Часть 16. Где исполняется эффект вороны

— Извините! Девушка обернулась на зов. Никого: чистый берег с бледным песком, парой крабов и птицами-падальщиками, терзающими выбросившегося на берег дельфина. Тот, вероятно, выбросился от безнадёги, укрывшей эти острова плотным туманом. — Вы Яра Грейджой? Яра посмотрела на ворону, стоявшую перед ней, и подумала что с ромом всё же стоит завязывать. Хотя бы до тех пор, пока она на суше. — Ну я, — кивнула Яра, чтобы поддержать диалог. — А вы собственно что? Ворона каркнула, встрепенувшись, махнула чёрным хвостиком и склонила голову набок. Клюв загадочно блеснул в лучике солнца. — Евгения, — представилась птица и клюнула оказавшегося рядом краба. Краб ощетинился клешнями и убежал. Евгения снова перевела своё внимание на девушку. — У меня к вам письмо. — А, ну сразу бы так и сказала. — это же почтовая ворона, всё ясно. Нет причин для сомнений. Яра присела на колено, сняла с лапки клочок бумажки, слегка подмоченный. — Тебе есть наложить или этого будешь? — она кивнула на мёртвую тушу. — Этого, — ворона размяла освободившиеся лапки и посмотрела на мертвечину. Какой бы культурной птицей она не была, но всеядной быть не переставала. Повешенным только глаза не выклёвывала из принципов гуманизма. — А вам не страшно пьяной ходить тут совсем одной? — Нет, — искренне удивилась Яра, впервые об этом подумав. — Я же Грейджой. — припомнила она и ухмыльнулась. Евгения покачала головой, железнорождённые были неисправимы. С одной стороны знакомые ей викинги, с другой романтики Северной Скандинавии в них не было ни грамма. Она подумала что могла бы принести ответное письмо, когда Яра протрезвеет, осознает всё и непременно его напишет. Кракенёнок был бы рад весточке из дома. С другой стороны вернуться в Винтерфелл хотелось нестерпимо. У неё же там волчата, воронёнок и зима, крадущаяся к ним по лесной тропинке. Надо было возвращаться домой. Яра проводила взлетевшую птицу долгим взглядом и покрутила в руках письмо. Надо всё-таки завязывать с ромом.

***

Ветер воет, вымораживая, казалось, самую душу. Стая несётся, по укрытому белым одеялом полю, поднимая узкие морды к небу. Мороз кусает за кончик носа, грызёт покрытые коротким мехом уши и рычит. Зима ненавидит жизнь, потому стремится остановить любое её проявление: она замораживает реки, чтобы те прекратили свой вечный бег, спугивает птиц, чтобы они не пронзали тишину своим криком. Звери движутся по полю, широкие лапы не дают провалиться в снег, густой мех, не позволяет пробраться холоду. Зима желает остановить жизнь, и они живут ей назло. Рычат, кусают, глотая горячую кровь и, задрав морду, поют песни печальной луне. Вожак ведёт свою стаю по следу, сильную, смелую, как и он сам. Белёсый, как припорошенный снегом ствол дерева, с глубокими глазами цвета сосновой смолы. Верная подруга тычется носом в шею, щенки-двугодки бегут следом с звонким лаем. Он смотрит за ними краем глаза, вдыхает запах скорой добычи и идёт за ней. Пернатый друг сидит у него на спине, блестя чёрным крылом, нашёптывает сладость горячей крови, и голод вгрызается в нутро. Цепочка следов, неуверенная, обрывистая, кривая — дичь ранена, измотана и сдалась должно быть уже давно. Она упрямо идёт вперёд, к дому, хотя понимает, кто идёт вслед за ней. Щенки срываются на бег, увидев фигуру, в тонкой полосе молодого леса. Лапы взрывают снег, пробивая дорогу. Человек кричит, взмахивая железным когтем, и щенок с рыжей шкурой, скуля, отступает, потирая лапой царапину на морде. Вожак подходит последним, когда добычу уже окружили, но ещё не решились напасть. Подруга делает крюк, прячась в густой поросли облезлых кустов, следит цепким взглядом за своими детьми. Молодые и глупые, им необходим этот урок чтобы выжить. Человек смотрит, и последнее, что он видит, это оскаленная пасть. Лютоволк смыкает клыки на его голове, и кости лопаются, не выдержав такой силы. Зверь морщит нос и рычит, шерсть стоит дыбом. Это была чужая добыча — в крови у человека кусочки льда.

***

— Говорят, лютоволк не тронет Старка, — шипит Кусака, ковыряясь в пирожке с яйцом и луком. Он взмахивает крыльями и поднимает перья на шее, когда волчонок тянет руку. Санса сразу же отступает, извинившись. — Говорят им льстит ваше знамя. Благородные, сильные звери, но знаешь что? Когда приходит зима, на благородство не остаётся сил. Санса внимательно слушает, и только потому ворон продолжает: — Женя кормит вас сказками, и в каждой есть зерно истины, но лишь зерно. Человек худший из зверей, однако и другие звери не многим лучше человека. — он отрывает кусочек теста и тут же проглатывает, морщясь от удовольствия. — Дай лютоволку поголодать недельки две-три, и он сожрёт своих меньших братьев и сестёр. Этот мир говорит на языке силы, волчонок. Кусака мрачно каркает, распушившись, и девочка печально вздыхает. — И что тогда делать? — Да что хочешь, в жизни человека и так мало радости. Быть счастливым это такое же искусство как и владение клинком, и пение, и рисование. — он доедает пирожок и, наскоро вытерев клюв от крошек, вылетает в раскрытое окно. Люди странные существа: они глупы и умны, злы, но и добры одновременно. Природа сильно посмеялась, создавая их. И между тем они сами считают себя чем-то особенным, скрывшись в своих каменных норах и обернувшись чужими шкурами. Кусака, несмотря на своё грозное имя, находит их больше забавными, чем раздражающими. Он летает кругами над замком, стучится в окна и передразнивает собак. Быть вороной, однако, куда лучше чем человеком. Белоснежная лебёдушка взлетает из богорощи, грузно махая тяжёлыми крыльями. Она громко кричит, беспокоится совсем чуть-чуть и ищет кого-то, вытянув длинную шею. Огромная, неповоротливая, Кусака позволяет себе подразнить её, вытянув мягкое перо из хвоста. В том его кусачая сущность. Он улетает, скрываясь среди своих чёрных братьев и сестёр, совершенно неотличимых друг от друга. Лебёдушка кружит над замком, ловя крыльями печной дым, зовёт и пытается отыскать человека. Кусака мог бы позвать Воронёнка, в это время тот обычно находился внутри каменных стен, занимаясь своими человеческими делами: командовал, прикрикивал и иногда читал. Однако смотреть как мечется глупая птица было забавнее. Она села на крепостную стену, едва не свалившись вниз, пошипела на стражу да так и осталась сидеть там с раскрытым от волнения клювом. Хлопала крыльями и наводила суету. Маленькая катастрофа, по ошибке названная Арьей, поспешила к ней на помощь, отозвала стражу и обняла лебёдушку, поймав в кольцо цепких рук. Птица грозно шипела, жалуясь на людей, хлопала крыльями и переставляла красные лапки. Кусака, руководствуясь своей вороньей натурой, поспешил поднять шороху. Вся воронья стая взлетела, закрыв небо чёрной пеленой, раскричалась и раскаркалась. Люди забавно забегали по двору то испуганно прячась, то силясь что-то предпринять, залаяли в псарне ушастые гончие. Один только старый кот смотрел на картину с флегматичным спокойствием, свойственным его седым годам. Маркиз зевнул, потянулся, выпустив кривые когти, и прошёлся по крутому карнизу. Обогнул печную трубу, ловко перепрыгнул на крепостную стену и по ней спустился в замок. Время шло ко второму обеду, а кухарки сегодня томили мясо в сливочном масле — его присутствие было просто необходимо! Кот зашипел на обнаглевшего бастарда, когда тот едва не отдавил ему пушистый хвост, проклял в спину и назвал врановым отродьем. Любя, разумеется. Подобные заявления, в случае Маркиза, следовало делить на три. Сноу выбежал во двор, возвёл глаза к небу, закрытому чёрными птицами, и от души выругался. — Кусака, ты что устроил?! Ты что устроил, я тебя спрашиваю! — искомый ворон попытался скрыться, спрятавшись за своих братьев. Всего лишь маленькая чёрная тень, одна из многих, и совсем-совсем ни к чему не причастная. — Я тебя вижу, гад пернатый, а ну спускайся! Не спрячешься! Слуги благоразумно отошли от него на пару метров. Маленький почти-лорд выглядел достаточно грозным, несмотря на всё своё кудрявое очарование. Вороны затихли, перестали страшно каркать и начали потихоньку рассасываться из сплочённой стаи в отдельные, менее сплочённые кучки. Хорошо знакомая всем сорока, в последний раз подала голос, попрощавшись, и улетела обратно в свою деревеньку дразнить собак и кошек. — Джон, Джон, — тормошил его за плечо, случайно оказавшийся рядом Теон. Тот, тем не менее, продолжал обещать птицам штрафные санкции за переполох на пустом месте. — Тебя и так пророком считают, успокойся, а? Ну успокойся, пожалуйста, житья же не дадут! — Нет, ну ты видел? Видел?! Я на час отлучился! — парень активно жестикулировал, разгоняя птиц и особо впечатлительных людей. Грейджой согласно кивал на каждое утверждение, не переставая его тормошить. — На час! Меня не было один час! А они уже бунт подняли! — Суету, — поправил его Кусака, приземлившись на крышу, в зоне недосягаемости. Ворон скромно ковырнул клювом черепицу и вид имел крайне смирный. Джон от возмущения задохнулся. — Тебя искали, воронёнок. — Да кому я нужен, ты от темы не увиливай. — огрызнулся он, сбросив с себя чужие руки. И Кусака, будучи не просто так названным Кусакой, окрысился в ответ, грозно щёлкнув клювом. Подоспевшая на шумиху Плутовка, приземлилась к Джону на плечо, покрепче вцепившись когтями, и шепнула что-то на ушко. Сноу, выверенным до автоматизма движением, погладил её по горлу и только потом обратил внимание. Побледнел на тон и поспешил разбираться с внезапными делами, бросив на Кусаку многообещающий взгляд. Теон так и остался на месте, невольным зрителем развернувшейся трагикомедии. Маркиз, задержавшийся, чтобы от души посмеяться, хрипло мякнул ему нечто сочувствующее, боднул лобастой головой и попросился на ручки.

***

Повара радовали томлённой олениной, тыквенным супом с сухарями и солониной. Маленькие куропатки пестрели поджаренными боками, прячась среди хлебных цветов. Блестели запечённые яблоки, политые соусом из мёда и сладкой свёклы. Над столом, ломящимся от яств, разносился пряный запах душистого чая. Уже неделю повара упражнялись в искусстве приготовления пищи, готовясь порадовать короля и его многочисленную свиту. Уже неделю Нед, грустно подсчитывал расходы, объедаясь как в последний раз. А его мастера ещё хотели подать на стол осетров в лимонах и апельсинах, еле отговорил! Довольные дети угощались, жена, с выражением полного принятия своей судьбы, подталкивала к Джону тарелку с супчиком, потому что тот выглядел болезненно бледным и вообще не помешало бы его откормить. Тот бледнел от этого ещё сильнее и послушно съедал всё что ему предлагали. Бран и Арья пинали друг друга под столом без особого энтузиазма, пихали локтями и всячески нарывались на лёгкий втык. Санса сокрушённо качала головой, как маленькая ответственная леди, и пыталась незаметно стащить из тарелки Робба любимые пирожные. У соседа ведь всегда вкуснее. Теон тихонько хихикал над ним, всячески отвлекая, выступая для Сансы в данный момент незаменимым союзником. Нед покачал головой на коварство женщин, прислушался к негромкой суете во дворе и потянулся за пирожком. В окно вежливо постучались, мелькнуло белое перо, и Джон, подорвавшись с места, поспешил отлучится. — Надо посмотреть, что там у них, пока опять шум не подняли. — только и успел выговорить он, перед тем как скрыться за дверью. — Довольна? Закормила парня, он аж от тебя сбежал. — А пусть учится говорить «нет», дорогой. — хмыкнула Кейтилин, без особой радости. Супчик мальчик так и не доел. — Робб, — Робб ещё не знал, где провинился, но уже состроил жалобное выражение лица. — У тебя почему брат голодным ходит? Ты же старший, ты должен следить за ним. — У нас разница два месяца, матушка, — начал оправдываться он. — Он сам способен о себе позаботиться, матушка… — Семнадцать лет «матушка»! И дадут боги ещё столько же буду, — Кейтилин фыркнула, почти смеясь, но издеваться над сыном продолжила. Матушка же, да и детям иногда полезно. — Чтобы откормил брата, ясно тебе? Даже смотреть грустно: такой хороший мальчик, а такой худенький, как воробушек. — Как воронёнок, — поправил Нед, пряча улыбку в кружке с чаем. Арья, уловившая настроение, тихонько хихикала, сползая под стол. — Как воронёнок, — исправилась леди. Рикон вскинулся, потянувшись за пирожным — прошлое он успешно догрыз — и Теон, не желавший прерывать комедию, сунул ему в руки яблоко. Мальчик недолго подумал, но согласился на фрукт. Санса тем временем утащила из братской тарелки все вкусности и теперь, с невинным видом, приканчивала их, стреляя лукавыми глазами. — Ходит, как неприкаянный. Почему, а, Робб? Может у него горе какое случилось, а мы и не знаем? — Да всё у него хорошо, матушка, — лепетал он, не зная куда податься. Теон, беззвучно ржущий над ним, в этом только мешал. — Король едет, все на нервах, сейчас вообще мало кто смеётся… — дверь с грохотом распахнулась. Джон, бледный как неприкаянный дух, сжимал в руках остатки одеяла. Под ворохом ткани раздался сдавленный писк.