День 43

— И когда мы уже наконец покинем эту гнусную темень? — ворчал Астарион. Они уже собрали лагерь и выходили из натопленного помещения в сырую, холодную и бесконечную темноту городских улиц. Оставшиеся в трактире зомби смотрели им вслед как будто даже с некоторой грустью. — Когда я впервые спустя 200 лет вышел на солнечный свет, был просто упоён каждым ощущением. И, кажется, я уже слишком привык к такой жизни, чтобы снова неделями бродить в темноте. — Вот именно когда ты бросаешься словами вроде «гнусный» или «упоён», я и вспоминаю, что тебе, вообще-то, за двести, — усмехнулся Уилл. Астарион поперхнулся от возмущения: — Извините?! А когда ты считаешь, что «упоён» — это какое-то особенно впечатляющее слово, я вспоминаю, что ты всего лишь ребёнок! — Но-но-но! — возмутилась Тав. — Вообще-то мы с Уиллом ровесники, так что не надо тут! — Твоё нытьё утомляет, — фыркнула Лаэзель. — Это место по-своему впечатляет: силой магии, которая его укрывает, и опасностями, которые здесь встречаются. — Нет, спасибо, для меня это место слишком похоже на Подземье. Ни магия, ни опасности не являются для меня критериями положительной оценки! — вампир явно встал не с той ноги и был готов ругаться на что угодно. — Ты говоришь о моём доме, отродье, — предупреждающе вскинулась Минтара. — Следи за языком, если не хочешь остаться без него. Ты только что сравнил проклятые развалины с моей родиной. — О, только не говори, что сейчас начнёшь умиляться и вспоминать тёплый Мензоберранзанский очаг! — Рядом с тобой? Вряд ли, — отрезала дроу и пошла вперёд, высокомерно вздёрнув подбородок. Тав тяжело вздохнула. Ей сейчас тоже было нелегко, она не выспалась, а голова побаливала от лёгкого похмелья. К тому же, вчера Карлах и Шэдоухарт как следует потрясли её по поводу отношений с Астарионом, пришлось, по крайней мере, частично выворачивать душу. К удивлению девушки, в этот раз она получила гораздо меньше предостережений об этих отношениях от Шэдоухарт, а Карлах и вовсе сказала, что Астарион «старается, хоть и не подаёт виду». Но легче от этого не стало: когда она проговорила вслух всё то, что между ними происходило последнее время, то ощутила себя особенно глупой влюблённой девочкой, мотыльком, летящим на пламя и ни на что не обращающим внимание. И это осознание неприятно било по её самолюбию и гордости. С другой стороны, Тав не разрешала себе сомневаться в своих силах. Если она решила, что справится с этим вампиром — значит справится! Сейчас она несла Лунный фонарь, внимательно вглядываясь в каждый угол, в каждую трещину. Судя по карте, совсем скоро они должны были пройти мимо гильдии каменщиков… Ориентироваться в городе, похожем на развалившийся лабиринт, в полной темноте, которую разгонял только серебристый круг света фонаря, было очень непросто. К счастью, через несколько минут здание гильдии действительно выросло из тьмы — массивное и мёртвое. Его фасад, некогда, вероятно, горделиво украшенный, теперь был потемневшим от времени и проклятия. Каменная кладка растрескалась, кое-где стены будто выдохлись и осели внутрь. Каменные блоки лежали повсюду — будто мир здесь застыл в середине стройки. Рядом с обвалившейся аркой виднелись полусгнившие козлы для каменных блоков, заваленные мусором и заросшие мертвецки-серыми мхами. Вдоль стен остались недоделанные фигуры: то ли статуи, то ли заготовки — лиц не разобрать. Инструменты: долота, молоты, крюки, — были брошены там, где их в последний раз коснулась чья-то рука. Теперь эти руки болтались выше: по периметру разрушенного забора кто-то развесил тела. Они давно превратились в скелеты, иссохшие, словно вываренные, но всё ещё «смотрели» пустыми глазницами вниз, в затоптанный грязью двор. — Хм-м… трупы выставлены напоказ, — отметила Минтара. — Кажется, кто-то не оценил работу каменщиков. Они шли вдоль длинного невысокого здания, фонарь выхватывал из тьмы поочередно то бледный и неоформленный силуэт статуи, похожей на призрака в простыне, то подвешенный на металлической леске скелет. Тав настороженно оглядывалась, чувствуя взгляд в спину при проходе сквозь эту «галерею». — Тут такой беспорядок… Сразу видно, они были художниками, — попытался пошутить Астарион. Когда они вышли с другой стороны огороженного двора через очередную брешь в заборе, все выдохнули с облегчением. — Вся эта каменная кладка заставила меня задуматься: хотел бы ты когда-нибудь, чтобы тебе поставили статую, Уилл? — поинтересовалась Шэдоухарт с лёгкой улыбкой. После вчерашних посиделок ей стало заметно лучше. Она словно пришла в себя и снова стала колкой и спокойной. — Мне это кажется довольно... тщеславной идеей. Но не могу сказать, что я об этом не думал. А ты? — Думаю, было бы приятно, если бы меня помнили, хотя по поводу статуи я не уверена. Не хотелось бы, чтобы птицы вечно сидели у меня на голове. — Да уж! Подумай, какой... э-э-э... беспорядок они устроят, — согласился Клинок. — Вот книга — это отличный вариант! И, возможно, название какой-нибудь улицы в нашу честь… Минтара закатила глаза: — Шэдоухарт, какая статуя? Ты же собираешься стать тёмным юстициаром! Тебя не то что не должны помнить, о твоём существовании даже знать никто не должен! Шарритка угрюмо замолчала.

***

Дорога вела их всё дальше по проклятому городу. Здание гильдии каменщиков осталось позади, и с каждым шагом тьма становилась плотнее, как будто сама ночь стекала по стенам и мостовой. Мимо проплывали здания с забитыми окнами и расколотыми дверями, будто город пытался запечатать в себе собственное безумие. И вот, за поворотом, перед ними вырос Дом исцеления. Огромное мрачное здание с фасадом, словно вытесанным из ночного кошмара. Камень почернел от времени и проклятия, окна зияли чернотой, как пустые глазницы, а ветви скрученных деревьев, растущих прямо из стен, изгибались в болезненных позах, будто пытались сбежать. Красные лианы свисали с крыш, как засохшие жилы, оплетающие умирающее тело. Над лестницей, ведущей ко входу, возвышался балкон с изломанными перилами, а вдоль стены поднимались арки, в которых некогда, возможно, стояли статуи известных целителей — теперь же там были лишь тени и беззвучный холод. — Давно я не был в лечебнице. Боги, как это угнетает, — пробормотал Астарион. Они остановились у подножия лестницы. Никто не спешил подниматься. Дом смотрел на них в ответ, как нечто живое и затаившееся, как безумец в ожидании визита новых пациентов. — Полагаю, больницы вам не особо нужны... если только вы не пытаетесь украсть их запасы крови, — хмыкнула Шэдоу, которая стояла рядом, задрав голову. — Верно, хотя сейчас я не так быстро восстанавливаюсь, как раньше. Единственный серьёзный недостаток головастика… — Единственный?! Мне кажется, ты как-то рано остановился в подсчётах… — Нам вообще обязательно туда идти? — поинтересовался Гейл у Тав. — Боюсь, что да, — виновато откликнулась девушка. — У нас закончились зелья лечения и даже медикаменты для них. Очень нужно пополнить запасы, так что Хальсин подсказал нам это место… Я надеюсь, оно пустует. — Какое огромное здание… — Лаэзель выглядела озадаченной и одновременно недовольной. — Пустая трата места и ресурсов. У гитов методы сортировки раненых куда эффективнее — нам не нужны такие примитивные заведения. — В самом деле? — заинтересовалась Минтара. — Расскажи о них! — Гитиянки-густил может вызвать энергию Астрала, чтобы залечить почти любую рану. Если же повреждения настолько серьёзны, что даже она не справляется, — воина обезглавливают. — Рационально. Нам есть чему поучиться друг у друга, — одобрительно кивнула дроу. Тав закатила глаза: — Ну и чего стоим, треплемся, великие воительницы? Прошу проследовать внутрь. Я понимаю, что не хочется, но надо! — и чародейка первая двинулась вверх по лестнице, закинув посох на плечо. По мраморным ступеням они поднялись на крыльцо. Камень под ногами был тронут временем и влагой, а перила начали крошится, но всё же здание ещё сохраняло следы былой основательности. Тав оглянулась на остальных, глубоко вздохнула и распахнула тяжёлую дверь. Внутри их встретил прохладный, застоявшийся воздух с привкусом старых лекарств и пыли. Но, к их удивлению, здание сохранилось лучше, чем кто-либо мог ожидать. Потолки поднимались на несколько метров вверх, поддерживаемые арками, украшенными лепниной и вставками из потемневшего стекла. Пол был выложен мозаикой, местами отколотой, но всё ещё различимой — узоры в форме звёзд и астрологических символов. Дальше по коридору вдоль стен тянулись книжные шкафы, застеклённые и высокие, до самого потолка, с поблекшими надписями на корешках фолиантов: «О натуре ядов», «Желчи и очищение духа», «Свод наставлений хирурга Эльдриса», а также какие-то баночки, склянки и колбы. У входа, в полутени под каменной аркой, находилась стойка регистрации. Потемневшая от времени столешница с инкрустацией когда-то, возможно, была украшена гербом ордена целителей, но теперь всё, что оставалось, — стертая эмблема и глубокие царапины от когтей или ножей. — Ого, — чуть слышно пробормотал Гейл, подходя к одной из полок. — Это место когда-то было не просто лечебницей. Тут, похоже, обучали... лечить. Или, возможно, исследовали… — Я чувствую запах крови! — прервал его Астарион, глубоко и с наслаждением втягивая воздух. — Довольно свежей… И её много… ох! — его глаза горели алым в темноте помещения, верхняя губа приподнялась, обнажая клыки. — Тут могла сохраниться какая-то донорская кровь?.. — Может, это — кто-то из выживших? — с надеждой прошептала Карлах. — Или хотя бы тот, кто ещё не успел протухнуть, — пошутил вампир, и, продолжая глубоко дышать, двинулся за стойку регистрации, где виднелась небольшая тёмная дверца. — Астарион, стой! Ты куда?! — прошипела Тав, но было поздно. Мужчина шагнул за стойку, и дверь с глухим скрипом открылась сама собой. На пороге показалась бледная фигура. Существо было одето в выцветшее и поеденное молью одеяние медсестры: потемневший зеленоватый капор, закрывающий глаза и половину лица, пропитанный трупной сыростью; грязно-серый халат с рваными манжетами и пятнами запекшейся крови. Лицо… лицо было почти человеческим, но лишённым глаз — из-под ткани капора виднелись только потёки крови, навсегда оставшиеся на мёртвом лице. Кожа губ словно задубела от заживших ожогов. Медсестра определенно была нежитью, но дышала часто и поверхностно, словно перенесённая когда-то боль всё ещё не отпускала. В правой руке — связка старых ключей, в левой — заскорузлая папка с исписанными страницами. Почерк был красивый, каллиграфический — когда-то, возможно, она вела приём. Лицо было искажено тенью улыбки — но эта улыбка не сулила заботы, только беспросветное безумие. — Пациент? — произнесла она на удивление приятным, хоть и отдающим безумием голосом. — Вы хотите увидеть доктора? Вам же плохо? Вы при смерти? — с воодушевлением спросила она, медленно наступая на Астариона. Тот испуганно попятился, не ожидав такой радушной встречи. — Вы очень бледны… Но не всё так плохо, чтобы вы не могли подождать. Встаньте в очередь, сэр — доктор обязательно примет вас, когда освободится. Женщина, покачиваясь и сжимая в руке один из ключей, как нож, вышла из-за стойки вместе с пятящимся перед ней Астарионом. Вампир кинул на столпившихся у двери союзников возмущенный взгляд, но получил от Тав замысловатый жест, явно обозначающий «ну, ты придумай там что-нибудь». — О, моя милая леди, да вы только посмотрите на моё состояние. Я же буквально на грани жизни и смерти! — провозгласил он с надрывом, откинувшись назад и заломив руку ко лбу в преувеличенном жесте страдания. — Бедное, бедное создание! — с искренним состраданием воскликнула медсестра. — Я вижу, что вам действительно плохо… Я обязательно поставлю вам капельницу! — Ох, а вы уверены, что не лучше сначала... обсудить мои симптомы за чаем?.. — с некоторой паникой в голосе поинтересовался Астарион и надрывно закашлялся. — Не хотелось бы заразить других… пациентов. — Да… да, вы правы! Доктор сейчас проводит лекцию, он закрылся в аудитории, чтобы его не отвлекали! Но я уверена, что он не откажет в помощи нуждающемуся — прошу, держите ключ! — медсестра ловко отцепила один из ключей от связки, передала Астариону, после чего села за стойку регистрации на высокий табурет, положила перед собой свою папку со списками имён и словно бы «отключилась», уставившись на текст и больше не обращая ни на кого внимания. Вся компания вслед за Астарионом по стеночке аккуратно прошла вглубь коридора и юркнула в первую же попавшуюся дверь, чтобы скрыться из виду. — Это что вообще такое было?! — возмутился Астарион, едва дверь закрылась. — Вы чего меня кинули?! — Будешь знать, как потакать своим слабостям и лезть вперед, когда не просят, — удовлетворённо сказала Минтара. — Никто тебя не бросал, мы же рядом стояли, — успокоила обиженного вампира Тав, погладив его по плечу. — А в твоей способности отбрехаться я никогда не сомневалась. Минтара, ты понимаешь, про какого «доктора» она говорила? — Я никогда не была в этой части города, — медленно откликнулась дроу. — Но учитывая, как здесь резвился Бальтазар, не удивлюсь, если доктор — еще один из его экспериментов. Они осмотрели помещение, в которое попали. Это была длинная вытянутая комната, разделенная ширмами на маленькие клетушки. Деревянные скамьи и кушетки, обтянутые выцветшей кожей, располагались по периметру. Некоторые лежаки были аккуратно заправлены, на других лежали старые, засохшие бинты или медицинские инструменты: щипцы, шприцы, скальпели, сосуды из толстого зелёного стекла. А на некоторых лежали трупы. Совсем свежие. Они медленно продвигались вглубь. Ширмы скрипели от лёгкого сквозняка, будто кто-то невидимый только что прошёл мимо. Воздух стал гуще, тяжелее — с металлическим привкусом и зловонной примесью чего-то старого, гниющего. Вот один из трупов — мужчина-тифлинг. У него отсутствовали глаза, веки были зашиты. Рот распорот почти до самых ушей. Живот разрезан — внутри всё было перемешано, вытащено, засунуто обратно, как будто кто-то пытался «исправить» положение органов. И, судя по обилию крови, наживую. Другой — женщина, с раной на горле, из которой вытащены голосовые связки и аккуратно уложены рядом как образец. На груди татуировка с эмблемой Храма Илматера, поверх которой был вырезан прямо на коже круг — символ Шар. Пальцы мёртвой были сломаны и расставлены, как в гротескной пародии на жестикуляцию молитвы. И снова тифлинги… Кажется, некоторых из них Тав даже видела ещё тогда, в Изумрудной Роще, на вечеринке… Те, кто не добрался до таверны «Последний свет». Астарион шёл рядом с Тав, на его лице застыла смесь отвращения и сожаления. Кажется, пить кровь ему немного расхотелось. Шэдоухарт стояла чуть сзади, бледная, как сама смерть. Кажется, она тоже узнала некоторых тифлингов, из-за спасения которых радовалась несколько недель назад. — Тав… мы уверены, что это то место, где нужно искать припасы? — тихо спросил Гейл. — Пока что я уверена только в том, что я хочу найти того, кто это сделал, — мрачно и со с трудом сдерживаемой злостью ответила Тав, шагнув дальше. — Ну и, если есть шанс, что хоть кто-то выжил… мы обязаны проверить. Все согласно промолчали. — Я видела много ужасных смертей, но даже я не могу представить себе некоторые из ужасов, творившихся в этом так называемом «Доме исцеления», — сглотнув, с некоторой дрожью в голосе произнесла Лаэзель. — Ты ещё совсем молода, дитя. Если ты проживешь так же долго, как я, ты станешь свидетелем ужасов почище этого, — отозвалась Минтара. Впрочем, и её увиденное не порадовало. — Я ничего не имею против пыток. Однако есть разница между тем, чтобы пытать ради цели — и тем, чтобы убивать из безумия. Они зашли за ещё одну ширму и нос к носу столкнулись с ещё одной медсестрой. Тав взвизгнула и отпрыгнула, врезавшись в Уилла, медсестра тоже взвизгнула и споткнулась о тумбочку, уронив пузырьки. Они с грохотом раскатились по полу. — Не надо звать доктора, у меня есть зелья! Я сейчас наложу швы, у меня всё получится, я знаю… Оу. Так вы пациенты? Извините, это палаты, а приёмный покой вон там… Тав присмотрелась к девушке: та определённо тоже была нежитью, и у неё тоже не было глаз, но она казалась гораздо более молодой и хрупкой — видимо, была такой и при жизни. Тело, за которым она «ухаживала», принадлежало мертвому мужчине; медсестра меняла повязки на отрубленных и заново пришитых руках, но, похоже, кожа уже начала гнить, так что тщательно наложенные швы развалились вместе с ошмётками плоти, и зомби пыталась это исправить, поливая мужчину уже давно бесполезными зельями лечения. «Больной» был заботливо укрыт одеялом, а в ногах лежала книга сказок. — Мы не пациенты, — быстро сказала Тав, отступая подальше от трупа с разваливающимися швами. — Мы… э-э-э… проверка. По поручению… начальства. Медсестра расправила подол окровавленного передника и нервно захихикала. — Проверка? Без халатов? — Мы планировали надеть халаты здесь, но посмотрите — ни одного чистого! — сурово заметила чародейка, взмахивая рукой в сторону стопки с постельным бельём, которая была покрыта плесенью и грибами. — Оу, — девушка сникла. — Да, да, да… Это моя вина… Я всё постираю. Я не успела, понимаете, последнее время у нас столько новых пациентов! Я стараюсь ухаживать за всеми, после операций у доктора они лежат и не двигаются… Но я читаю им сказки, чтобы успокоить. Только прошу, не говорите об этом доктору! Прошлый раз, когда он узнал, он зашил мне рот… Астарион сзади поперхнулся, а Карлах издала сдавленное «буэ-э». — Не волнуйся, не скажем. Мы тут чтобы проверить этого вашего… доктора, — успокаивающе произнесла Тав. Она заметила на руке у медсестры, под манжетой униформы, парочку очень грязных, потрёпанных плетеных браслетов с бусинами. Такими браслетами дети во Вратах Балдура обменивались в знак вечной дружбы, вкладывая в каждый цвет и в каждый камешек какой-то свой, уникальный смысл. Чародейка тяжело вздохнула, ей вдруг стало очень жаль эту несчастную, потерянную нежить. — Нельзя так жестоко обращаться с персоналом. Сейчас мы хотим проверить ваши запасы медикаментов и взять несколько на анализ. Можешь показать, где они? А затем поговорим с твоим учителем. — О! Да, да, конечно… прошу вас, — медсестра ловко обогнула Тав и остальных, достала из кармана ключ и открыла один из больших шкафов в конце комнаты. И шкафа вывалилась отрезанная нога, которую работница деловито подняла и сгрузила ну ближайшую пустую койку. — Вот. Здесь готовые зелья и эликсиры, а в подвале находятся запасы ингредиентов и лаборатория для изготовления. Прошу, проверяйте. А я вернусь к пациенту. Мне нужно его вылечить… Зомби удалилась за ширму. Карлах и Уилл какое-то время смотрели на отрезанную ногу, пока Тав не шикнула на них и не начала быстро передавать зелья каждому: в шкафу оказались как лечебные эликсиры, так и зелья сна, противоядия и даже яды, которые с удовольствием разобрали Астарион и Минтара. Какое-то время слышались только звуки шелеста развязываемых заплечных мешков и перестук склянок. Карлах первая нарушила тишину: — Знаете, я вроде бы повидала всякое… но это место — просто кошмар. И эти бедняжки… они ведь даже не понимают, что мертвы. — Им ничего не оставили, — тихо сказал Уилл. — Даже возможности упокоиться с миром. У них забрали память и часть воспоминаний. Им осталась только эта больница. И этот доктор, что бы он из себя ни представлял. Вам не кажется, что наш долг… Минтара сердито затянула тесёмки рюкзака: — Печальная история, конечно. Но цель достигнута — пора уходить, пока нас не распотрошили на зелья. — Да… Зелья у нас. Можно возвращаться, — подтвердила Тав, закрывая дверцу шкафа с мягким щелчком. И опять повисло молчание. — Честно говоря, — Карлах прокашлялась и бросила быстрый взгляд на ширму, за которой снова зазвучал тихий голос, читающий сказку. — …я не уверена, что хочу оставить это место таким, как оно есть. — Согласен! — Уилл решительно поправил перевязь с рапирой. — Я не собираюсь убегать от боя с какими-то мертвяками! — воинственно вздёрнула подбородок Лаэзель. Астарион, стоявший в стороне, холодно усмехнулся: — Ну, если мы решим навестить местного эскулапа, я с удовольствием помогу… устроить ему вскрытие. — Ну, тогда давайте навестим, — с облегчением кивнула Тав, и Минтара не возразила — даже наоборот, удовлетворённо кивнула и жутковато улыбнулась. Они вышли из палаты, стараясь не наступать на пятна засохшей крови и не задевать подгнившие занавески, которые вяло колыхались на сквозняке, словно ещё что-то шептали. Коридор больницы когда-то был великолепным — широкие арки, инкрустированная плитка на полу, изящные фризы, медицинские символы на стенах. Но теперь всё здесь было покрыто плесенью, сетью потемневших трещин и… чем-то ещё. Тёмные лозы или корни, извивавшиеся по стенам и потолку, пульсировали, будто жили своей жизнью. На стыке двух коридоров их встретили высокие двустворчатые двери, распахнутые наполовину. За ними простирался просторный, когда-то величественный лекторий: амфитеатр с покосившимися скамьями и бесконечными книжными полками до самого потолка. Тав с друзьями аккуратно прокрались вдоль скамеек, чтобы подобраться поближе. Взгляд сразу притягивала сцена — возвышение в центре зала, превращённое в операционный стол. На этом столе, освещённом тусклым синим светом, лежало окровавленное тело — ещё живое! Вокруг него копошились медсёстры — такие же, как та, что читала сказки. А над телом возвышался он. Доктор. Фигура в богатом, но грязном камзоле с кружевным воротником. Он был очень высокого роста — за счёт искусственных, многосуставных металлических ног — и с очень длинными руками с хирургическим инструментом, сросшимся с плотью и заменяющим ладони. Глаза его за круглыми очками сияли мёртвым, фанатичным светом, а на лбу виднелся чёрный круг — очередная эмблема Шар. Мужчина раскинул руки, как дирижёр, и с наслаждением воскликнул: — Смотрите, как я успокаиваю каждую жилку нежнейшим прикосновением! Предназначение этого скальпеля, сёстры, заключается в умиротворении, ибо скальпель этот есть длань самой Шар. Смотрите за реакцией пациента, когда я касаюсь нужного нерва. Услышьте, как он покоен; услышьте мелодию милосердия. Он сделал жест рукой, и одна из медсестёр поспешно шагнула вперёд. Остальные отступили на полшага назад, склонив головы в молчаливом почтении. — И теперь… — произнёс доктор, обводя зал торжественным взглядом. — Мы позволим сестре Флоренции продемонстрировать всю глубину своего милосердия. Ведь милосердие — это не только утешение, но и освобождение. Освобождение — от боли, от страха, от… лишнего. Сестра Флоренция подняла скальпель. Её рука дрожала. Пациент на столе издал глухой, почти хриплый стон. Он был всё ещё жив — привязанный к металлическому ложу, взгляд в безумном ужасе бегал по потолку, грудь бурно вздымалась. — Начинай, дитя, — мягко подтолкнул доктор, — пусть лезвие поёт. И скальпель опустился. Медленно. Неловко. Резанул по животу, оставив за собой неровную, кровоточащую борозду. Кровь хлынула на изукрашенные края стола. Подопытный издал ужасающий крик. Астарион, прячущийся рядом с Тав, нервно втянул в лёгкие воздух. Его лицо при виде этой кровавой сцены исказилось от смеси голодной жадности и глубочайшего отвращения. Сама чародейка с трудом хватала ртом воздух. Она кинула взгляд на Карлах, которая оскалилась и уже начинала полыхать, на Шэдоухарт, которая смотрела на эту сцену с такой болью в глазах, словно это её резали наживую, на Уилла, который пытался сдерживать рвотные позывы, и, кажется, только это не давало ему немедленно ринуться на отвратительную нежить. И Тав резко встала во весь рост, пока не представляя, что делать дальше. Доктор вскинул руку, как дирижёр, останавливающий неудачный аккорд. — Стой, сестра Флоренция. Остановись. Медсестра застыла, скальпель дрожал в её пальцах, капли крови стекали по лезвию и капали на пол. — Твоя рука бьёт там, где надо гладить, — проговорил мужчина холодно. — Мы едва ли слышим вздохи умиротворения пациента. Это не симфония, это — какофония! Он приблизился к ней, плавно, почти танцуя на своих многосуставных металлических ногах. — Возможно… — задумчивым тоном произнёс он, — …в этом виноваты наши неожиданные гости? Он обернулся не с удивлением, а с удовольствием — словно лишь ждал подходящего момента. Его взгляд пронзил зал, остановившись на полуэльфийке и её спутниках. — Подойдите, не стесняйтесь, — произнёс он с жуткой любезностью, разведя руки в жесте приветствия. — Вы не сёстры милосердия… но это неважно. Я рад всем ученикам. Пока Тав судорожно думала, какую же тактику избрать, вперёд вышла Шэдоухарт. Она была сосредоточена и спокойна и спускалась со ступеней амфитеатра с небрежным изяществом. — Я изучаю доктрину Леди Шар уже многие годы, десятилетия. Но при этом не могу взять в толк, какое к ней имеют отношение эти грубые пытки? — сказала она, подходя ближе. — Вот, сёстры, полюбуйтесь на воплощённое неведение! — воскликнул доктор, горестно отшатнувшись и взмахнув длинной металлической клешнёй. — Эта женщина принимает ласку за пытки! Но теперь мы можем просветить её. Сообщите этому блаженному неведению, что есть истинный предмет наших изысканий. — Отсутствие, — безэмоционально и бессмысленно произнесла одна из сестёр. — Отсутствие, — повторила другая; на ней не было головного убора, но всё лицо было плотно перебинтовано, как у мумии. Из-под бинтов виднелись свежие кровавые потёки. — Отсутствие, — прошептала третья. Она единственная не была слепой, её когда-то яркие малиновые волосы неряшливыми грязными прядями спускались почти до пояса. Она выглядела ужасно испуганной. — Отсутствие, — согласился доктор. — Ни одно другое слово не передаёт устремление сердца Шар столь точно. Это путь по лезвию скальпеля, что ведёт от боли... — он повернулся к пленнику и занёс над ним один из своих ужасающих пальцев-ножей, — …к умиротворению. Два точных движения — сдавленный, безумный, звериный крик. Кровавое месиво вместо двух глазниц, потоки слизи и крови, стекающие на пол. Тав и Карлах вскрикнули. Гейл прикрыл лицо ладонью. — Он прямо как Касадор — абсолютно безумный грёбаный садист! — прорычал Астарион, хватаясь за лук. Доктор выпрямился, любуясь своей работой, как скульптор, закончивший шедевр. Кровь продолжала капать, этот звук раздавался звонко, как метроном в пустом зале. — Видишь? — прошептал он, словно обращаясь не к пленнику, а к самой Шэдоухарт. — Что есть свет в глазах, как не злокачественная опухоль, заставляющая тебя видеть терзания бытия? Он повернулся к залу, круглые слепые линзы вместо глаз горели одержимым ликованием. — Если свет — симптом, то тьма — исцеление. Ибо в свете есть присутствие… но во тьме — отсутствие. Он раскинул руки в стороны, будто хотел обнять всех присутствующих: — В свете ты обречён чувствовать. В темноте — ты свободен. Ты — ничто. Ты — совершенен. — Ты ничто, — подхватили медсёстры. — Ты свободен, — тихо и с горечью добавила медсестра с глазами. — Ты на верном пути, дитя моё, и ведешь туда своих последователей, — мягко заговорил доктор, подходя ближе к Шэдоухарт. — Но твои глаза… свет всё ещё уродует тебя. Позволь же нам излечить тебя от этой заразы. — «Ступай и сей семена раздора, но воздержись от принуждения, ибо только жаждущие объятий Владычицы смогут познать их», — нараспев продекламировала Шэдоухарт. — Твой подопечный тронут порчей. Милость Шар может быть дарована только ищущим её. — Хм-м… — мертвец задумчиво потёр подбородок своими гротескными металлическими пальцами. — «Только жаждущие объятий Владычицы смогут познать их». Тебе хорошо знакомы её наставления. Но всё же сёстры должны практиковать свои таланты, ибо искусство отсутствия мертво без практики. Как же нам поступить… — О, — жрица невинно улыбнулась. — Долгие годы моего ученичества в храме Шар внушили мне, что нет лучшего наставника, чем опыт. Быть может, им потренироваться на тебе? Доктор замер. Молчание затянулось — вязкое, наполненное ожиданием. Сёстры не шевелились. Казалось, весь зал затаил дыхание. А потом он… рассмеялся. Негромко. Радостно. Искренне. — Какой чудесный урок, — прошептал он. — Какая ясность! Ты — поистине дитя Шар. Ты смела, ты проницательна… и ты права. Он обернулся к столу, на котором всё ещё лежал обезображенный пациент, и жестом отпустил его. — Уведи его, — приказал он, и медсестра с глазами поспешно оттащила умирающего в тень. — Его время закончено. Моё — пришло. Доктор плавно, с величавой грацией забрался на операционный стол. Уложился сам, раскинув руки, словно готов к распятию. Лезвия его пальцев мягко брякнули о металл. — Я был слугой. Я стал сосудом. А теперь стану... пустотой. Он закрыл глаза, и его губы изогнулись в счастливой, детской улыбке: — Пусть Шар примет меня во тьму. Некоторое время никто не двигался. Первая подошла сестра в тяжёлом головном уборе. Без эмоций. Без лишних жестов. Она медленно, почти нежно, вонзила скальпель под его рёбра и повела вверх, расчленяя с точностью, отработанной годами. И улыбнулась. Вторая — та, что с малиновыми волосами — подскочила внезапно, словно сорвалась с цепи. Она всаживала нож ему в грудь, снова и снова, будто хотела заколотить в него собственный ужас, отчаяние и боль. Третья — в окровавленных бинтах — сначала просто стояла и тряслась, а потом присоединилась, кромсая своего мучителя с настоящим наслаждением. Потом начала подходить другие… А доктор… смеялся. До самого конца. Тишина опустилась внезапно, как крышка гроба. Медсёстры начали медленно, неверяще расходиться. Они просто шли вдоль стен, слегка пошатываясь, и молчали. Парочка девушек осталась стоять у операционного стола. Они смотрели на мёртвое тело доктора так, будто он должен сейчас пошевелиться, и тогда надо будет пырнуть его ещё раз. Тав сделала шаг вперёд, с трудом веря в реальность происходящего. — Это всё?.. — выдохнула она. И в этот момент Шэдоухарт резко схватилась за руку, вскрикнув — хрипло, сдавленно, неестественно. Метка на её коже вспыхнула багрово-фиолетовым, как кровоточащая рана, и разлилась болезненным светом. Жрица пошатнулась, шагнула назад — и рухнула на колени, едва удержавшись от падения лицом вперёд. — Шэдоухарт! — вскрикнула Тав, бросаясь к ней, за ней — Уилл и Гейл. Волшебник быстро начал бормотать заклинания, пока женщина корчилась от боли, Уилл держал её за руку, зажимая светящийся кружок. Тав села на ледяной пол, расшнуровывая сумку и доставая недавно добытые обезболивающие. — Не надо… Не надо, прошу. Оно пройдёт само! — Шэдоухарт, смаргивая слёзы боли, резко поднялась, вырываясь от заботливых друзей и отходя в сторону. Она дошла почти до самого выхода и уселась на краю скамьи, оперевшись на колени локтями и свесив кисти между ног. — Шэд, ты чего?.. — Уилл дёрнулся было за ней, но его остановила Карлах. — Дай ей побыть одной, — шепнула она. — Это же… её богиня. Всё ещё. Наверное. — Наша маленькая жрица постигает реальную жизнь, выбравшись наконец за пределы храма? — к ним подошла Минтара. Её голос звучал язвительно и насмешливо, но отчасти в нём слышалось и сочувствие. — Не будь ты такой злюкой! — возмутилась тифлингша. — Шэдоу этого не заслужила. — Я ничего не имею против Шэдоухарт, Карлах, — дроу вздохнула. — Но её вера в Госпожу Утрат — это яд. — Ну надо же, а мне казалось, что тебе должны быть близки шарритские догматы, — удивилась Тав. Она стояла рядом, скрестив руки, и глядела на сгорбленную спину жрицы. — Шарриты погрязли в потворстве своим слабостям, — пожала плечами Минтара. — Они пытаются уверить тебя, что любое слово, произнесенное шёпотом, любая скрытая мысль имеют ценность. Но это не так. Я проводила тысячи допросов, выжимая из пленников самые страшные тайны. И могу с уверенностью сказать, что, когда отбросишь всё банальное и убогое, а потом просеешь остальное — чаще всего не останется вообще ничего. — Шэдоухарт хочет стать тёмным юстициаром, — с грустью заметила чародейка. — И для нас это было бы прекрасным исходом. Отдавшись Шар и получив её силу, она стала бы очень сильным союзником, — кивнула дроу. — Но… для самой Шэдоухарт было бы лучше избавиться от этого ядовитого влияния. Это тяжело и больно — я знаю это по себе. Но если ты сможешь пройти эту трансформацию, у тебя появится шанс стать сильной по-настоящему. Самой, без помощи высших сил и богов. Тав оставила Минтару беседовать с Уиллом и Карлах и осмотрела лекционный зал в поисках остальных. Гейл, конечно же, прилип к книжным полкам, прихватив с собой Лаэзель. Гитиянки с нарастающей тревогой смотрела на увеличивающуюся стопку фолиантов в своих руках. Тав подумала было, что Гейла надо немного опустить с небес на землю и напомнить, что у них тут не передвижная библиотека, но потом взглянула на лицо Лаэзель и поняла, что волшебнику скоро и без неё всё крайне доходчиво объяснят. А вот и Астарион… Эльф сидел на одной из скамей в середине амфитеатра и задумчиво смотрел на изрезанный труп бывшего хозяина Дома исцеления. Судя по взгляду, мыслями он сейчас был где-то далеко. Полуэльфийка поколебалась, но потом всё же решила подойти и тихонько села рядом, дотронувшись своим коленом до его. Вампир чуть улыбнулся и скосил на неё глаза. — Как бы ужасно это место ни было, всегда забавно видеть, как кого-то убивают его собственные приспешники, согласись, — усмехнулся он уже открыто. — Особенно, когда это более чем заслуженно, — согласилась Тав. Покосилась на своего белокурого эльфа, наткнулась на его взгляд и почему-то смутилась. — Ты говорил, что он… как Касадор. Неужели он тоже делал с тобой… и твоими братьями и сёстрами нечто подобное? — тихо спросила она. — О да, — зло оскалился вампир. — Возможно, не всё… Например, мне не выкалывали глаза. Касадор, — Астарион снова практически выплюнул это слово, — старался не трогать наши лица лишний раз. Регенерация вампирских отродий очень сильна, но имеет свои границы. Зато резать по коже он очень любил… впрочем, ты и сама могла заметить это по весьма художественным шрамам у меня на спине. — Как вообще он умудрился оставить шрамы вампиру? — Тав нахмурилась и снова оглядела зал. Кажется, Уилл всё же не послушал Карлах и достал из рюкзака плед, чтобы накинуть жрице на плечи. Тав успела заметить, как Шэд удивлённо вздрогнула, но потом благодарно улыбнулась. — Ведь регенерация же… — О, у него был специальный, его любимый кинжал, специально для нас, — безэмоционально отозвался Астарион. — Рапсодия. Его «игла». Там металл оплетает сердцевину из дерева. Поэтому раны получаются особо болезненными, и вампирское восстановление на них почти не действует. А эти он ещё и закрепил какими-то чарами, чтобы уж наверняка. Он ведь маг. Я месяц не мог пошевелиться без боли… Тав не выдержала и накрыла его руку, лежащую на колене, своей. Чуть сжала, погладив большим пальцем тыльную сторону его ладони. Вампир скосил глаза на их руки и уже хотел что-то сказать, как раздался грохот и возмущённые крики. — Ай! Лаэзель! Ты могла бы просто сказать, что тебе тяжело! — обиженно воскликнул Гейл, прыгая на одной ноге. Вокруг него лежали рассыпанные книги: кажется, гитиянки в какой-то момент не выдержала и сунула книжную башню обратно магу в руки, а тот её не удержал и уронил себе на ноги. — Так, ладно, друзья мои! — Тав со вздохом поднялась. — Передохнули и хватит. Надо двигаться дальше. Хотелось бы сегодня уже всё-таки добраться до мавзолея. Перед самым уходом Уилл, Карлах и Гейл всё же задержались у сцены, где по-прежнему растерянно бродили несколько медсестёр. Карлах внушительно и оптимистично рассказывала, что теперь всё будет нормально, а Гейл на доске оставшимися кусочками мела записывал новые правила «для персонала». — Ладно, девочки, — начал Уилл, став лицом к ним, как капитан перед строем. — Давайте-ка закрепим новые правила поведения. Больше — никаких вырезанных глаз! Ни чужих, ни своих. — Даже если очень хочется! — сурово уточнила Карлах. — А уж тем более никаких... операций, — вставил Гейл. — Никого не режем, не пилим, не расчленяем, не замораживаем и не оживляем, — продолжил перечислять Клинок Фронтира. — Если к вам вдруг кто-то забредёт… Дьявол запнулся и задумался, пытаясь решить, как лучше поступить в этой ситуации. — Предлагаем сделать зелье лечения бесплатно! — бодро предложила тифлингша. — Или вообще на глаза не показываемся, — добавил Уилл. — А то посетители либо сами от страха помрут, либо вас… того. — Боги, Клинок, заканчивай уже этот фарс! — фыркнула Минтара, направляясь к выходу. — Ты и волшебник — просто типичные мягкотелые мужики! Госпиталь Святого Миркула и Его Непредвзятых Лоботомистов, — женщина раздражённо поправила лямку рюкзака.

***

Когда отряд покинул здание лечебницы, улицы встретили их тишиной и пылью. Они шли медленно. Лунный фонарь освещал путь, отбрасывая бледные, вытянутые тени. Свет скользил по булыжникам, перебегал через фасады, выхватывал резкие силуэты остатков былой архитектурной красоты — искажённой временем, войной и тьмой. Постепенно строения редели. Мостовые сменились утоптанной землёй. Воздух стал влажнее, тяжелее, пах мхом и сырой древесиной. — Ну, наконец-то! — с облегчением вздохнула Тав. — Окраина города. Значит, и кладбище совсем рядом. И действительно, спустя пару десятков минут дома закончились, и наклонившаяся ограда дала понять, что началось кладбище. Сотни могил в беспорядке раскинулись вокруг: с покосившимися памятниками, с плитами, тронутыми плесенью. Кое-где стояли статуи без лиц. Где-то обрушенные склепы зияли чёрными пастями, и каждый шаг казался слишком громким, словно мог разбудить то, что должно было спать. И тогда они увидели его. Высокий портал, врезанный прямо в скалу на дальнем краю кладбища. Две тяжёлые покосившиеся створки из тёмного дерева, обрамлённые изящными барельефами из лун и звёзд. — Кажется, мы почти пришли, — тихо произнёс Гейл. Они осторожно пробирались среди могил, огибая холмы и покосившиеся оградки, и когда до входа оставалось уже совсем немного, из темноты до них донёсся знакомый, бархатный и при этом пробирающий до костей голос… — Наш герой мечтал о злате, Не подумал — мёртвым спать бы. Полз сквозь тьму — не дыша, не шумя, И разбудил то, что спало до дня… Могилу свежую выкопал враг — И сам для неё стал пищей, дурак.