Часть 9. Где чёрные оттенки приобретают грустный вид

Евгения придирчиво осматривает яйца, отмытые от скопившейся на них вековой грязи и тщательно высушенные полотенцем. По её скромному вороньему мнению они больше похожи на большие каменные шишки, чем на что-то животного происхождения. По её скромному вороньему мнению, их мать — героиня. Птица обходит яйца, чтобы посмотреть на них с другой стороны, тыкает в одно клювом и переворачивает его другим боком. Блёклые. Яйца доставшиеся драконьей матери были куда ярче и красивее этих, насыщенного цвета и более округлой формы. Драконы были странными существами: у них не было единого стандарта внешнего вида, и каждый отличался от другого, не удивительно, что яйца тоже слегка разняться. Первое яйцо было сизое, как голубиное перо, с небольшими чёрными вкраплениями то ли от грязи, то ли от природы. Второе, с чуть менее рельефными чешуйками, было бледно-зелёным, как кустик мяты. — Напомни-ка мне, как ты их нашёл, Джон? Сноу покачал головой и повторил свои слова снова: — Об это запнулся, — он ткнул пальцем в зеленоватое яйцо, — На это упал. — серое яйцо перекатилось на другой бок, слегка закрутившись. Ворона пододвинула его обратно, ко второму, обошла их по кругу и склонила голову набок. — И об этом будут слагать легенды… Эх, — Евгения щёлкнула клювом и накрыла яйца своим чёрным крылом. — Им стоит найти наседку. — Они каменные, — фыркнул Теон, скромно присутствующий при слишком личном разговоре. Робб согласно кивнул, он здесь находился на законно-братских правах, в качестве моральной поддержки. — Живые, — Джон резко выдохнул, потерев виски. Ворона успокаивающе ткнулась ему в ладонь, мягко ущипнув за мизинец. — Живые, — повторила она менее обречённым тоном. — Горячий источник поддерживал в них жизнь всё это время. Им нужно появится на свет как можно скорее. Все задумались куда можно их деть. Яйца обычно высиживались птицами, но ни одна курица не сможет высидеть такие большие яйца. как не сможет и ворона, будучи даже меньше курицы. Гусей в Винтерфелле никогда не держали и, выходит, наседок не находилось совсем. Евгения уже хотела предложить держать яйца в камине, как Робб вскинулся, окрылённый идеей: — В Богороще пара лебедей свила гнездо, попросим их высидеть яйца. — Попросим, — процедил Теон. — Попросим, — Старк кивнул для большей убедительности. После чего, не дожидаясь тычка от брата, повторно кивнул, стреляя глазами в Евгению. Ворона возмущённо каркнула, так нагло стрелки на неё не переводили никогда! Джон с крайне замученным видом, завернул яйца в своё тяжёлое одеяло, импровизированное собрание проходило в его комнате. Угли в камине давно остыли, но проходившая в стене труба, грела маленькую комнатку. Евгения подумала, что яйца можно было бы инкубировать и здесь, в непосредственной близости от Джона, но промолчала. Богороща тоже была неплохим вариантом. Даже она, почти обычная птица, ощущала, как гудела от силы прогретая земля, и слышала, как по жилам чардрева вместе с красным соком текла и магия. А драконы определённо в ней нуждались. — Зачем они тебе? — Теон повернулся к ней, поставив руку на изголовье кровати. Ворона пробежалась по матрасу, расправив крылья и гордо вскинув голову. — Они не мне. — повторила она, как неразумным детям. — Они вам, Джону, если конкретно. В будущем, что вас ожидает, лучше иметь парочку драконов, чем не иметь их вовсе. — Грядёт что-то плохое? — Робб упал на кровать рядом с ней, отчего Евгении захотелось клюнуть его в бедро. Он большой, а она маленькая, должен же понимать, что надо быть осторожным! — Да, Зима. — зловеще каркнула, — И каким долгим было это лето, такой же беспощадной будет эта зима! Робб нахмурился, Джон, всё это время пребывавший в хмуром состоянии, нахмурился ещё сильнее. Один только Теон отнёсся к её словам легкомысленно, не в его крови было ждать зимы, словно рока. Евгения вспорхнула к бастарду на плечо, заправила кудряшку за ухо и встрепенулась, нахохлившись. — Ну что же, драконёнок, настало время тебе узнать правду. — сказала она, и Старки в мгновение отмерли. Джон выдохнул как-то рвано, Робб нагло разлёгся на его кровати, прижав клубок одеяла с яйцами внутри к себе. Теон чувствовал себя слегка неуютно, но успокаивался тем, что в крипту всё же сунулся. И имел полное право знать зачем рисковал заблудиться там насовсем. — Ты сын Лианны Старк и Рейгара Таргариена, а Нед назвал тебя своим бастардом, чтобы спасти. Повисло гнетущее молчание, только вода в трубах прерывисто журчала. Джон медленно выдохнул, собираясь с силами, смахнул птицу с плеча и открыл нараспашку окно. Ему срочно нужно подышать. — Драконёнок? — Не называй меня так. Евгения долго смотрела на его напряжённую спину, перед тем как кивнуть. Ожидаемо. Теперь его мать не шлюха, а изнасилованная, чужая невеста. И она мертва. Ему нужно время, чтобы принять это. Птица запрыгнула на кровать, помогая себе крыльями, прошлась по ногам окаменевшего Робба до Теона и тихо шепнула ему: — Пошли, ему нужно время. — Грейджой вынес её из комнаты на руках, тихо закрыв за собой дверь. Мрачные коридоры Винтерфелла давили, как тогда, в крипте. Евгения перебралась к нему на плечо, прижавшись крылом к голове, склонила голову и мрачно предупредила. — Джон умрёт, если кто-то узнает. Теон кивнул, прекрасно всё понимая.

***

— Зачем ты ему рассказала? — И вам здрасьте, лорд Старк. — гаркнула птица, воинственно нахохлившись. Нед устало помял переносицу, посланник божий за словом в карман не тянулся. У неё в принципе карманов не было. — Сбавь тон, я тебе не слуга, а подруга! Евгения перелетела с подоконника на потолочную балку, громко хлопая крыльями. Чиркнула клювом по сухой древесине и свесилась вниз, разглядывая его своими чёрными глазками. Большой чертог был пуст, только они и небольшая очередь с той стороны двери, пришедших по разным вопросам людей. — Он пришёл задавать вопросы? — ворона смягчилась, упоминая своего воронёнка. Прошло два дня, яйца уже лежали под лебедем, а ребёнок всё ещё был тих, словно тень. Джону нужно было время, всё время, которое боги могли бы ему дать. Но лютоволчица уже искала себе логово, а северные ветра завывали, как голодные звери. — Если бы, — мужчина горько усмехнулся, — Я нашёл его в крипте, у Лианны. Не знаю плакал ли он. — Плакать по ней мог бы только ты, — Евгения слетела вниз, усевшись на выставленную в приглашении руку. — Он не знал её, никогда не видел её своей матерью, да и матери никогда не имел. Не по чему ему плакать, вот что горестно. — она склонила голову в знак скорби по той, которую никогда не знала, по той, из-за которой развязалась война. Евгения никогда не встречалась с тем, чтобы ради женщины мужчины топили в крови города, и никогда не могла бы понять какого этой женщине. Может ей это льстило, может ей было страшно? — Прости меня, Нед, я знаю, ты сам хотел ему всё рассказать, но… — Не смог бы? — он её прерывает, — Сгинул раньше? — Лютоволки гибнут на юге. Старк замолкает, ворона сидит, склонив голову к груди, и сокрушается по тому, что ещё не произошло. Она щипает его за рубаху, обращая внимания на себе, колышет крылья и смотрит прямо в глаза. Глаза у неё по-человечески печальные. — Пожалуйста, не пересекай Перешейка, — просит Евгения, — Останься на Севере. Нед качает головой. Джон Аррен ушёл в иной мир, и король едет к нему, как к старому другу. Он нужен Роберту, и ещё он нужен здесь. Тихий волк беззвучно скулит в его груди, положив голову на лапы и спрятав хвост. Птица отворачивается, поняв всё лучше него самого. Она каркает, проклиная богов, зиму, людские сердца, ведь они так любят губить друг друга, всех тех кто причастен к трагедии, которой ещё не произошло. — Обещай мне быть волком, Нед, — трещит Евгения, расправив чёрные крылья. — Не образом, не красивой шкурой, а настоящим, живым. Свирепым и диким. Он обещает, низко склонив голову. Птица хочет попросить его пообещать вернуться домой, но не может. Эддарт Старк не даёт обещаний, которые не может сдержать, и никто из них, увы, не знает, как повернётся жизнь в этот раз. Она прижимается головой к его груди, пряча клюв в складках одежды. Львы, олени, розы, змеи, драконы где-то там, в дали. Рыбы и кракены, соколы высоко в горах. Ободранный человек и вихты, вот что их ждёт, если он погибнет. Их ждёт Король Севера. Робб не готов, но если она будет рядом, если рядом с ним будет вся его стая, быть может что-то да выгорит. Быть может её желание осуществится. Не такой ценой. — Да помогут нам боги, — выдыхает Нед, когда птица исчезает в раскрытом окне. Евгения летит высоко, кружит над богорощей, над замком, и, полная печали, кричит. И ветер смеётся, смеётся над ней, маленьким чёрным пером, возомнившим себя чем-то большим. Ветер подхватывает под крылья, кружа и верча, бросает из стороны в сторону, легко напевая. Холодный, жестокий, озорной и свободный — как и любой из его летних братьев. Ещё один дух зимы, решивший что пришло его время. Он поёт, торжествуя, и любой зверь, слыша его, грозно щерится, думая как пережить эту зиму. Воздух ей пахнет, едва уловимо для птицы и невидимо для человека. Евгения летит против ветра. Внизу проносится город, тонкие улочки, мельтешащие люди, внизу лежат поля с посеревшей от морозов травой, внизу вгрызается в жесткую землю лес, густой и тёмный. Вековые ели и сосны возносятся верхушками в небеса, пронзая их, будто копья. Евгения снижается, перья свистят на кончиках крыльев, ускользает из когтей ветра, прячась в лесу, и летит, летит. Пока не кончаться силы, как глупый маленький воронёнок, как человек, поддавшийся чувствам. Широкий, тихий ручей становится ей временным другом. Вода смотрит на неё через отражение, внимательно слушает и тихонько журчит. Тонкая ольховая ветвь качается под тяжестью птицы. Евгения знает что она может сломаться, давя в себе смех. Как это всё-таки по человечески — бояться упасть, птицы так не делают. Птица верит не в ветку, а в собственные крылья. Волчица, рыча на медведя, верит не в его трусость, а в остроту своих клыков. Серый зверь выходит к ней из глубины чащи, смотрит, отведя уши назад, и облизывает чёрный нос. За спиной мягко качается пушистый хвост. — Привет, маленькая подруга. — волчица садится под веткой, задирает голову и улыбается, вывалив язык. Евгения разглядывает её, отмечая округлившиеся бока, и прижимает клюв к груди, прикрыв глаза. Ещё один призрак, пока живой, но не так скоро станет мёртвым. — Впервые вижу печальную ворону. — Впервые вижу лютоволка. — Так называют нас люди! — она обнажает клыки, размерами больше похожие на кинжалы, поднимает густую шерсть и машет хвостом. — Я большая сестра для тебя, чёрная птица, и для своих маленьких братьев. — Человек, вожак этих земель, носит тебя на своём знамени, твою оскаленную пасть, и верит, что это даст ему сил, что ты его символ. — волчица смягчается, прячет клыки, и привстаёт на задние лапы, чтобы столкнуться с вороной носами. Евгения едва не падает вниз, когда шершавый язык проходится по её голове. Зверь смеётся, фыркая и махая хвостом. — Как тебя зовут? — Вьюга, — волчица приосанивается, расправляя крутые плечи и поднимая морду, глаза у неё светло-жёлтые, как осенние листья. — А ты? — Ты ведёшь за собой Зиму, Вьюга. — она небрежно роняет слова. — Моё имя Евгения, но ты можешь называть меня Женей. «Ты ведёшь за собой зиму, спасаясь, а мы должны её пережить. Выжить и вернуться домой» — волчица не знает её мыслей и не хочет знать, у неё самой много забот. Ей посреди этой зимы нужно будет вырастить своих щенков. Вьюга быстро лакает студёной воды, смотрит в своё отражение, на ветке, рядом с ней отражается птица. Они смотрят друг другу в глаза и прощаются не произнося ни слова. Зверь бежит в чащу, на запах дичи и своей младшей родни, ворона улетает. Есть то, что ей давно стоило увидеть своими глазами. «Увидеть Стену и умереть!» — Евгения смеётся, местный Париж хоть и не столь романтичен, но тоже имеет свой шарм. Холодный, твёрдый, безжалостный.

***

Робб врывается в его комнатку, словно смерч, распахивает окно, впуская свежий воздух, подбрасывает в камин пару поленьев, перемешав угли, и сдёргивает с него тяжёлый плед. Джон морщится, как от головной боли, смотрит на него почти обиженно, но ничего не говорит. — Хватит уже, — Роббу, напротив, есть что сказать. Он едва слышно рычит, от злости и беспокойства, глаза у него сверкают той силой, от которой внутри всё скручивает и рвёт. От этого едва не физически больно, и Джон, против воли щерится в ответ. Или шипит? Дракон ближе к змее или к зверю? Он отворачивается, без разницы уже. — Кого ты обманываешь? — брат читает его как открытую книгу или как животное? Джон не знает может ли варг принять шкуру другого человека, но в голову залезть видимо в силах. — Для тебя есть разница. В ответ он рычит, мысленно, но для Робба это звучит, как наяву. Старк морщится, едва сдерживая в себе ответный порыв: кровь горячая, под кожей кипит, но разум ведь сильней, правда? Слова могут ранить, и сейчас не время кидаться ими в ответ. Джону больно и страшно, как бы он не пытался этого скрыть. Больно от предательства — всю жизнь ему лгали, страшно от того, что все вокруг теперь его враги. Кроме стаи. Стая всегда будет с ним, правда ведь? — Я буду рядом, — обещает Робб, садясь рядом, — Ты мой брат и ничто этого не изменит: ни кровь, ни сами боги. — Не кидайся словами, — шипит Джон, улыбаясь. Он тянется к нему, как ещё совсем маленький тянулся за утешением, и брат обнимает, крепко прижимая его к себе. Горячее сердце ровно стучит под ухом, дыхание шевелит смоляные кудри. Тут брат, совсем рядышком, никуда не делся и никуда не денется никогда. — Мне нужна помощь. — Что угодно. — Мне нужно слинять с тренировки. — Робб фыркает, сердце у него бьется чуть быстрее, грудь вздымается от глубокого вдоха. — Я должен увидеть их. И покормить лебедей, раз уж они согласились быть няньками. Старк смеётся и нехотя отпускает его. Он согласился прикрыть его перед сиром Родриком, только ради того, чтобы Джон снова посмотрел на эти злополучные яйца. Ну что за глупость? Теон его засмеёт если узнает.