменная маска; по крайней мере, сейчас у него были эмоции.       По крайней мере, эта драка причинила боль и ему. — Я думала, мы продвинулись достаточно, чтобы вы могли говорить о своих проблемах, — строго сказала Нахида, постукивая ручкой по блокноту. Когда никто снова не ответил, она тихо вздохнула. — Это всё? Вы сдались?       Чайльд ничего не ответил.       А Люмин больше не выносила тишины. — Это моя вина, — прохрипела она, вытирая лицо слишком длинным рукавом. От кома в горле ей было трудно дышать. — Я сказала ему, что он должен выбирать между хоккеем и мной.       Плечи Нахиды распрямились. — И почему ты так поступила?       Потому что она ненавидела, как хоккей захватил его жизнь. Потому что она хотела, чтобы он принадлежал только ей. — Я испугалась после его травмы запястья. Я переживала, что он может уронить меня, как… как Ростам и Синьора, — это была не совсем ложь. Страх был первой эмоцией, разжегшей ту ссору, усугубленный обвинениями тех фигуристов тем утром. Она с трудом сглотнула, но комок в горле не исчезал. — И я злилась, что он снова что-то скрыл от меня.       Рядом с ней Чайльд вздрогнул.   — Спасибо, Люмин, — мягко сказала Нахида, делая пометки. Её ярко-зелёные глаза метнулись к партнёру, который приподнял бровь. — Что думаешь, Чайльд?       Он молчал, уставившись в одну точку и погрузившись в свои мысли. И вместо него заговорила Люмин: — Ещё я напилась в клубе, и ему пришлось вести меня в отель, — запинаясь, продолжила она, отчаянно пытаясь заполнить пустоту между ними. — И я не помню, что сказала, но, видимо, что-то ужасное, потому что он с тех пор молчит.       Семейный консультант нахмурилась. — Почему ты напилась? — Пожалуй, мне можно позволить себе один порок. Я просто хотела почувствовать себя нормальной хоть раз.       Нахида, казалось, приняла этот ответ и снова сосредоточилась на угрюмом танцоре на льду, стоявшем рядом с ней. — Чайльд? Как ты себя чувствовал из-за этого?       Он снова не ответил.   — Значит, вот и всё? Ты действительно сдаёшься? — всхлипнула Люмин, и по её щекам снова потекли слёзы. Сдавленные рыдания нарушили тишину между ними, от чего её партнёр зажмурился, и его сильная челюсть заходила ходуном, когда она плакала: — Я думала, ты готов бороться за нас! Ты говорил мне это несколько месяцев назад.       Он снова ничего не сказал.   — Поговори со мной, — взмолила она, протянув руку и замерев в сантиметре от его ладони. Простое движение — которое они делали миллион раз — сейчас казалось вторжением, особенно когда он не мог даже взглянуть на неё. Если Аякс действительно ненавидел её, как она думала, то её прикосновение могло быть для него обжигающим клеймом. Поэтому она отпрянула, не желая причинять ему ещё больше боли, чем уже причинила. — Я знаю, что всё испортила… Я всегда так делаю. Но я не могу потерять тебя вот так…       И он снова не ответил.         Это был последний гвоздь в крышку гроба. Несмотря на боль в груди, на всепоглощающую любовь, которую она испытывала к нему и к воспоминаниям, что они разделили за последние тринадцать лет, она больше не могла. Люмин встала, вытирая щеки, по которым ручьями текли горячие слёзы. — Я не могу.       Нахида вздрогнула, когда та направилась к двери, вскинув руку, будто пытаясь успокоить испуганного зверя. — Подожди, Люмин... — Нет, — она не могла. Люмин была настолько уставшей, что дальше терпеть это уже невозможно. — Я достаточно ждала ответов, которых не будет.       Она распахнула дверь и шагнула наружу, готовая всё бросить. Золотая медаль на пьедестале ускользнёт от неё, а мечты о рекордах просочатся сквозь пальцы, как белый песок на пляжах Мондштадта. Неважно, лишь бы не было так больно. Однажды и любовь вернётся. Возможно, будет проще, чем кричать и проклинать его имя каждую минуту. И всё же от этого камня в животе стало ещё тяжелее, а внутренний голос кричал, что она совершает ужасную ошибку, и умолял её остаться. — Ты всегда будешь на первом месте.         Он сказал это на днях.         Люмин повернулась, нахмурившись. — Что?   — Это обещание, которое я дал своему отцу и самому себе, когда мне было четырнадцать, — объяснил Чайльд, по-прежнему глядя в пустоту. Нахида переводила взгляд с одного на другого, широко раскрыв глаза от такого поворота событий. Её напарнику потребовалось немало времени, чтобы продолжить. С трудом сглотнув, он сказал: — Когда я впервые захотел попробовать хоккей. — Я не...         Потускневшие голубые глаза встретились с её, и по его лицу прокатилась волна эмоций. Боль, гнев, надежда, отчаяние, любовь, ненависть… Впервые за долгое время она поклялась, что слышит его мысли, как раньше — ещё до того, как он произносил хоть слово.       Чайльд снова сглотнул, поёрзав в кресле. — С тех пор как мы были детьми, я никогда не хотел причинить тебе боль или разочаровать. Теперь я вижу, что мне это не удалось, особенно в этом году, — он сделал ещё один глубокий вдох, словно несколько месяцев провёл под водой в ожидании первого глотка воздуха. — Отчасти это потому, что… я боялся сказать правду. Но сейчас этого не избежать.       Нахида безмолвно жестом предложила Люмин сесть обратно, и та подчинилась без колебаний, закрыв за собой дверь. Она вытерла лицо рукавом свитера и опустилась в кресло рядом с ним. Её напарник теребил браслет на удачу, который носил на заживающем запястье, и подвески мерцали при каждом его движении.       Ему потребовалось ещё немного времени, чтобы набраться смелости и сказать то, что было у него на уме. — Когда я только стал твоим партнёром, я был очарован идеей. Да, спорт был классным, но ты значила для меня всё. Ты была моей, а у меня никогда раньше не было ничего своего. Я начал… ревновать из-за того, что ты проводишь время не со мной. — Когда мы заняли второе после Синьоры, я готов был разнести весь мир, лишь бы ты улыбнулась, — продолжил он, приглаживая свои растрёпанные рыжие волосы. Сердце Люмин колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Конечно, я хотел золото, конечно, но ещё больше — чтобы ты была счастлива. Думаю… тогда наши отношения начали меняться в моих глазах. И тут ты поцеловала Дилюка, сразу после того, как я это понял…       Она ощетинилась, как испуганная кошка. — Так это из-за него? — перебила она, не в силах сдержаться. Чайльд вздрогнул, его рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. — Ты так изменился из-за того, что я приняла сиюминутное решение на детской вечеринке? — Дай ему закончить, Люмин, — строго приказала Нахида.         В ней закипала злость, но она подчинилась и сложила руки на коленях. Её партнёр снова прочистил горло, вздохнув: — Когда ты поцеловала Дилюка, я понял, что ты не просто моя; ты отдельная личность со своими мечтами, целями и желаниями, о которых никогда мне не рассказывала. Тогда же я перестал слышать твои мысли.       Она никогда не рассматривала ситуацию с такой точки зрения.   — Из-за всего этого я набросился на Дилюка и сломал запястье, — продолжил он, потирая глаза. — И тогда я понял, как хрупко наше партнёрство, и это испугало меня. Танцы на льду уже никогда не были прежними… и не буду отрицать, я разлюбил этот спорт. — И пошёл на хоккей, — выдохнула Люмин, рассеянно протягивая руку, чтобы взять его за запястье, и ощущая грубые мозоли на своих пальцах.       Чайльд медленно кивнул, глаза блестели от непролитых слез. — Это позволило мне быть собой. Это было моим, как и ты. Но когда мой отец узнал об этом, он сошёл с ума. Он швырнул мне в лицо все мои желания, сказав, что я могу выбрать либо хоккей, либо тебя, — улыбка тронула его губы, словно он сам не мог в это поверить. — Но ты же знаешь меня — я всегда был упрямым.       Это было ещё мягко сказано. — Значит, ты выбрал и то, и другое, — прошептала она, недоверчиво качая головой. — Я очень эгоистичный.   — Поэтому вы с отцом не ладите?         Её партнёр пожал плечами и перевернул её руку, чтобы проследить линии жизни на её ладони. — Ты же знаешь, что я чувствовал, когда он занялся танцами на льду и превратил их в очередной бизнес. Это ещё одна причина, по которой мне нравился хоккей, где я был сам по себе.         Вот только хоккей приносил ему гораздо больше денег, чем спонсорство в танцах, даже учитывая их успехи за эти годы. Его контракт с Предвестниками был… экспоненциально выше. — Ты никогда не ожидал, что достигнешь такого уровня. — Нет.   — И это просто заставляло тебя продолжать.   — Да, — выдохнул он, снова переплетая их пальцы. — Я даже не осознавал, как сильно это повлияло на наши отношения. Я был так ослеплён счастьем, потому что думал, что могу получить всё. И это… рухнуло в конце прошлого сезона, когда мы так сильно поссорились, — он так стремился защитить свой спорт, что не сказал ей, что проходит отбор в Предвестники. Это был первый секрет, который он от неё скрыл. — Обещание, данное отцу, снова встало передо мной во всей красе — что ты всегда будешь на первом месте. Тогда я понял, что провалился, и мой мир начал рушиться. Поэтому я сделал единственное, что мог, чтобы защитить то, что любил. — Ты хранил секреты, — прошептала она, не в силах дышать от потока откровений. Она ждала этого месяцами, может, годами — узнать, почему он так изменился. Всё, чего она хотела, — чтобы они могли говорить, как раньше.       Однажды его мать сказала, что некоторые сердца способны понимать друг друга в полной тишине. Она знала, что это правда. Люмин бесчисленное количество раз убеждалась в этом с Аяксом. Особенно когда их сердца бились в унисон перед танцем. Но мозгу гораздо сложнее понимать другого человека, особенно учитывая все нюансы человеческой природы. Может быть, поэтому после стольких лет у них возникли такие проблемы в общении? Потому что они оба хотели друг другу лучшего, не говоря ни слова? — Я думал, это заставит тебя остаться, — тихо прошептал он. Её сердце разбилось, когда первая крупная слеза скатилась по его скуле. Она не могла припомнить, чтобы он когда-нибудь плакал. — Я думал, если я всё исправлю, ты передумаешь, и я снова смогу забрать лучшее из двух миров — тебя и хоккей. Я должен был отпустить тебя, но не смог… потому что…       О.   — Потому что?.. — спросила она, потянувшись и прижимаясь к нему лбом, отчаянно желая быть как можно ближе к нему, как они делали в детстве.       С его тонких губ сорвался смешок, и его горячее дыхание коснулось её щёк. — Потому что я безумно люблю тебя.       Ох.         Внезапно Люмин показалось, что она летит, будто за плечами выросли крылья и подняли в воздух. Возбуждённая колибри в её груди отчаянно пыталась вырваться наружу, распевая свою чудесную песню от осознания того, что её партнёр, её лучший друг, человек, в которого она была влюблена несколько месяцев — или, может быть, лет, — чувствовал то же самое. — Ты идиот, — рассмеялась она, и крупные слёзы всё ещё текли по щекам.       Аякс улыбнулся. — Я знаю.   — Я тоже люблю тебя. — Я тоже это знаю, — сказал он, целуя её в лоб и обхватив рукой её щёку. Люмин отстранилась, чтобы взглянуть на него, недоумевая, откуда он может знать, но он притянул её ближе и запустил длинные пальцы в её шелковистые светлые волосы. — У тебя язык развязывается, когда ты пьёшь.       Неверящий смех вырвался из неё; сначала тихий, а потом громкий, заставивший её хрупкое тело содрогнуться от смущения и удовольствия. Аякс тоже рассмеялся, низко и раскатисто, и облегчение нахлынуло на них, как волны на песчаный берег, подгоняемые и увлекаемые мерцающей луной над головой. Никто не мог взять себя в руки, переполненные радостью от самой идеи понимания друг друга, настоящего знания человека, с которым они переплели свои судьбы.       Впервые за многие годы Люмин поклялась, что ментальный блок, разделявший их, наконец исчез.       Они не успели далеко отстраниться друг от друга, как Нахида вздохнула, щёлкнув ручкой и откладывая блокнот в сторону. — Наконец-то, — выдохнула она, и на её лице появилась мягкая улыбка. — Я уж думала, мы никогда не дойдём до этого момента.