2.1 baby came home (рашн кринж делюкс pt1)

Три недели проскочили за три секунды: я вернулась к родителям на неопределённое время, не нашла работу, но отложила тридцатку тыщ рублей на маячащий где-то за сто тысяч световых лет Миланский взнос — мотивация на будущее; забыла немецкий вояж и иже с ним как страшный сон; подуспокоилась. Август только заступил на смену.

***

Не ожидаю подвоха, когда слышу стук в дверь: папа ждёт посылку. Перед курьерами выряжаться не привыкла, поэтому открываю дверь на расслабоне. Да и, в конце концов, дом придуман для того, чтобы можно было почиллить в кэжуал стайл.   Кидаю взгляд на кроссовки — видела где-то похожие джорданы — скольжу выше: белоснежные носки, фиолетовые спортивки; часы, поблескивающие на сильно-смуглом запястье (ну, Россия ж многонациональная, я не против). Всё ещё не догоняю, кого принесло…   — Эжени? — так меня называли только на кафедре французского. — Наконец я нашёл тебя!   Ну и что это? Сон? Бэд трип, хотя не употребляю? Клип Адель на песню Hello? Умерла и попала в персональный ад?     — Э-э, — хочу захлопнуть дверь, но Килиан ставит ногу в проход (в этот раз точно сломаю).   — И чё тебе надо? — раз уж мы на ты перешли давно, то смысла играть в уважение не вижу.   — Ты не приехала, — говорит.    Интересно почему…   — Ну, обычно, это значит, что человека не хотят видеть, — опять пытаюсь закрыть дверь, добавляю: — Но спасибо, что объявился, я окончательно убедилась, что сделала правильный выбор.   — Ты должна была приехать, я хотел тебя увидеть всё это время…   Ебать, какой важный курица (петух французский! и похер, что у них там это благородное животное).   — Закончился целибат, а в Ритце все девчонки уже не котируются? — дую губки и хмурю бровки. — Тебе, наверное, больно…Как жаль…что мне поебать. Упс.   Он снимает свои часы, протягивает. Те самые, которые мне приглянулись в Германии.   — И что это за подношение? — поднимаю бровь. — Купить меня хочешь?   — Но ты же хотела стать моей женой ради этого…   Если честно, часы я до сих пор хочу.    — Наебала, получается, — отмахиваюсь от недоподарка.   —… ездила по Германии…   — Ошибки молодости.   — Это было месяц назад…   — Повзрослела после встречи с тобой, — пожимаю плечами. — У тебя всё?   — Я не уйду, — говорит, складывая руки на груди.   — А я тебе ногу сломаю, — намекаю на дверь. — Будешь в своем Реале первый сезон шлифовать скамейки.   — Зима-младшая, ты что ли? — высовывает голову из-за двери бабка Шура. — Хватит тамбур сотрясать, щас милицию вызову.   Старая швабра портит мой боевой настрой (какая милиция в девять утра?) — и Килька просачивается в квартиру.   — А что такое «zima»? — неплохо повторяет по-русски.   — Фамилия, — отвечаю, а потом зачем-то перехожу на французский: — L’hiver.   — Подстать тебе, с виду холодная, а в душе — тёплая.   — Да что ты знаешь о моей душе? — фыркаю, кидая на пол батины тапки. — Надевай, если не хочешь выкинуть свои найковские гетры.   — А говоришь, не тёплая, — лыбится. Дать бы по кумполу, чтобы сбить спесь, так я ж против рукоприкладства. — У меня таких целый шкаф.   — Неприемлю перепотребление, — пожимаю плечами. — Мы, значит, здесь мусор сортируем, холщовые сумки таскаем, чтобы такие как ты носки по одному разу надевали?   Конечно, я, блядь, понимаю, что носки эти — капля в море, пока сильные мира сего на частном джете в соседний город на вечеринки летают. Это просто дурацкий способ справиться со злостью. Да и может, мне носки жаль: они слишком идеальны для моей российской реальности. — Носишь мой подарок? — кивает, хитро улыбаясь, на висящую на крючке футболку сборной. — Не, как раз достала, чтобы на мусорку отнести, — отвечаю, сморщившись.  Я до сих пор её не продала, но хрена с два — выкину. Накануне, как назло, выпала из шкафа — запихать назад забыла, но ему знать эту информацию не нужно.    — Если хочешь, я тебе ещё таких подарю, сможешь каждый день их выкидывать.  — И на каждой распишешься? — хмыкаю. — Твоё имя потеряет в цене, если местные бездомные господа будут таскать его на спине.  — Пустяки, главное, чтобы ты была счастлива. Фу, какой он милый. Я даже купилась на три секунды.  — Ну нет, оставь свой полиэстер в своём Мадриде. Обойдёмся ивановским льном.  — Ах, да, перепотребление. Прости, — говорит, а потом добавляет: — Так ты хочешь знать, как я тебя нашёл?   Предполагаю, как: бабки.     — Э-э, и что ты можешь мне рассказать? Как дал кому-то на лапу? И раз уж ты в моем доме, то давай часы. Компенсация морального ущерба. Ну да, передумала, но он сам виноват: зачем предлагать было? — Сначала ты не приехала, а я ждал… — говорит, застёгивая ремешок на моём запястье — теперь переливается радугой на бледнющей коже. Аристократка, блин. — Ради этого даже остался до конца турнира… Ой, какой молодец, прям хоть сейчас в ЗАГС беги.  — Стал вспоминать, где именно мы пересекались… в церкви, кстати, ты выглядела очень…секси-траурно…как горячая молодая вдова. — Фу, звенящая пошлость. Это ты так комплименты делаешь? — фыркаю. — Откуда только все твои девушки берутся? — Потом Старбакс…— продолжает, игнорируя мои ценные комментарии. — Пришлось вызвать бариста на смену и дать ему автограф за записи с камер. Надеюсь, его не уволили… Какое благородство… Кто-нибудь скажет, зачем я пустила этого парня в квартиру? — Нашли мы, значит, нужное число, стаканчик с твоим именем очень классно залетел в кадр; глянули ещё раз на твое прекрасное представление. Ты не актриса случайно? — Хуиса, — бросаю злобненько. Хотя, к моему ужасу, сравнение приятно. — Давай дальше свои охуительные истории… — Я сопоставил некоторые вещи и нашёл твоего информатора.   А, Кило Сафолейн — здорово выручил в своё время. Отправила ему двести баксов и тыщу «спасибо» — рип, братишка.   — Какого информатора? — делано возмущаюсь. Слышь, парень, ты мою легенду не ломай (я с этим сама прекрасно справилась). — Это были случайные встречи.   Он улыбается: сто процентов, вспомнил кровать в Икее и мой случайный рашн лэнгвидж.   — Окей, — поднимает руки в знак капитуляции. — Значит, сейчас я тоже случайно сюда приехал.   — Ну, дорогу назад тогда знаешь… — Он скинул твой реддит, — продолжает игнорировать мои комментарии — хуевая привычка, я считаю. — Мы нашли твой аккаунт на каком-то российском сайте. ВКонтакте…Сука, вот и ставь одинаковые юзернеймы на всех страничках. — А там уже дело техники…и денег… — Короче, ты потратил кучу бабла, чтобы выследить меня по камерам, продолжил искать в интернетах, а потом припёрся в Россию. — загибаю пальцы. — Килиан Мбаппе, да ты не футболист, а сталкер ебучий. И ради чего? — Ты за мной по Германии гонялась, а сталкер я? Закатываю глаза: он, вообще-то, прав. — Когда ты сказала, что тебе нужны мои деньги, я понял, что ты не фальшивка, и влюбился в твою прямоту… (читайте ебанутость). А твои глаза, они такие… — мечтательно протягивает, — как цвет нашей сборной…   Ой, уссываюсь. Четыре ниочёмные встречи плюс одна, которую я продинамила — влюбился он, ага.   Не фальшивка? Мальчик, на мне столько масок, что ты заебёшься через них продираться. Да и я через твои тоже, если на то пошло….   —… и я хочу, быть с тобой…   — …I wanna be yours, I wanna be yours… — Тянет в голове Алекс Тёрнер своим секси прокуренным голосом. Мозг начинает играть против меня — удар по своим, получается? Недопустимо.   — Я имею ввиду, что могу побыть с тобой рядом, — оправдывается Килиан, — и ты поймешь, что во мне хороши не только деньги…   Не могу сказать, что он меня убедил. Хрена с два, его спич пролетел мимо, но мне скучно, а я не знаю, как его слить и заодно повеселиться. А ещё я пересмотрела Шрека пару дней назад: мало ли Килька тоже лапочка в душе? И нет, я не говорю, что он выглядит как огр…   — Ладно, пей чай тогда, — звеню кружками, шуршу пакетом с сушками. — Сейчас вернусь.   Набираю Полину: вдруг подскажет, как красиво выпроводить его из моей жизни.   — Привет, у меня тут…Килиан Мбаппе на кухне, — шепчу в трубку.   — Бля, ты всё-таки решила дёрнуть… — вздыхает Полина. — Звонила уже по телефону доверия?   — Нет, не звонила…да блин, не пила я, — цежу, — реально Мбаппе сидит, сушки в чай макает, — выглядываю из-за двери, он машет рукой. — В любви признаётся, но нахуя он мне нужен? Че делать?   — Заканчивай со стендапом и сдавайся в руки профессионалов, — шипит она. — Вот знала: нельзя было тебя отпускать в эту ебучую Германию.   Полина, конечно, права, но сейчас не об этом…   Состояние: агрессия и зубы скрипят. Времени убеждать её словами, что с моей головой всё норм, нет — скидываю фотку Кильки, сидящего на фоне ромашек, с дурацкой сушкой в пальцах.   — Блядь… — выдаёт в ответ. — Как?   — Потом, — отмахиваюсь, — как от него нетривиально избавиться?   — Ну…хэзэ, свези его в деревню, как в фильмах про инострашек, пусть его твои упахают, он посмотрит, решит, что ты тоже ебанашка, повернутая на хозяйстве, и сам отвалит.   — Он же спортсмен, думаешь, не справится с физической работой? — сомневаюсь.   — Ха, с физической ладно, а вот с психологической… наши деревни даже самые прохаванные не выдерживают.   — Надеюсь, сработает… Потом расскажу тогда…   — Автографов набери, продадим потом. Отстегнешь процентик за годный совет.   — Ага, это если он свалит.   — Сто баллов.   На самом деле наша деревня не то, чтобы адское пекло — не разъебанное нечто из битвы экстрасенсов, да и бабушка с дедушкой не сильно батрачат на своём шикарно-небольшом кусочке земли — не прочувствует Килианчик весь дух русской разрухи. Вздыхаю. Но ему ведь не обязательно об этом знать?   — Собирайся, едем знакомиться с родственниками.   Он давится чаем, который следом льётся через нос — была бы я конченой мразотой, слила бы всё прессе, но эмпатия нагулялась после Германии и вернулась домой.    — Или всё, женишок, охладел? Быстро ты сдался, прям как в полуфинале, — пока договариваю, его лицо кривится.   Последние слова были лишними, погорячилась, но мне было обидно за такой бездарный слив, я, в конце концов, болела за них, хоть и шесть матчей всего, не считая чм-2018.   — Не охладел, — бурчит, стряхивает крошки в кружку. — Поехали.   — Может ещё посуду помоешь за собой тогда?   Хоть меня и натаскивали на то, что гости не должны страдать, но он гость незваный, поэтому пусть помучает свои дорогие пальцы под проточной водой, если, он конечно, способен — увы: молча берёт тряпку, споласкивает чашку, ещё и стол вытирает.   Ладно, я впечатлена (ну и насколько ж много мудаков меня окружает, если я в ахуе от таких простых вещей?).   — А куда едем?   — Сюрприз.  

***

Раз уж он должен пережить все ужасы сельской местности, едем на электричке — недолго, но потно и болтливо — а впереди ещё минут двадцать пешочком от станции.   То ли здесь народ дремучий, то ли Кильку спасли мои уебищные очечи — ни одной фанатской просьбы. Надеюсь, так дальше и будет, а то только заголовков не хватает: «Прощай, Реал? Килиан Мбаппе перебрался в Россию ради своей возлюбленной». Фе.   Песок налипает на новенькие (а я в этом не сомневаюсь) кроссовки, но женишок не жалуется.   — Привет, семья! — кричу, махая руками, когда подходим к участку. Килиан без очков вышагивает следом, оглядывая местность.   — Ты какими судьбами? — косится недоверчиво мама.   — А мы вот с Килианом, — отхожу в сторону, давая им рассмотреть женишка, — погостить приехали на пару дней.     — Bonjour, — говорит скромненько, будто бы и не мировая звезда.   — Привет, мой сладкий пирожочек, — наклоняюсь к прыгающей вокруг собаке.   — А меня так потреплешь? — шепчет Килиан с ухмылочкой, добавляет на ломаном русском: — Sladkiy pirozhochek…   — Мечтай, любимый, тебе я могу только косточку скинуть с барского стола.   — Твою мать, — папа, только подошедший, приседает на скамейку под укоризненный взгляд мамы. — Женёк, это что Мбаппе что ли?   — Игорь, ты в своём уме, какой Мбаппе? Откуда ему здесь быть? — хмурится мама.   — Жень, скажи, я ж не долблюсь в глаза?   — Нет, пап, — отвечаю. Где нахватался уже этих выражений зумерских? — Это реально Килиан Мбаппе, прямиком из Франции или Испании, или где он там сейчас обитает.   — Всё норм? — тихо спрашивает он.   — Не верят, что ты реальный, скоро привыкнут.   — Ой, внученька, а ты чего не предупредила? — в сценке появляется бабушка. — Ещё и не одна. Добрый день, — говорит Кильке.   — Ба, он по-русски не понимает, можешь переходить на langue française.   — Какие у вас красивые глаза, — говорит он бабушке: смекнул, кто тут его единственно-возможная верная фанатка. — Как хорошо, что они передались вашей внучке.   Щёки теплеют: жарко, наверное. Бабушка кокетливо смеётся. Всё, рип, братишка — француза она точно не упустит.   — А это кто? Лицо знакомое какое-то, — подходит дед. — Привет, Женёк.   — Прикиньте, Иосифович, Килиан Мбаппе, — папа всё сидит, обтекает.   — Да ну, Игорёк, чтоб у тебя язык отсох за этот пиздёж, — посмеивается дед; добавляет, глядя на недовольную бабушку: — Pardon, ma chérie.   — Так, родня, — вмешиваюсь. — Поясняю для новоприбывших: это Килиан Мбаппе — самый настоящий, в наших корчах, прошу любить и жаловать (но лучше не надо, а то ему ещё понравится, не захочет уезжать). И не спрашивайте, где я его откопала, это секрет…   А они даже и не собираются — ебать, семейка. Смирились, походу, что от меня чего угодно можно ожидать. Ну и ладно, позориться не придётся.   — Килиан очень хотел побывать в настоящей русской деревне, — кидаю на него многозначительный взгляд. — И, плиз, говорите с ним и при нём по-английски.   Если честно, наша фазенда вряд ли подходит под описание типичного русского участка: уютный средних размеров дом, садик, небольшой огород, качели, беседка, сарайчик с перепёлками и коза — никаких ужасов из мужского/женского.   Со знакомством разобрались, на очереди — хитрый план по изнурению Мбаппе, а поможет мне в этом, пожалуй, любимый папочка…   — Па-ап, — тяну, пока он читает книгу, — нужно занять чем-нибудь Килиана…   — Зачем? — о, это его скептическое лицо: понял, что я включила подлизу.   — Ну-у, чтобы он посмотрел на труд, — выдаю придуманную на ходу дичь, — типа, как живут простые люди…деревья пилят, дрова рубят…   — Так у нас всё сделано, — пожимает плечами, — и деревья спилены, и дрова нарублены…   — Ну, па-ап, ну придумай что-нибудь.   — Пускай ещё дров нарубит или…сарай почистит, лучше спроси у Антоновны, — отмахивается. — А скажи мне ещё раз, пожалуйста, зачем тебе это надо?   — Э-э, деревенские развлечения обещала показать, — выдаю новую дичь, потому что прошлую не запомнила. Он, разумеется, мне не верит, но молчит. — Ладно, спрошу у бабушки…   Пока я обрабатываю отца, Килиан тискает пса. Умилительное зрелище — я бы даже слезу пустила, но нельзя вестись на такие мелочи.   — Пошли, дорогой, — зову его. — Будем спасать твои найковские шмотки.   На этот раз мне правда жалко его гардероб (хаха), поэтому специально рыщу в недрах шкафа: там много старых шмоток. Вуаля: одна футболка Роисся вперде; одна кепка таксиста (батина); одни спортивки, синие, с вытянутыми коленками; пара полублестящих туфель с длинными носками, а к ним пара носков с протёртыми пятками — чем не жених?   — Parfait, — восклицает бабуля, а Килиан поднимает брови: не привык ещё, что в таких (российских) ебенях знают французский. — Жень, а зачем он переоделся?   — Чтобы не запачкать своё добро, когда будет помогать по огороду.   — Но он же гость, — бабушка мнётся: ещё бы, футбольная звезда на её участке будет возиться с огурцами и перцами.   — Не волнуйся, Килиан сам вызвался помочь, — наглый пиздёж, но об этом знаю только я и папа. — Папа сказал, можно дров нарубить, а что насчёт прополки?   Прополка — ух, ебучий случай, сидеть на кортанах и вырывать пырей — то, что надо, чтобы умотать Кильку.   — Помидоры заросли. Их надо подрыхлить, только осторожнее, осыпаются уже, — бабушка быстро сдаётся под моим обаянием.   Ха, ему ещё придется следить за своей жопой, чтобы не сорвать томаты. Прощай, Россия (Роисся?) — здравствуй, Франция, получается?   — Вот, но они тебя не спасут, если честно, — подаю ему резиновые перчатки и два ведра. — Можешь заодно красные помидоры собирать.   Хрен знает, зачем он на это подписался. Впрочем, его никто особо и не спрашивал. Я так точно.   — Забыла, — подаю ему мотыгу, — сначала плоской стороной, потом трезубцем. Уверена, ты справишься.   На самом деле, здесь ничего сложного, но я так уверовала в его французскую безрукость, что даже не рассматриваю положительный исход.     Сижу рядом, наблюдаю (контролирую): сначала собирает томаты, даже ни одного не роняет: аккуратненько раздвигает листья своими длинными пальцами, отщипывает с черешками, нежно опускает в ведро — кусаю губы, ну какой хозяйственный, мать твою. Есть у человека совесть вообще? Всё-таки тупые российские комедии подпортили моё представление об иностранцах, хорошо, что я их больше не смотрю.   — Ой, Килиан, как у вас хорошо выходит, — ещё бабушка-хвалительница здесь со своей мотивацией. Он улыбается в ответ, а она неодобрительно косится в мою сторону — чувствую: порицает за безучастие. Показываю ей большие пальцы.   Урожай собран — очередь мотыги. И Килька, конечно же, справляется: рыхлит себе энергично туда-сюда, трава только и летит в ведро. У него не супер мускулистые руки, но вовлечённый вид — мир теряет земледельца в его лице, когда заставляет пинать мячик.   — Нравится? — спрашивает. И я понимаю, куда всё это время смотрела.   — Видеть, как ты страдаешь? Да, настоящее plaisir coupable...   — Заметь, не я торчу под солнцем.   Сучий потрох, а он прав: я сижу на солнцепёке уже битый час, пока его укрывает яблоневая тень — неужели ради мифического провала?   — Я…просто люблю…солнышко, — оправдываюсь. Ага, и рак кожи тоже. Уши горячие, совсем не от смущения. Трогаю шею; плечи, где достаю — больно. Дурная башка, забыла нанести крем. Шиплю: — Блядь…   — Надеюсь, я того стоил, — говорит, усмехаясь уголком рта.   — Да иди ты, — подрываюсь и ухожу в дом.   Он приходит минут через тридцать, протягивает ведёрко малины.   — Спасибо, — бурчу. А в душе рада, пиздец: люблю есть малину, а собирать не очень. — Можешь…помочь?   Отвечаю, мозг захватил моё сознание — я могу намазать обгоревшую кожу сама (ну да, если очень сильно постараюсь, но всё же), однако рука подаёт крем Килиану.   Задерживаю дыхание, пока он водит холодными пальцами по ожогам, придерживая волосы. Минуту-две…приятно. Из-за прохладной жижи, не из-за него.   — Можешь чмокнуть меня в щечку в знак благодарности, — возвращает тюбик. Наглец какой.   — Так я из-за тебя и обгорела, алло, — возникаю в ответ. Надеюсь, выглядит убедительно: — Без моего контроля ты бы всё похерил…Да и вообще, пошли, там дрова надо нарубить…   Какой-то момент упущен — кажется, я даже слышу его разочарованный вздох.   — Пошли, раз надо.   ***   — Он хоть топор в руках держал? — ворчит дед, разглядывая пень, с воткнутым в него лезвием, и Кильку, стоящего рядом.   — Думаю, что нет, — отвечаю. В душе продолжают цвести семена надежды — титулованный футболист сдастся перед лицом топора и брёвен. Особенно приятно будет после моего солнечного позора, особенно после непонятного чего-то в домике.   — Не могу на это смотреть, — машет рукой дед и уходит. — Игорёк, покажи зятьку, как дрова колоть надо, а то в ногу ещё себе засадит.   Вряд ли у Мбаппе настолько руки из жопы, но всё возможно — меня одолевает тонюсенькое беспокойство.   Папа тут как тут, топором машет, что-то объясняет: вот под таким углом, нет-нет, не так, да-да, вот так, хорошо, молодец, надо же, какой талантливый, всё, я пошёл, Женёк, следи, потом дрова накидаете в дровяник, а мы поехали за мясом, адьос.   Класс, сиди на качеле (в тени!!) и смотри, как он руками своими утончёнными работает…   — Я всё, — говорит Килиан, когда я уже наслюнявила на подушку десятый сон.   Встаю, вытираю рот и щёку, чтобы не заметил — что началось, я подстраиваюсь под левого мужика? — Осталось только занести под навес, — указываю рукой в сторону дровяника, щурюсь: — Помочь?   — Давай, — ухмыляется. — Не хотел тебя трогать, но раз уж ты сама предложила…   Засранец выкупил, что я издеваюсь, и ударил первым. Мстит…   Делимся: он носит дрова, я раскладываю — скучненько, но сама виновата. Есть время кое-что обдумать, но я совсем не хочу нырять в болото своих чувств…Да и что-то Кильки давно нет…   — Жень, аптечку неси! — кричит бабушка с другого конца фермы.   Не Молния Маккуин, но лечу в домик, всё ж таки обломался французик — думаю я о малюсенькой еле-заметной царапине, из-за которой он мог упасть в обморок. Футболисты нынче некрепкие.   Вокруг побледневшего (насколько это возможно) Килиана хлопочет бабушка, раздраженно поторапливает:   — Женя, где ты ходишь?   — Ой, ба, ничего страшного, если потерп…   Ух ты ж блядь, его палец проткнут щепкой.     — Смотри, я достаю, ты льёшь хлоргексидин, — командует мне бабушка, поворачивается к Мбаппе: — А ты зажми что-нибудь зубами, будет больно.   Жопа-один: привезла здорового, увезу раненого. Реал Мадрид меня засудит. Жопа-два: уже бабушка перешла с ним на ты.    Он жмурится, роняет слезу, но наша тройка — отлично сработалась: рана промыта, обработана, залеплена, а Килиан напоен чаем.   Бабушка сказала, что ему больше нечего делать в огороде (даже яблоки собирать нельзя), негодующе посмотрела на меня и ретировалась в сарай. Папа с мамой ещё не приехали, а мы вдвоём сидим в беседке.   — Козу хочешь подоить? — говорю по приколу, пуская уничтожающие взгляды на Пёселя, вьющегося у ног Кильки (предатель).   — Нет…   — Чё, ссышь? — спрашиваю таким тоном, будто играю в Слове пацана самого смелого типа, хотя сама до усрачки боюсь к ней подходить.   — Ну да, получается, ссу, — пожимает плечами.   Охуеваю второй раз за день: мужик, ещё и спортсмен, признался, что боится (!) козу. Даже папа до этого не сразу дошёл: пытался играть в альфа-самца.   — Ладно, — тяну, — я тоже боюсь. И дед боится…только не говори никому, что я сказала…   Переглядываемся. Что это за звуки сближения? Ах да, уязвимость.   — А вы чего сидите? — спрашивает довольный папа, несущий пакеты в дом.   — Производственная травма, — говорю, показывая перемотанный палец Килиана.   Теперь папа не шибко доволен и мама, идущая сзади, смотрит на меня как на врага народа. Пожимаю плечами, мол, я не причем, но папа знает, что причём, да ещё как...