Лето. 23-е месяца Первой Жатвы, 8226

      Его поместили в одну из немногих крытых палат. Статус полуфиналиста Пыльной Ямы давал ему койку в лазарете в купе с призом. Остальные, менее удачливые бойцы толпились в коридоре: сидя, лёжа, постанывая, истекая кровью, кто-то в сознании, кто-то уже нет.       Мясо. Плоть и слабость. Обуза смертной жизни.       Брат Скорбь продвигался вперёд, к указанной ему двери, перешагивая распростертые поперёк прохода конечности, растянувшиеся тела. Бездумно вдыхал и выдыхал спёртый болезненный смрад, по необходимости моргал. Мясо. Его собственная плоть, пока ещё нужная, к сожалению. Пока ещё вынужденная существовать.       Тусклый светильник над дверью дрогнул, заморгал. Загорелся вновь. Брат Скорбь задержался. Вслушался.       Из-за двери доносилось мелодичное бульканье алхимической аппаратуры, шёпот и постреливание горелки. Скрип койки. Шорох и вдруг — резкий, пронзительный крик. Крик молодого мужчины, почти ещё юноши. Крик полный жестокой, нечеловеческой боли. Жалости. И гнева.       — Нет! Нет!!! Хватит!… Переста-а-ань!       — Мессир, это необходимо, чтобы заживление прошло хорошо. — донёсся приглушённый голос апотекария, — Чтобы ваши ткани не загнили. На улицах эпидемия плотоядных личинок, и если…       — Жжёт!… — голос больного то и дело ломался, срывался в нечеловеческий безголосый хрип. — Почему так жжёт?! Потуши! Потуши меня!!!       — Это лишь ощущения в поврежденных нервных окончаниях, мессир! — пытался перекричать его апотекарий, — Ожоговые раны всегда так…       — Срать мне, что они всегда так… А-а-а! А-А-А-А!!!       Влажный хлопок, резкое шипение, будто раскалённую кочергу опустили в воду — и крик оборвался. В наступившей тишине апотекарий гласно вздохнул. Брат Скорбь толкнул дверь, вошёл.       В свете многочисленных, оправленных в разноцветные мембраны светильников картина предстала почти нереальной. Почти как из прошлой жизни.       Реторты и пробирки, трубки и перегонные кубы кипели и булькали, играли множеством подвижных бликов, будто живые. Гротескные анатомические плакаты на стенах, опорные алхимические схемы и таблицы, приторный запах цветов, препаратов, спирта и телесных испражнений — кабинет удивительно напоминал лабораторию Отца. Ту самую лабораторию. В которой Брат Скорбь возродился. Он — и несколько других душ.       Он перевёл взгляд на койку. В медитативном красочном свете кабинета, распростертое на ней тело показалось также взятым напрямую из кабинета Отца. Что, впрочем, было недалеко от истины. Почти обнаженный, не считая набедренной повязки, бледный, очень худой. Он хронически недоедал. Что, впрочем, не помешало ему вырасти довольно крупным. Почти таким же как сам Брат Скорбь. Творение Отца было не так-то легко сгубить. Длинные гибкие руки и ноги. Тонкие, почти изящные запястья и щиколотки. Ловкие подвижные пальцы. Пестрящая коллекция шрамов. Крупных и мелких, старых и новых. На правом плече начиналось самое обширное и самое свежее приобретение. Почти светящийся мясным красным, поблескивающий от мазей, болезненный даже на вид, обширный ожог. Рваными языками он обхватывал плечо, забирался по шее, накрыл почти половину нижней части лица. Пользуясь беспамятством своего пациента, как раз над лицом склонился теперь апотекарий, бережными обмакиваниями обрабатывал ожог пахучим составом.       — Именем Солнца, неужели непонятно: я занят! — пробурчал он, не прерываясь. — У меня тяжёлый пациент! Вон в коридор, пока я не закончу!       Брат Скорбь моргнул в глубине капюшона. Вдохнул чуть глубже необходимого. Выдохнул чуть дольше привычного. Внезапно всмотрелся в лицо юноши на койке внимательней. В расслабленные черты уцелевшей части лица, в мерное движение груди при дыхании, в линию заострённых ушей, в цвет лохматых волос.       Это ведь было желание. — вдруг пришло осознание. — Желание моей души. Я захотел найти его. Захотел проведать после того боя с магом в Яме. После того огненного залпа, что прилетел ему в лицо. Почему? Отец, почему я все ещё испытываю какие-то желания?       — Да чтоб вам пусто было, холуи вы… — апотекарий запнулся, увидав наконец Брата Скорбь, замолк. Скрипнув табуретом, поспешно поднялся на ноги. Сколько позволяла теснота кабинета, отошёл. — В-в-вы? Ч-что вы?.. П-прошу простить мои слова, Б-брат Скорбь, я н-не…       Брат Скорбь невольно склонил голову на бок, анализируя собственную душу. Собственные чувства. Вертел так и эдак, ощупывал, осматривал, пробовал на вкус, вдыхал на запах. Смаковал. Он был удивлён, что ещё способен на нечто подобное. Что вспомнил нечто подобное.       Переступил ногами, чтобы приблизиться. Этого было не нужно, но он захотел. Захотел этому человеку помочь. — Он… — слова, как обычно, вспоминались с трудом. — Как?       — Пока жив. — тихонько отозвался апотекарий из своего угла. — Грядущей ночью наверняка придёт лихорадка. Если переживет её — выкарабкается. На полное заживление уйдёт ещё три-четыре недели… Шрам… шрам конечно останется. И… — он запнулся, — н-не уверен, но ожог, возможно, задел голосовые связки. Возможны сложности с речью, потеря голоса или хрип, приступы кашля… Он… прошу прощения, Брат Скорбь, он — ваш подопечный?       Брат Скорбь медленно оглянулся на него. Очевидные вопросы его искренне удивляли. — Нет.       — Конечно, да, глупо было спрашивать. Просто… п-просто не ожидал вас тут…       — Он. Слышит?       — …увидеть… Что? — апотекарий бросил взгляд на пациента, вернул глаза к Брату Скорбь. — Нет. Н-нет, простите. Обморок. От болевого шока, так бывает.       Он был безмятежен. Расслаблен. Почти как тогда, в иной жизни. Почти как… в детстве, в «Убежище». Когда спал под его боком, взяв большой палец в рот, и зарывшись носом в его подмышку. Братец. Малый братец Тараэль.       Булькала аппаратура, шипели горелки, приглушенно стонали больные в коридоре. Молчание тянулось. Очевидно, достаточно долго, чтобы апотекарий не стерпел, облизнувшись, извиняющеся прочистил горло.       — Э-кхем, простите. Я должен продолжить… лечение. Необходимо замотать поражённые участки чистыми…       Брат Скорбь отступил, давая ему работать. Какое-то время наблюдал. Затем снял с пояса кошель с теневым долгом какой-то забытой уже лавчонки на полпути сюда. Звякнув, выложил его на столешницу рядом. Апотекарий оглянулся на звук. Поднял брови в немом вопросе.       — На еду. Для. Него. И… на лекарства. Должен выжить.       Апотекарий задумчиво мелко закивал. Глянул Брату Скорбь в глаза, потупившись, снова закивал. — К-конечно. Конечно, я… приложу все усилия.       Когда Брат Скорбь вышел из палаты и зашагал обратно по тому же коридору, он был спокоен. Почти доволен. Скорбен, но… полон надежды.

***

      — Приблизься, сын мой.       Брат Скорбь послушался.       — Маску.       Брат Скорбь неторопливо завёл руки за шею, щёлкнул застёжками, стянул маску с лица, откинул капюшон.       Отец мгновение молчал. Совсем не шевелился. Ему не было нужды шевелиться. Тёмные провалы глазниц в его маске приковали взгляд. Затянули в пустоту, в ничто. Подарили покой. Клокотавшее, болезненно рвущее нечто в груди Брата Скорбь утихло, превратилось в далекий, ничего не значащий шум. Будто вода на поверхности потревоженного пруда, его душа упокоилась.       — Так-то лучше. — наконец проговорил Отец. — Теперь можно и спросить: что произошло с тобою? Что увидел ты такого, что привело тебя, моего самого возвышенного агнца, в подобную смятенность?       Брат Скорбь молчал. Говорить не было нужды. Он стоял перед своим Отцом. Перед тем, для кого сама душа его была открытой книгой.       — Хорошо. — понял Отец, — Если таково твоё желание, я посмотрю сам.       Затянутая в перчатку тонкая рука неслышно вспорхнула к лицу Брата Скорбь, накрыла его глаза.       А уже в следующий миг Брат Скорбь пришёл в себя на земле. Не спеша, позволяя приходящим в себя конечностям вернуть дееспособность, поднялся. Судя по ощущениям, его тело пролежало в бессознательности несколько часов. Он вернул на лицо маску, надвинул капюшон. Оглянулся.       Отец стоял у самого крупного и самого сложного своего инструмента — алтаря душ. Сияющие пирийские кристаллы конструкции и иссиня-чёрные свечи у ног превращали его фигуру в чёрный силуэт на фоне радужного света. Он был занят чем-то, скрытым от глаз. Лишь позвякивание стекла да шипение химических реакций сообщало, что он готовит ложе для Переселений. Что-то, чего он не делал очень давно. Больше шести лет.       — Ты разочаровал меня сегодня, сын мой. — неизменно мягко проговорил он, не оборачиваясь. — Ты вернулся к чувствам. Добровольно, намеренно ты низошел до чего-то из своей прошлой жизни и от этого вернулся к чувствам. Ты отяготил свою душу низменной, приземлённой памятью о прошлых привязанностях. Это… печалит меня.       Звяканье утихло, скрипнул закрываемый краник у одной из колб. Отец повернулся.       — Но в то же время ты невероятно меня обрадовал. Ибо ты нашёл нечто, что укрылось даже от меня. — он приблизился, нежно, почти любовно взял его за плечи. — Ты нашёл Тараэля. Моего маленького блудного сына. Живого. Ты нашёл, что я не ошибся с ним, как полагал. Но сотворил. Истинный. Шедевр. — он опустил руки, почти по-человечески уронил голову. — Нежную душу и Искусственное тело. Искусственное тело, ничем не отличающееся от натурального — и превосходящее его. Идеальный баланс. И он выжил.       Он поднял маску-лицо к Брату Скорбь, голос его упал до полушёпота. Стал почти извиняющимся, — Ты знаешь, я люблю тебя, Брат Скорбь, сын мой. Но ты знаешь и то, что с тобой у меня случилась… беда. Я не успел.       Стены кабинета раскачивались, пол шатался. С самого момента, как Отец произнёс это имя, имя — Тараэль — Брату Скорбь казалось, будто кабинет вокруг него ходит ходуном, и не мог понять, как Отец умудряется не падать. Теперь же понял: не кабинет качался, это его трясло. Трясло и шатало. Бросало в жар и в холод. Мутило. Терзало. Раздавливало.       Чуждость. Чудовищная чуждость и неправильность. Почему я здесь? Почему я такой?       Из-под бесформенной маски Отца раздалось тихое цоканье.       — Тц-тц… Да. К сожалению, так и есть. Ты вспоминаешь. Остатки твоей души нашли ниточку к прошлой жизни, и ты начинаешь вспоминать. Но одновременно с этим ты начинаешь отстраняться. Твоя душа, Брат Скорбь, не выносит…       — Лето…       Отец замолк. Брат Скорбь тяжело сглотнул, надрывно болезненно вдохнул. Кисти собрались в кулаки, хрустнув.       — Моё… имя… Лето. И я…       — …умер. — закончил Отец. — Верно. И теперь, вспомнив Тараэля и себя, умираешь вновь. Мне жаль, сын мой. Правда жаль.       Он снова взял Лето за плечи, мягко повёл вперёд, к алтарю душ. К этой монструозной машине, что когда-то убила их. Всех их. Его самого. Затем Ирева и Вильму. А затем и Тараэля. Малого братца Тараэля.       Да только…       Нет.       Тараэль выжил. Выжил тогда и жил всё это время. Один. Брошенный и голодный. Выживал, дрался за жизнь, дрался на смерть. Один. Раненный, битый, иссечённый, обожжённый. Тараэль выживал.       Лето слабо брыкнулся, попытался сопротивляться. Но он был мал. Он был слишком мал и слаб. Ему всего двенадцать, а Отец — взрослый. Он сильнее. Он страшный. Он не терпит непослушания и умеет наказать одним взглядом. Но всё же…       — Мне правда невыразимо жаль, — повторил Отец, усадил Лето на каменный блок ложа. — Но ты ещё мне нужен. Всё ещё нужен мне в этой реальности. А потому — ложись. И доверься мне. Скоро всё станет хорошо. Снова хорошо. Ты просто забудешь…       — Не… трожь-его. — его одолевала дрожь. Такая, что перестук зубов обрубал и комкал слова. — Не-т-трожь… его, ты… Не трожь… Тараэля…       На запястьях защёлкнулись крепы, над головой нависла подвижная металлическая сетка, напоминающая корону. Пирийские кристаллы ожили, налились светом.       — А это, сын мой, решать не тебе. — Отец склонился над Лето, коснулся заботливой ладонью его щеки. — я уже отправил к нему брата Невежество с приглашением в паству. Как только выздоровеет, Тараэль пострижется в наследники. — он отвернул краник колбы в сложной системе устройства, по трубкам побежала светящаяся алым жидкость. — И с тех пор, я буду присматривать за ним.       — Ч-чудовище… н-не трожь Тара…       Холод. Тишь.       Покой.       Безмерная, безбрежная пустота. Огонёк вдали. Мерцает, моргает, слабеет. Тухнет.       Потух.       Ничто. Идеальное ничто. Долгожданный отдых для утомленной сущности. Пора уходить.       — Брат Скорбь?       Мягкий голос. Отец. Отец взывает. Должен вернуться. Здесь в безвременьи хорошо и правильно. Но должен вернуться. Миссия ещё не завершена.       Брат Скорбь открыл глаза. Судя по ощущениям, тело пролежало на каменном ложе несколько часов. Возможно дней.       — Ну наконец.       Отец стоял подле изголовья, неторопливо отодвинул нависающую над головой часть устройства, повелел Брату Скорбь подняться. Он послушался.       — С возвращением, сын мой. — отец протянул ему миску со своего стола, пригласил сесть. — Поешь. Тебе нужно подкрепиться. У нас много дел.