2.2 the night we met (рашн кринж делюкс pt2)

***

  — А ужин скоро? — из-за всех этих недоприключений проголодалась.   — Ближе к вечеру шашлычок забацаем, — говорит папа. — Но это ещё долго ждать, перехвати что-нибудь на кухне.   — А мы на дискач пока сходим, — говорю и сама не верю, что из моего рта вырывается это в двадцать пять. — Килиан, готов покорять сельский клуб?   — Нет, — говорит с сомнением, — лучше помидоры полоть…   Та-а-ак, видимо, я откопала золотую жилу — клуб точно нельзя пропускать. Сегодня — клуб, а завтра — самолёт до Мадрида.   — Ну пойдём, — дую губы, играя капризную барышню. — Помнишь, утром ты хотел быть со мной рядом. Будешь королём вечеринки. Я тебя с друзьями детства познакомлю (ни в коем случае).   Ура, план по возвращению женишка на родину продолжается: он согласился. А я даже платье приличное нашла — белое с оборками. Килька тоже переоделся: накинул рубашку на футболку, сменил подкрадули на столетние кроссовки (любимые найки), а спортивки на выцветшие слегка короткие джинсы (только заметила: у него обалденно длинные ноги), избавился от кепки (спасибо) — теперь моднее, чем восемьдесят процентов населения этого места.   ДК ака сельский клуб — точка сбора для местных компашек. Народу пока мало, но ещё не вечер, накидаются — не протолкнуться будет.   Танцпол ждёт. Медляк тоже, обычно тут крутят только их, поочередно: то белый, то не белый. Музыка, конечно, прямиком из нулевых, но я же на это и рассчитывала?   Сегодня в белом танце кружимся, наверно, мы с тобой подружимся…А он тебя целует, говорит, что любит…До скорой встречи, до скорой встречи, моя любовь к тебе навечно…Ты так красива, невыносимо, рядом с тобою быть нелюбимым…   На Айз, бэйби, я буду тебя любить, даже когда я буду на небе… не сдерживаю смешка.   — Ну что, кавалер, потанцуем? — вывожу Килиана на середину зала, когда заканчивается грустная любовная рэпчина, спрашиваю с сомнением: — Ты хоть умеешь?   — На мастер-класс напрашиваешься?   Фыркаю, ожидаю очередной медлячок, чтобы ты заплакала, но слышу удары метронома и гитарные звуки. Всё, коленки подрагивают, потому что это она.   …if you like your coffee hot, let me be your coffee pot…You call the shots babe, I just wanna be yours…   Килиан давно держит мою ладонь (надеюсь, она не влажная!) в своей, второй едва касается талии, но я ощущаю тепло от пальцев. Не хочу смотреть ему в глаза, кручу головой — танец ломается. Некрасиво.   Ладно, сам напросился — играем в романтику. Неоновые лучи мельтешат по залу (раскошелились на стробоскоп?), останавливаются на его коже, окрашивая её серо-буро-малиновым в крапинку. Прикольно.   — Наконец слова разбираю, — говорит, — устал от русского.   Киваю: мозг не прогружает ответные реплики. Ебаный Алекс Тёрнер. Ну как среди русской попсы затесалась утренняя песня из головы? Шутка вселенной, явно.   …let me be your ‘leccy meter and I’ll never run out…and let me be the portable heater that you’ll get cold without…   Вокруг танцуют влюбленные парочки, хотя они больше обнимаются, кто-то заходит дальше — и нежный танец превращается в грубую пошлятину.   …secrets I have held in my heart are harder to hide than I thought…   — Можешь тоже положить голову мне на плечо, так удобнее, — говорит, улыбаясь. Он не сильно выше — легко дотянуться. Признаюсь: подумываю об этом. Ну а что? Пускай думает, что я пала пред его чарами…Но для этого надо сильнее прижиматься… …maybe I just wanna be yours…I wanna be yours, I wanna be yours…Wanna be yours, wanna be yours…   От него пахнет дачным шкафом и базиликом, шалфеем, полынью — огордных дел мастер, блин — еле уловимо ванилью и кокосовой стружкой. В животе урчит.   — Килиан, я хочу... — шепчу на ухо, он наклоняется и сглатывает, — ...есть.   В его глазах синие блики вперемешку с разочарованием — выкуси, романтик хренов. А есть реально хочется.   — Опачки, а чё это за люди? — орут рядом, и я чувствую, что обращаются к нам. Музыку не слышно, а значит — вечер испорчен — то, что надо мне из прошлого, но то, что не надо мне из настоящего, успевшей окунуться в деревенскую романтику.   Поворачиваю голову — толпа братков, некоторых я даже смутно помню.   — Бля, это чё француз тот, футбольный? Как его, бля, забыл. Ещё фанат Пеналду.   — Мбаппе что ли? — подсказывает какой-то мужик. — Тёма, ты чё угораешь? Какой Мбаппе? Хули ему тут делать?   — Бля, да смотри, вылитый, нахуй, — пацан тычет телефон мужику в лицо.   Можно было бы слинять, пока они заняты выяснением личности Кильки, но они загораживают нам проход. Сука-сука-сука.   — Что происходит? — спрашивает Килиан.   — Пытаются понять, настоящий ты или нет.   На его лице мелькает беспокойство.   — Не боись, скажу, что хороший двойн…   — Реально он…пиздец, — несколько мужиков хватается за голову.   — Так надо ему ебало начистить за полуфинал, и за евро, пендосы французские, давно такой хуёвой игры не видел, — плюёт на пол очередной кто-то.   — Согласен, я ещё бабки поставил последние…   Голоса сливаются в один сплошной ор.   — Ребят, успокойтесь, пожалуйста, — и зачем я распинаюсь перед этими дурачками, все равно им поебать. — Не один же он играл.   — Я на него бабло поставил, дура, — орёт какой-то чел.   — Ой, Зима, ты вообще не лезь, это не бабские разборки.   Закатываю глаза: забыла, что тут оплот патриархата везде, кроме нашего участка.   — Не гони коней, Жнец, — говорит ещё один какой-то чел. — Она-то как раз заслужила: из-за этой суки Витька спился.   — Какой, блин, Витька? — спрашиваю. Ага, давайте ещё смерть на меня повесьте чью-то.   — Из-за неё?   — Ну, когда он в кино её позвал, а она не пришла.   Они переговариваются, смотрю на Кильку. Снова спокоен, тих — не похож на себя в капитанской повязке.   — Не она это была, а Аринка, чё вы гоните на девку, — очередной какой-то чел.   Удивлённо молчу: убедилась, что моё слово здесь — хуйня собачья, а впрягшегося пацана поблагодарю потом, если что.   — Подождите, мужики, щас разберёмся, — вылазит Лёнька Кудрявцев и закрывает собой Килиана. Обращается к нему на русском со скромненькой улыбочкой: — А можно фото?   Тот кивает: видимо, по поднятому смартфону понял, что от него хотят. Подтягиваются остальные — начинается фотосессия, Килиан виновато косится на оттесненную меня, пожимает плечами.   — Женьк, сфоткай нас всех, — суют мне телефон. — Типа, бригада.   Ебануться. Прям Анапа 2007.   — Так всё, — снова командует Лёнька спустя дохулион селфи, отходит от Килиана. —  Мужики, теперь можно, отомстим за Бородино!   Блядь. Ну нормально же общались. Ну почему нельзя без этого? Ну и какое, нахуй, Бородино?   Миллисекунда — счастливые пацанские глаза наливаются кровью, а улыбки слетают. Во мне просыпается Халк: будут эти обсосы тут пиздить моего муженька — подлетаю к нему, дёргаю на себя, и мы вылетаем из ДК. Где-то здесь должна заиграть Пыяла.   — Что происходит? — спрашивает, хотя в глазах читается жёсткое «чё за хуйня?».   — Тупые русские порядки, — кричу в ответ, потому что ветер усилился; сжимаю его ладонь. Тёплая, как в церкви. Ощущаю, подогрев щёк.   Э, куда, подруга? — Это всё адреналин.   Темнеет. До фазенды далеко, придётся сокращать. Мозг соображает быстрее, чем на экзамене, когда ничего не выучил. В принципе, я знаю, куда бежать — минут двадцать максимум, и мы дома.   Тяну в лес, а он не сопротивляется. Под ногами хрустят ветки, за спиной орут дурачки, в траве сидят ебучие клещи — ну ебать, потанцевали.   — Почему мы бежим через лес? — у него огромные глаза и нулевая одышка. Спортсмен, блин. — Почему мы вообще бежим?   — Они собирались начистить тебе лицо, — говорю на выдохе, когда мы останавливаемся, стараюсь не закашляться.   — Классные друзья у тебя. — бурчит, а потом, улыбаясь, добавляет: — И зачем ты меня спасла?     Счастлив он, посмотрите, но на провокации я не ведусь.   — Жалко стало твой многострадальный нос, — хмыкаю. — И пятнадцать на одного — по-мудачески, да и не друзья мне эти кончебосы.   — Французик! Выходи, поговорим, — орёт Лёнька-говноед-предатель-крыса: фоточки делать так он первый, да и пиздить тоже, в целом…ну и в чём он не прав тогда?   — Иди за мной, — шевелю губами, но Килиан понимает.   Голоса остаются далеко, деревья шумят. А мы заблудились. Двадцать минут, ага. Знает она дорогу короткую, посмотрите на неё.   — Кажется, нам ту… — замечаю огоньки вдалеке и теряю опору под ногами. Блядские ямы и те, кто их вырыл.   — Ты где?   Вижу звёзды над головой, черничное небо.   — Кики, — зову еле слышно, будто Лёнька и ко затаились где-то рядом, охуеть, я спокойна, (но нахуя, а главное — зачем — я назвала его так???) — я в яме. Иди на мой голос, осторожнее.   Мне стрёмно, холодно и грязно. Ноги завязли в какой-то земляной каше, надеюсь, это не выгребная яма.   — Эжени, ты в порядке? — Мбаппе склоняется над дырой, цепляется за меня взглядом и улыбается с облегчением. — Давай руку.   — Она грязная, — мне с какого-то хрена стыдно.   — И что? Тебе не впервой пачкать мои вещи, — иронизирует (издевается). — Тем более, они даже не мои.   А руки у него сильные, ничего не скажешь. Хорошо, что пошёл со мной. Так, стоп-стоп-стоп, из-за него вся херня и происходит: свалился, сука, на голову.   Я ошибалась, когда говорила, что только рука грязная — моё платье покрыто землёй, его одежда теперь, впрочем, тоже.     — Грязевые ванны, — пожимает плечами и продолжает улыбаться, будто ему всё это приносит литры дофамина.   Идём на свет молча — самба белого (грязно-белого, если только) мотылька, блядь. Стрекочут кузнечики, ухают совы. На душе странненько, как перед Германией — к чему бы это?   Гремит. Переглядываемся. Молюсь всей грязной атеистской душой, чтобы не ливануло. Бог не помогает: обиделся за тот случай в храме, понимаю...   Выходим на улочку под фонари, мокрые, как будто отгоняли два основных тайма плюс два дополнительных. Грязевые потоки — идеальное украшение ещё час назад белого платья. Смотрю на одежду Килиана — теперь Роисся на его футболке точно вперде — на его лицо, странно-спокойное. Начинаю ржать. Он косится на меня недоумевающе, но я уже не могу остановиться. Ебаный сюр — мы попали в ромком.   — О, голубки, откуда вы такие красивые? — потешается дед, когда пробираемся к домику. Родня сидит в беседке, а с ними парочка соседей — едят шашлык, запивают винцом под лай Пёселя. Вот кому на Руси жить хорошо.   — Рашн диско, — ляпает Килиан, за что получает локтем в бок. Шепчет: — Что не так?   Бесит. Сегодня всё не так, и мне это не нравится.   — Женёк, с кавалером познакомишь? — спрашивает тётя Маша с хитрой улыбкой.   Они реально думают, что он мой женишок? Хаха. Не смешно. Я всё-таки свернула не туда, когда поехала покорять Германию в лице Килиана.   — Чё стали? Быстро в душ, не хватало замёрзнуть, — говорит мама, добавляет с нажимом: — По очереди.   Они же не думают, что мы собирались это делать вместе? Не думают же? Ещё секунда и я начну шутить про «в душ и без меня».   — А потом приходите есть, — добавляет папа, подмигивая. — Шашлычок ждать не будет.   На ночь глядя — да мы практически итальянцы. Пытаюсь улыбнуться, но мышцы будто атрофировались. Живот снова урчит.   Повезло Кильке, что папаня душ сделал пару лет назад, иначе избежать русскую баньку-парилку (без остальных составляющих) не получилось бы. Всё-таки цивильный у нас участок: и душ, и машинка стиральная, и туалет в доме — не тот кошмар, после которого изнеженный французик вряд ли бы сомкнул глаза.     — А это правда Мбаппе? Тот самый? — дядя Виталик косится на Килиана, пожевывая шашлык, когда мы умытые и отстиранные садимся за стол.   — Да мы сами охуели, — посмеивается дед.   — Григорий, surveille ton langage. — качает головой бабушка. — Где твои манеры?   — Анфиса, какие манеры, когда в наших ебенях сидит лучший футболист современности, — отмахивается в ответ, а потом добавляет: — Прости, дорогая, на эмоциях…не могу подобрать подходящего эквивалента.   Бабушка смягчается, но цыкает для приличия, Килиан неловко улыбается, а я медленно жую шашлык, чтобы не отвечать на вопросы о нашем совместном будущем, а они явно последуют.   — А Женёк-то не промах, — говорит тётя Маша. — Где познакомились-то? Может мне тоже кого-нибудь там подобрать? — подмигивает. — А что, я ещё огого, Витальку только жалко, пропадёт же без меня.   Родня посмеивается, кидаю сочувственный (подразумеваю его, по крайней мере) взгляд на женишка: сложно сидеть и слова не понимать — все снова перешли на русский ради дяди Виталика и тёти Маши.   — Чего он не ест? — шепчет мама.   — Диета…   — В холодильнике твоя карбонара осталась, можешь предложить.   Через бабушку кое-как передаю послание. Килиан благодарно кивает, а я смываюсь в домик под предлогом разогреть макароны (карбонара — громко сказано).   Сердце ебошит не в себя, дыхалка тоже сбилась — неужели предвкушаю разбор традиционных ценностей, или просто винцо кровь разогнало, или у меня передоз французского?   Телефон вибрирует в кармане. Надо же, за день ни разу не залезла в интернеты — сенсация: Килиан Мбаппе излечил мою зависимость.   Просто ловит плохо — вру себе, прекрасно зная: связь здесь отличная.   Полина в сети, как удачно.   — ну как твоя семейка отреагировала?   — как будто я привела какого-то ноунейма…практически похуй + похуй   — ахахаха, всегда знала, что твои предки огонь…а он что? уже мчит в свою Францию?   — нет, ему здесь походу нравится несмотря на всю фигню 😭🥴 потом расскажу   — эффект новизны просто   — мб, завтра ещё им попользуюсь, плантации ждут 😏   — фу, расистские шутки…спасибо за неприятное общение в интернете…пойду спать…жду твои жаркие французские истории :*   — Zhenya, ты тут? — растягивает моё имя, французский аналог из его уст мне нравится больше: звучит роднее (ээээ, ноу комментс). — Твоя maman сказала, ты в домике.   — Ага, бери свою карбонару любимую.     Хвала богам и моему отцу, что отвел от нас вопросы про женитьбу и прочую лабуду приватной жизни, и что не стал разгонять спор про Евро.   Пожевываю салат и поглядываю на лица собравшихся — все при деле. Мужчины дискутируют о футболе (и нет, не потому что сугубо мужицкая тема); мама и тётя Маша обсуждают свою новую научную работу; бабушка увлечённо слушает французский лепет Кильки, разбавляя его рассказы комментариями: соскучилась по языку, понимаю.   Прислушиваюсь: он говорит про Париж, упоминает какие-то здания, улочки. Вот бы погулять там под его трёп…только пускай наденет свои джорданы и идеальные носки: в тельняшке выглядит по-своему мило, но всё-таки быдло-дача-диско-стайл простит его личико.   Опрокидываю в себя стакан воды. Ну это уже полное предательство мозга. Поплыла после совместного денёчка. И не стыдно? Похоже, держусь на соплях — скоро в голове заиграют песни Эда Ширана.   Где-то далеко лают собаки и допевают свои трели птицы, где-то рядом трещат кузнечики и жужжат редкие мухи, у соседей еле слышно играет музыка (говно шансон, но атмосферу не портит). Пахнет лавандой и едой. Не хочу, чтобы вечер заканчивался…   — Ладно, Лен, мы пойдём, — говорит тётя Маша спустя полчаса, — всем спасибо за вечер. Виталь, пошли…Женёк, Килиан, лёгкой вам притирки.   Киваю, голова слегка ватная: только потом соображаю, что она имела ввиду.   Килька, зараза, сто про подлизывается к родне, помогая отнести посуду в дом, пока я сижу в беседке со слипшимися глазами.   — Сами решите, как спать будете, — говорит мама, намекая на один раскладной диван, когда все остальные уже разошлись. — Постельное в шкафу…хочешь возьми надувной матрас…только он до конца не надувается…   — Разберусь, — бурчу. Про совместный сон даже не думала, когда сюда ехала: надеялась, он заебётся и свалит к обеду. Стойкий оловянный солдатик, блин.   — Прости, дорогой, но ты спишь на полу, — сую матрас и простынь ему в руки. — Он у нас утеплённый, мытый и даже не скрипит, чего не скажешь о диване. Всё, bonne nuit.   Уже даже не надеюсь, что эта шняга завтра закончится…   Просыпаюсь от толчка в бок.   — Полина, отъебись, — бормочу, укрывая лицо одеялом. — Дай поспать…   — Эжени, — зовёт меня какой-то мужик на ухо. Сука, откуда в моей постели мужик?   Вскакиваю, хватаю подушку, готовлюсь драться за жизнь.   — Ты чего? — испуганно шепчет Килиан, сидящий на матрасе.   Всего лишь Килиан Мбаппе. Всего лишь…   — Чё надо? — кисло тяну. — Выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит.   — Кажется, последний кусочек был лишним, — неловко хлопает глазами, как я когда-то в храме божьем.   Блядство. Блюющего Мбаппе мне не хватало. Перелажу через него, рыскаю по комнате под телефонный фонарик, надеясь найти сосуд для внутреннего мира почти «лучшего футболиста современности».   Вообще-то, блевать должна я, а он должен гладить меня по волосам и говорить, что я самая красивая девушка на свете, — вспоминаю балконно-дюссельдорфские мечты.   Ложимся минут двадцать спустя, но мне не спится, потому что Килька не сопит. Дожила, блядь.   Смотрю на него с дивана: по лицу текут капельки пота, а руки дрожат. Дурацкий жар. Додумался травануться и промокнуть, когда я собиралась его эксплуатировать. Надеюсь, хоть без заражения крови, а то убивать капитана сборной Франции в мои планы не входило.   — Мне холодно, — шепчет с закрытыми глазами. Чувствует, что я на него пялюсь?   Летом пол не греет, а запасное одеяло на первом этаже, не хочется будить родню. Что ж, видимо, мне мстит гардеробный бог…   — Меняемся, — командую. Вроде бы улеглись, но снова не спится. Кошусь с пола в его сторону. Всё равно же мерзнет, крыса парижская. Укрываю сверху своим одеялом, ворчу: — Чтобы не помер раньше времени.   — Говорил же, тёплая Зима, — бормочет, и я слышу: он улыбается. — Французская…   Хуёплая. Хуюзская. По щеке катится неодинокая слеза: слишком много впечатлений за день, и не сказать, чтобы неприятных…   ***   Луч солнца золотого палит мне в глаза, ощущаю себя жуком, которого поджигают через линзу. Килиан до сих пор пускает слюни на подушку (интересно, какой-нибудь извращенец купит?), а одеяло скинуто — значит, температура упала. Огонь, эксплуатации быть.   Пытаюсь не шуршать, пока одеваюсь, но засматриваюсь на него и поскальзываюсь на штанине — в последнюю секунду хватаюсь за полку и удерживаюсь на ногах. — Грациозно, — тихо говорит Килиан, посмеиваясь. — Сработала лучше будильника.   — Ради тебя старалась, — фыркаю. — Есть будешь или сегодня на голодном пайке? — Чай попью, пожалуй. — Смотри мне, а то растеряешь свою прекрасную форму, и твой Анчелотти меня распнет, повесит, сожжет заживо и закопает. Хихикает. Всё не так плохо, чего ночью распереживалась? — Как спалось? — улыбается папа, доедая остатки шашлыка, когда спускаемся к беседке.   — Блевательно, — ехидно усмехаюсь, поглядывая на Кильку.   — О, простите, Килиан, — говорит мама с сожалением. — Наверное, это карбонара перестояла…   — Эй, — деланно возмущаюсь, — может, это я траванулась шашлычком?   Родители косятся на меня так, будто я призналась, каким на самом деле образом Килиан Мбаппе попал к нам в деревню.       — Исключено, твой желудок можно ядами пытать, — посмеивается папа. Закатываю глаза.  

***

— Купаться не будем, — сразу предупреждаю Килиана, когда бабушка даёт отворот-поворот с огородом, а дед предлагает сгонять на озеро. — У вас и озёра есть? — удивленно спрашивает Килиан. Пф, а я думала, у парня имеется крупица интеллекта. Ан нет, видимо, заодно с носом отбили последнюю. У него такое глупое выражение лица, что грех не стебануть. — Нет, блин, мы живём в тайге с медведями. И интернета у нас нет, и вообще пещерные люди... — Ха-ха. Идём молча: я теряю словоохотливость, и мне это не нравится. Килиан вертит головой, рассматривая деревья. — Вчера не насмотрелся? — хочется его уколоть, ничего не могу с собой поделать. — Нет, я смотрел только на тебя. Давлюсь сухариком, но хвала моему организму — обхожусь без приёма Геймлиха, а то Килиан уже лыжи навострил. Не хватало, чтобы касался моего прекрасного нетронутого тела (враньё, Алекс Тёрнер подтвердит). Пока прихожу в себя (уже минут двадцать), расстилает слегка покоцанное покрывало. — Не думал, что вернусь в Россию после чемпионата…но я благодарен тебе за отдых. Отдых? Сука, да он издевается: вот вам и привезла упахать.   — А я что? Ты сам прилетел… Жуёт сушки — с собой что ли подкинуть? Французы знают, что это? — У тебя классные родители. А бабушка и дедушка — вообще улёт, — говорит Килиан, улыбаясь. — Знаешь, ради этого можно было и проблеваться.   — Сам Килиан Мбаппе говорит, что ему понравилось блевать в каких-то русских ебенях, — усмехаюсь, но мне грустно: веет концовкой нашего недоромкома. — Представь, как это звучит…   — Как пиздец, — кивает, — но я серьезно: готов отдать свою пищеварительную систему в жертву, только чтобы повторить эти дни.   — Putain de merde, да ты мазохист, — всматриваюсь в его лицо (любуюсь?!). — Ты же так не думаешь на самом деле? Всегда можно быть счастливым без последующей расплаты.   Блядь, да я Сократ, Платон и Аристотель, помноженные на вечность, в одном лице.   — Может быть, но я привык платить, — отвечает Килиан, а у меня ухает сердце: опять внезапно подходим к какой-то границе уязвимости — трэш, кринж и говно — это не должно было даже подразумеваться. — Футбол…такая хуйня, если честно, особенно, когда привязан к нему с самого детства. А любовь требует жертв, как всем нам известно…   О да, неужели он напрашивается на разговор, и я могу не выключать внутреннего философа-кринжеметателя?   — Мне кажется, любовь — больше про доверие и выбор. Ты снова и снова доверяешь себе, выбирая любимое дело, и миришься с тем, что оно даёт не только положительные эмоции, но и подкидывает вагончики говна время от времени, — пожимаю плечами. — А уж если ты путаешь искреннюю привязанность к любимому делу с попыткой доказать всем, что не зря в него ввязался, то на твой жд вокзал будут приезжать поезда, сплошь нагруженные помоями.   Кажется, метафоры не моя сильная сторона, но, если он поймёт, что я хотела сказать, заведу ютуб канал и стану записывать подкасты.   — А фанаты, — продолжаю, — неблагодарная публика. Да, они вроде бы на твой стороне, создают фан-аккаунты, рисуют, пишут про тебя хорошие штуки, плакатики вывешивают на матчах, поддерживают в соцсетях, но одна незабитая пенка — и тебе полощут косточки и орут, чтобы больше не выпускали на поле. Ребятки (уверена, мужичков большинство) верят в то, что решают твою судьбу, только потому что однажды решили посвятить своё свободное время и деньги какому-то клубу или сборной. Грустно, когда ты соглашаешься с этим, только потому что не различаешь любовь и слепую фанатскую фантазию о любви. А ещё печальнее, если осознаешь и продолжаешь подыгрывать…   — Да, может быть, — отвечает задумчиво, а я не уверена, что он меня слушал. — А где твои научились английскому?   Серьёзно? Пиздец, психзащиты, так неотесанно съехать с темы. — Деда сам учил под бабушкиным руководством, хотя она больше по французскому…бабушку учила прабабушка, родители в школе, мама потом углубленно изучала, а папа только книжки почитывал… — Здорово, — будто отвечает на что-то своё, а я, кажись, теряю парня.   Вода обнимает ноги, ласково холодит; птицы стараются перепеть друг друга; в глубине леса кукует непутёвая птице-мать. Поглядываю на его плечо: насколько по-дурацки будет выглядеть попытка незаметно примостить туда голову? О чём, блядь, речь? Женя, окстись, это Килиан Мбаппе — случайно выбранный мужик, который приехал, только потому что ты его продинамила. Пока залипаю на блескучую воду, не замечаю, как он подбирается ближе к пальцам. Вздрагиваю от касания. — Можно тебя сфотографировать на память на фоне озера? — клянусь, у него меняется цвет щёк. Э-э. Нет? — Да… — Женёк, привози парня почаще, когда я на старости лет ещё раз увижу хорошего футболиста вживую? — посмеивается дед, похлопывая Килиана по спине. — Рады были познакомиться, Килиан, приезжайте, будем ждать, — улыбается мама, давая ему пакет сушек по моей просьбе. Папа пожимает ему руку, кивает (ну и че это должно значить? мужики……). — Madame Anfisa, — Килиан целует бабушкину руку. — Je vous attends à Paris. — Всем пока! — кричу уже за забором. Электричка ждёт. Не, а вы думали, я не заставлю его пострадать напоследок?

***

Двухдневный рашн вояж пролетает мимо, как китайский CR450. Думала, сдохну от кринжа, но всё прошло довольно чинно, благородно.   Стоим в аэропорту, Килиан обещал не вызывать частный джет — не увеличивать углеродный след, все дела — всего лишь купил билет в первый класс.   На нём спасенный мной фиолетовый спортивный костюм, под которым — сюрпрайз-сюрпрайз — полюбившаяся Роисся (уже не совсем вперде), упросил папу в качестве сувенира; белоснежные носки в менее белоснежных джорданах; кепка и уебищные очечи — подарок от меня. Модный приговор какой-то.   Не люблю прощаться, покажите мне человека, который любит, и я найду способ украсть его личность.   — Мы встретимся ещё? — зачем-то спрашивает Килиан.   — С удовольствием, но я на воздержании до второго пришествия, прости, — строю страдальческое лицо, но улыбка сама расползается. — Напиши мне потом, разберёмся. Или приезжай в феврале, адрес мой знаешь, тридцатого числа, часикам к двадцати пяти.   — Я тебя понял, — он тоже улыбается. — Захочешь увидеться, пиши, куплю билет в Мадрид.   — Обязательно, женишок, — язвлю, и мне хочется его обнять, почувствовать почти неуловимый ванильный аромат, но руки не поднимаются.   — Увидимся, — говорит Килиан и целует меня в (уже горящую) щеку.   Он уходит на посадку, машет рукой, а я подумываю, на какое число поставить отпуск от отпуска…