3. the quiet (ун кринж эспаньол еп1)

***

С утра залипаю в интернетах: кто бы мог подумать, что сидящий в своем сраном Мадриде Килиан Мбаппе испортит мне пригожие (уже нет) августовские деньки своими футбольными выкрутасами. — Да откуда я знаю, пап, — говорю по телефону, скролля реддит в компуктере. — Да какой он мне жених? Я ж сказала тогда, что это шутка…не знаю я, почему он так решил, шепчу под нос: — Еблан, потому что…нет, пап, ничего…не хочу я узнавать, что стряслось…ладно, узнаю, позвоню…не обещаю, что сегодня… И так целый день: они всей семейкой, видите ли, беспокоятся за судьбу зятька и Реал Мадрида, а мне выслушивать причитания.  Выдыхаю, закрывая ленту — хватит страдать хернёй. Ну и куда ж без тебя… — Видела новости? — спрашивает Полина, только я поднимаю трубку.  — Какие? — делаю вид, что ничего не читала, не видела, не мусолила в своей голове, не обсуждала с роднёй.    — О, ну конечно, видела, — догадливая, зараза. — Чё думаешь?    — Ничего, — бросаю. — не моё дело.  Ага, как же, синдром главной героини ака «ой, это точно всё из-за меня» уже охватил меня цепкими лапками.  — И он ничего тебе не говорил? — аккуратненько продолжает давить.  Сборы и трени, футбольные мемасики и комплименты от него против историй из деревни, суровых русских мемесов и смайла каменное лицо от меня — хорошее приятельское общение, ничего не скажешь. — Нет, делился планами скорее. Вот щас новая жизнь начнётся, Реал то, Реал сё, — передразниваю. — Крыса парижская, наебал, гадёныш.  Злость и беспокойство — говно коктейль, нужно его куда-то вылить, а кто сойдёт лучше виновника торжества, Килиана Мбаппе? — Я, конечно, пожалею об этом, — начинает Полина, — но, может, сгоняешь в Мадрид, тем более он предлагал… — Вот от тебя не ожидала, Иуда, — бурчу, но не признаюсь, что сама об этом думаю целое утро. — Посмотрим, потом напишу.  Нахаживаю круги по комнате: нет, ну и с хуя ли я должна с этим разбираться? Я что психолог футбольный? Или агент? Или мать? Или отец? Или жена? Жена по рофлу, блядь.  А он даже ничего не написал, сучий потрох. Ни словечка: Женёк, бросаю Реал, похуй + похуй, как там дальше — разберусь, хочешь приезжай.  Или хотя бы: мне плохо, хочу бросить Реал, приезжай.  А мы встретимся ещё? — кривляю его последний личный вопрос — уебок. И чего я в тот вечер распадалась на полимеры как дура?  Этот вопрос я, конечно же, за неделю не отрефлексировала: то некогда, то как будто некогда, то специально некогда… Короче, кто-то в Мадриде пострадает от моей непроработанности, если я туда доберусь.  — Прилетишь? Надо поговорить. Лёгок на помине, а главное — как вовремя.   — Скинь паспорт. И с чего, собака сутулая, взял, что я соглашусь? Сука, даже сердечко не отправил, будто и не рад. Предвкушает неприятное общение не в интернете? — Сорян, первого не было…и напиши, как приземлишься. Следом высылает электронный билет в бизнес-класс. Уже завтра шикану (раз в жизни). Работа опять откладывается, хоть резюме разослано в сто миллионов контор: может, это знак, и Килианчик всё-таки рассмотрит во мне футбольную музу, если, конечно, не завершит карьеру в двадцать пять, как недальновидный человек (долбоеб).

***

Встречает как обещал, правда, его водитель, но хоть что-то. Привозит куда-то в кафешку в мадридских ебенях (ну а че, они только в России что ли есть?). Сидит, женишок, недоделанный. Грустит. — Ну и че за хуйню ты устроил? — спрашиваю, накалывая ветчину на вилку. Голодная, жуть.   — Я подумал над теми твоими словами тогда на озере…   Нет-нет-нет, не смей говорить, что они на тебя повлияли.    — Слу-ушай, да мне просто грустно было, что ты…э-э…уезжаешь…вот я и наговорила, — пытаюсь оправдаться, но он не слушает.    — Нет, ты была права: моя ебаная жизнь — всё, что ты сказала…фанаты, под которых подстраиваюсь ради любви, которой никогда и не было, тупая привязанность к футболу — я же нихуя не умею больше. Родители со своим ценным мнением, касательно дальнейших перспектив, отношений, денег…   Наверное, он знает о своих умениях лучше меня, но я же должна его переубедить, сыграть спасительницу и остаток внезапного недоотпуска чиллить в прелестно-солнечной Испании.    — О чем речь? Ты…спортивный…хорошо сложенный…красивый…— пока договариваю, охуеваю (он тоже, по глазам вижу). — Можешь работать моделью, все бренды тебя с руками оторвут.   Переубедить, сука, — это уговорить остаться в футболе, а не выразить симпатию и дать флаг в руки.    — Или ты вообще можешь не работать, — продолжаю, мечтательно протягивая. — Столько бабла за жизнь потратить сложно…   Опять не туда заносит.  — Бабло… — Знаешь, что бы я ни сказала, ты всё равно услышишь своё, — жую спагеттину. — Поэтому говорю: ты мудак, потому что дуришь голову в первую очередь себе: родители, агенты — не так важно…неужели позорный сезон в ПСЖ тебя ничему не научил?  — Всё-таки следишь за моей карьерой? — грустно усмехается.  — Неа, пришлось прошерстить прессу, — говорю слегка загрязнённую правду (смотрела пару матчей перед немецким трипом) под осуждающий взгляд. — Конечно, не факт, что там пишут правду, но я видела Евро…не впечатлил, mon cher.  Закатывает глаза: действительно, нашлась специалистка футбольная.  — Ты же вроде как хотел быть похожим на Роналду. Мечта, великая цель, миссия, э…бог дал шанс? — протягиваю (кому как не мне говорить о боге?). — Чтобы ты сейчас сказал: ну в жопу? Не, ты прав, — машу рукой. — Я бы тоже так сделала… — Ты? — спрашивает недоверчиво. — …если бы понимала, что сейчас так нужно: помнишь — доверие, выбор, все дела, а не «ой, ебучие фанаты меня ненавидят, завершу-ка я карьеру». Эти ненавидят, те любят — завтра всё равно поменяются местами. И ты реально хочешь, чтобы эти люди отняли у тебя футбол? Тот самый, ради которого ты в детстве мультики не смотрел? — фыркаю. — Чел, ну не знаю, побойся бога (да что ж такое?) и сидящего на фоне плакатиков с КриРо маленького Килиана — он бы тебя точно уделал. 

***

Не думаю, что моя пламенная речь заставила Килиана остаться в Реале (в конце концов, разговоров с родителями никто не отменял, тем более, мать-агентшу), но хочется думать, что стала хотя бы катализатором — два дня, и он на поле. А я остаюсь погостить в его особняке, в отдельной опочивальне, между прочим, как карьероспасительница (еее, бой, хоть кого-то вытащила — внутренняя Тереза счастлива).

***

— Ты решил отдать мне футболку моего бати? — недоумеваю, когда он кладёт её на кровать спустя неделю. — Интересный выбор…подарка. — Вместо пижамы, — мешкает. — Считай, вещь из дома. Уют? — Думаешь я не взяла с собой одежду из родных просторов? — складываю руки на груди. — Вон, целый чемодан, даже пижама найдётся. Да и сейчас же я сплю в чём-то… — Как хочешь, — отвечает вроде бы безучастно, но я вижу, что он мнётся. — Ладно, давай на сменку. Она пахнет ванилью: горьковато-древесно-соблазнительно. Отныне нюхать противопоказано. — Хранишь мою фотку? — спрашиваю удивлённо, когда замечаю стеклянную рамку на тумбочке. — Надо же, ещё и распечатал. — Хотел в инст выложить, но без твоего согласия не стал. Ты, кстати, не злишься, что я не подписан на тебя? — О, спасибо, что избавил от раннего деанона. Вопрос времени, когда твои фанаты меня вычислят, но хоть усилия приложат…Не переживай…А фотку хорошо, что не выкладывал, если бы выложил, в Мадрид бы я прилетела с дедовским ружьём.

***

— А вы с братьями близки? — спрашиваю внезапно, ставя на стоп очередную серию Сверхъестественного. — Достаточно, — говорит с грустью. — Но всегда есть куда стремиться…раньше мы часто играли вместе в футбол. Только мы втроём: дурачки из Бонди, никаких титулов, клубов, фанатов…С Итаном, правда, мы как-то ближе…но это не так важно. — Мои, к сожалению или к счастью, второго не захотели, поэтому всё детство я торчала либо дома, либо на кружке по английскому, либо в деревне: тогда там ещё не было цивилизации — ты упустил возможность увидеть уличный сортир…зато был конь. — Так ты наездница? — Килиан по-дурацки улыбается. — Пошлость, звенящая пошлость… — протягиваю на манер Михалкова. — Я, кстати, помню, ты присылала этот мем: усатый мужик в костюме сидит в кресле… — Поздравляю с приобщением к славянской культуре, — хмыкаю и закидываю попкорн в рот. — Жаль, что ты одна в семье, хотя мне раньше и хотелось, чтобы и Жирес, и Итан исчезли хотя бы на недельку, но только в Монако понял, как скучно без них вечерами… Мне грустно, хоть я и понимаю всё со своей колокольни. Когда-то самой не хватало родного человечка рядом. — Раз уж пошли разговоры про детство, задам вопрос, который задавал каждый первый человек: каково это отказывать Зидану? Килиан хлопает глазами, вяло попивая протеиновый коктейль. — Страшно не было, если ты об этом. Представь: мне тринадцать, и я не хочу уезжать из любимого дома в какой-то Мадрид сидеть на скамейке…— прихлёбывает. — Я даже возмутился, мужик, зачем ты вообще мне это предлагаешь? Надеюсь, Зизи потом простил мне маленькую шалость. — Ой, не дави скромника, чел тобой восхищался в открытую. — Не факт, что я бы стал…собой, если бы согласился тогда играть. Да и отец был против… — Кстати про отцов, надо рассказать своему о твоей судьбе, — отвлекаюсь на телефон. — А то он не спит, думает, как там бедненький Килиан Мбаппе в Реале. Килиан кивает, улыбаясь. Сияет он тут, блин. Родственничкам моим любимым понравился…нашёл, чему радоваться. — Надеюсь, я не сильно…э-э, нарушил функционирование вашей деревни говорит, когда я кладу трубку. — Дед ещё долго в себя приходил, рассказывал всем в округе, что к нему наведался сам Килиан Мбаппе, — поднимаю руки, пародируя деда. — Так дядя Миша его в пень послал, и он успокоился. — А родители? — Махнули рукой, подумаешь, звезда нашлась, какой-то Килиан Мбаппе…папа ещё повозникал пару дней, мол, почему не сказала, а потом забил. Сейчас, сам видишь — первый фанат. — И прессы не было? — Неа, никто не поверил даже несмотря на фотки с отметкой, решили: искусственный интеллект постарался, а мужики хайпуют как могут.

***

— Ты собираешь подарки? — спрашиваю, рассматривая маску черепашки-ниндзя, лежащую за стеклом на полке, когда Килиан внезапно в час ночи решает устроить экскурсию по своему мадридскому дворцу. — Да, у меня тут склад даже есть. Большинство и…твёрдые? — говорит, а потом начинает объяснять: — Мне как-то прислали праздничную коробку, а в ней три банки: с жёлтой, красной и белой жидкостью — с тех пор я сам не распаковываю подарки, только от коллег. — Фу. Мерзость. Отрезанные части тела не присылали ещё? — Неа, зато дофига лифчиков и резиновых членов шлют. Часто в одной упаковке… — Ладно…— медленно киваю с отвращением. Чё тут ещё говорить-то? — Это, кстати, Донателло, — говорит, указывая на маску. — Раньше мультик выходил про то, как черепашки-ниндзя спасают мир. — Знаю я, кто такой Донателло, и черепашек смотрела, — закатываю глаза. — Я в России росла, а не на отшибе вселенной…но нравился мне Леонардо, потому что я обожала синий цвет. — Ты выбрала фаворита из-за цвета? — спрашивает недоумевающе. — Как будто это что-то плохое… — Давай посмотрим, а то я в детстве не видел… — неловко улыбается Килиан. — И ты меня тут ещё просвещать будешь, кто такие черепашки-ниндзя? — тянусь за подушкой. — Килиан, вернись по-хорошему, — бегу за ним. — Я же легонько! Выигрываю подушечные сражения с разгромным счётом, потому что бью только я. Останавливаюсь, когда перья (почему не гипоаллергенный лебяжий пух?) начинают летать по комнате. — Зря отказался, это весело, — вспотевшая и красная стою под пушистым снегопадом. — Верю, — говорит, даже не хрипит от усталости (чего не скажешь обо мне), и подходит слишком близко: кажется, что комната сжимается как в страшилках. Наклоняется к моему лицу, не шевелюсь (что началось????), ведёт рукой в воздухе и показывает перо: — На макушке лежало. Ну так естественно: они летят сверху… — Класс, — отхожу, зачем-то забирая перо из пальцев. — Может, поедим? А есть я даже не хочу.

***

Неделька отпуска от неработы растягивается на месяц. Килиан устаёт в клубе — разговоры стихают. Мне грустно, скучно, постыло — что-то давно идёт не так. А я только сейчас замечаю. Меланхолия уже не просто заходит в гости: не заправленная кровать, постоянно занавешенные окна — живёт в моей спальне, превратившись одним сентябрьским утром в самый настоящий испанский сплин. Килиан всё дольше пропадает на тренировках: Реал, оказывается, не такой уж и шнягой; а я всё больше времени провожу вне «дома», вытягивая себя к холодеющему мадридскому солнцу и тёплым, но таким далёким испанцам. Неразговорчивый особняк — лишь суррогат шумной родительской квартирки в дурацко-любимом спальнике. Ощущаю, как не хватает карканья ворон по утрам и редких, но метких оров по ночам. Полина порывается прилететь, но отшучиваюсь — травма релокации, сама справлюсь, подруга, а потом парю арбузной жидкостью, презирая себя. Но хоть не дыня, уже хорошо. И сплю. Много сплю.  Иногда папарацци перехватывают меня на улице (один даже пытался залезть на виллу) — и через пару часов говёная статейка обсуждается в сети: «Подружка Килиана Мбаппе. Кто она?» — Женя, ты похудела, — говорит обеспокоено бабушка, когда созваниваемся в скайпе. — И круги под глазами… — Анфиса, скажи прямо, к чему эти прелюдии? Женёк, хуево выглядишь, — рубит дед, плюхающийся на диван. Бабушка морщится, но кивает: — Бросай этого французишку недоделанного и возвращайся домой. Даром, что Килиан Мбаппе.  — Бабуль, дедуль, да это картинка плохого качества, — отмахиваюсь, рассматривая своё лицо в квадратном окошечке. Натягиваю улыбку: — Я хорошо ем (враньё), много гуляю (частичное враньё), а с Килианом мы просто приятели (неуверенное враньё), в общем-то, живу лучшую жизнь (пиздобольское враньё)… — последние слова давлю. Чувствуя подступающие слёзы, вырубаю вебку. — Простите, со связью неполадки, потом созвонимся. 

***

Труп невесты — с недавних пор моё прозвище в футбольном (и не только) мире: вот тебе и выйди прогуляться. Килиан дует губы и называет папарацци сукиными детьми (не одобряю), а я нервно посмеиваюсь: люблю Тима Бёртона, да и на Эмили похожа только худобой и бледностью. — Могла бы уже и накраситься, — бросает Килиан однажды, когда мы ужинаем. — Чтобы папарацци не клепали тупые заголовки. — Pardon? — отрываюсь от полупустой тарелки. Стала есть, когда начала пить таблетосы. — Труп невесты. Нравится, когда тебя так называют? Мне вот не очень. — Пускай называют. Я уже говорила, что люблю Бёртона. — А я не люблю, — цедит сквозь зубы. — Заебало слушать эту хуйню и читать подколки. — Не читай и не слушай, — хмыкаю. — Скажи им, что они надоели, язык есть. Сторис запили, сколько там у тебя миллионов? Сто двадцать? Разговор утомляет. Сердце скукоживается: человек, на поддержку которого я рассчитывала, опускается до уровня помойных журналюг. — Я же о тебе забочусь… — О, реши тогда, что тебя заботит больше: то, что меня называют дохлятиной из-за внешнего вида, или то, что тебя за это полощут, — хлопаю посудомойкой.  Тишина. К моему ужасу, молчит.  — Да тебе вообще поебать, кристаллически, — говорю, с горькой улыбкой. — Весь такой занятой Килианчик (перегибаю, да?). Живу я тут, не живу. Друзьяшки нашлись, блядь.  — Зачем осталась тогда? — кричит в ответ, бросает вилку. — Можешь идти, или лететь, не знаю.  — Денег подкинешь? Улечу с удовольствием. — Деньги, — фыркает Килиан. — Опять ты про деньги…а ну да, на что я рассчитывал: ты же сразу сказала, что тебя интересует только бабло, а потом подтвердила это, когда выпросила часы.  Собака сутулая. Мы говорили про деньги ровно ноль раз (в Икее не считается, в моей квартире тоже). А часы-то сам предложил.    — Вообще-то, да. Я сразу, сука, сказала, — возмущаюсь. — Только ты зачем-то припёрся к нам домой и сказал, что я тебя этим и покорила, так что я не ебу, на что ты рассчитывал.    Будет ещё предъявлять за свои ожидания блядские, сучий потрох. — А нет, подожди, ты думал я тебе в рот буду заглядывать, потому что ты, знаменитый футболист Килиан, мать его, Мбаппе, снизошел со своего Олимпа, дабы отсыпать мне, серой мыши российской, чуточку своего величия? Не нравится ему, как я выгляжу. Не нравится, что хочу улететь. Не нравится то, не нравится это… — Putain de merde, — порывается встать.   — А я не договорила, Кики. Включай голосовой переводчик, — вздыхаю перед последним рывком (прости меня, рэп, за это фристайло-ракамакафо), перехожу на русский: — Я приятеля тогда найду, казалось, но, видимо, приятельство тебе не всралось. Ладно, всё возвращается назад, и я в Россию в том числе: в Мадриде слишком долго задержалась. И если ты, mon cher, себя сейчас считаешь правым, промолчи в ответ, засунь подальше свой футбольный гонор. Ты так мечтал всех покорить: такой ты классный, но ты только обломался классно, Килиан Мбаппе, пошёл ты в жопу. Он читает перевод — всё равно не поймёт прелесть этого диссика. Грущу: мои труды пропадут зря. Чашка с остатками кофе заманчиво поблескивает на столе.  — Это, — отвешиваю пощёчину, — за то, что назвал меня шлюхой когда-то (нашла, что вспомнить, блин). И последний штрих, —коричневая гуща оседает на его белой байке (хоть бы научился уже выбирать цвета попрактичнее после стольких встреч). — А вот теперь всё. И спешу оттуда смыться, попутно запихивая скромные пожитки в чемодан.