День 47-49

Астарион рассеянно подбросил ещё пару досок от разломанных остатков мебели в костёр. Он вызвался дежурить в одиночку, заявив, что почти не пострадал в битве. Но на самом деле ему просто хотелось побыть в тишине, наедине со своими мыслями. Откровенно говоря, ему было непривычно, что каждый привал все рассаживались, общались, делились мыслями, шутили… Это было так непохоже на его жизнь с его прежней «семьёй». Отродья Касадора тоже иногда разговаривали — иначе можно было сойти с ума. Но чаще злословили, плели интриги, наблюдали, кто из них выдохся, кто в фаворе, кто выпросил лишнюю крысу, а кто получил плетей. Улыбки обычно были насмешкой. Беседы — оружием. Доверия не было, как не было и выбора. И всё равно... Порой возникала хрупкая, уродливая пародия на дружбу: кто-то бросал реплику, кто-то шутил в ответ, кто-то делился слухами о новом госте замка... Мимолётные моменты нормальности — и снова тишина, ещё более холодная и неловкая, когда каждый забивался в свой угол и отводил глаза. Это было очень странно, но этой одинокой тишины, наполненной тягучими мыслями, теперь порой не хватало. Возможно, потому что мыслей теперь было так много, что вампир не успевал обдумывать их все. Шрамы. Что они значат? Как Касадор связан с Адом? Опасны ли они? Могут ли они дать ему какое-то преимущество против старого хозяина? Когда Рафаил снова явит себя, чтобы исполнить обещание? Они победили ортона… Означает ли это, что и против Касадора есть шанс? Астарион перевёл взгляд туда, где Юргир рассыпался пеплом. Тав, безусловно, становится всё более могущественной чародейкой с каждой битвой… Тав. Ещё один источник бесконечного круговорота мыслей. Маленькая юркая ведьмочка с длинными тёмными косами и силой бури на кончиках пальцев. Кажется, последнее время о ней он думает чуть ли не чаще, чем о Касадоре… И это пугало. Вампир нашёл её взглядом. Полуэльфийка спала, свернувшись клубочком и положив руку под голову. Она немного хмурила тонкие тёмные брови во сне и то и дело морщила нос. И бывшего высшего эльфа снова накрыла волна болезненно-сладкой нежности. Хотелось… лечь рядом с ней, прижать к себе, впиться в шею. Вкушать её кровь, трогать руками её тело — везде: грудь, плечи, живот, бёдра… Астарион резко отвёл взгляд. Провёл ладонью по лицу, будто стирая с себя эти мысли. Пальцы задержались у губ — в жесте, наполовину рефлекторном, наполовину сдерживающем. Он давно не насыщался как следует, и подобные фантазии будили в нём похоть и сильнейший голод одновременно. Но ни тому, ни другому чувству он потакать не собирался. Лучше подумать о другом. Об их разговоре сегодня. Она поклонялась Ллиире и Тиморе. Богиня пиров и богиня удачи. Очень типичные божества для бардов… Но она перестала быть бардом. Ушла из колледжа бардов. Ушла из семьи. И перестала поклоняться жизнерадостным богиням. Почему? Астарион со стыдом понял, что вообще не интересовался девушкой как личностью. Что случилось в её жизни, что она решила так резко её изменить? Почему она не рассказывает про родню? Что он вообще знает о ней, кроме весёлых историй про бывших мужчин и друзей? Вампир потряс головой. Ему никогда не хотелось раньше узнавать о своих любовниках больше. Но Тав… Он прижал руку к груди, туда, где томилось мёртвое, безжизненное сердце. Которое, тем не менее, всё равно ныло сейчас. Нет. Пожалуй, лучше не узнавать о ней ничего: потом будет только больнее... Ведь это не может длиться вечно. Это притворство. Он не продержится долго. Слишком давно он живёт в напряжении. Каждый лукавый взгляд Тав, каждое её доброе слово, шуточка, ласковое прикосновение — были как укол. Как напоминание о том, насколько он низок и жалок, как он врёт единственному человеку, который отнёсся к нему с пониманием, защищал его, обещал помочь. Это их последние дни вместе — Астарион это чувствовал. Он понял, что больше не сможет лечь с ней в постель: ему было слишком плохо от осознания очередного вранья, очередной продажи себя человеку, который искренне хотел ему помочь. Он мог выдержать ощущение грязи на себе, но… пачкать её больше не хотелось. Раньше ложь спасала. Теперь она душила. Вот бы всего этого не было. И они были бы парой — по-настоящему. Что бы это ни значило. Обнимать её без чувства вины. Засыпать рядом с ней, не думая о выгодах. Не думать, что сказать, чтобы соответствовать ожиданиям. Не врать в этот раз. Что бы он тогда рассказал ей о себе?.. Астарион призадумался в растерянности. Пришло страшное осознание, что он сам не так уж хорошо себя знает. Прошлое было наполнено кошмарами, будущее — неопределенностью. Настоящее всегда было про выживание, а не про желания и чувства. Вот Тав… она казалась человеком, который знает себя. И умеет видеть других. Иногда Астариону хотелось заглянуть в её глаза и понять: кем она считает его? Он смел надеяться, что она начала видеть в нём что-то кроме вампира-соблазнителя. Иначе зачем она рассказывала ему все эти истории? Распустила для него волосы? Позвала с собой в путешествие, когда всё закончится?.. Астарион встал и пошёл на обход мирно спящего лагеря. По пути он снова посмотрел на Тав. И в голове промелькнула нелепая, глупая идея… А может, рассказать ей правду? Эта мысль заполнила его самым настоящим ужасом, и он поспешно убежал от неё во тьму храма. В голове немедленно встали картины самых неприятных сцен: Тав злится, бросает его, отказывается помогать с Касадором, выгоняет из отряда… Нет, нет, она так, конечно, не поступит, но… Даже попытки мысленно представить себе момент признания вызывали тошноту, словно организм отторгал их на физическом уровне. Она будет в ярости? Швырнёт в него заклинанием, наверное. Или нет, истерика — это не про неё. Скорее, посмотрит долго, холодно и презрительно, отвернётся и уйдёт. И всё будет кончено. Эти картины вызывали боль. Но одновременно… Астарион сделал большой круг вокруг лагеря, пытаясь поймать странное чувство на границе сознания. Он уже вернулся к костру, когда наконец понял, что это было. Облегчение. Огромное чувство умиротворения, которое появлялось в сердце при мысли о подобном признании. Ощущение, что это было бы правильно. И что Тав заслуживает этого. Нет, нет. Он не может. Это безумие. Тогда всё рухнет. Лучше просто… свести общение на нет. Не подходить к ней, не звать к себе. Перестать искать её взгляд. Меньше говорить. Быть вежливым, ровным, ничем не выделяться. Постепенно всё само закончится. Без объяснений, без сцен, без боли. Она подумает, что он просто остыл. Или что всё это было ошибкой. В конце концов, такие вещи случаются. А обещание помочь она уже дала, и поводов его выгонять у неё не будет… Мелочно. Подло. Привычно. Он чувствовал, как в животе сжимается комок. Отвращение к себе было едким и липким, как кислота. Даже хуже, чем когда он лгал ей в лицо. Потому что тогда он хоть как-то старался. Хоть что-то давал. А теперь… он собирался просто оставить её ни с чем. Оставить в неведении. Он сидел, не шевелясь, с каменным лицом, и смотрел на огонь.

***

Следующие дни стали чередой испытаний для молодой шарритской жрицы. Астарион видел, как переживают за неё Тав, Карлах, Уилл… Чародейка всячески поддерживала подругу, но Астариону призналась, что ей страшно. Страшно, что Шэдоу примет путь тёмного юстициара. Что полностью отдаст себя воле Шар — и тогда однажды может забыть про это путешествие: их перепалки с Лаэзель, венки, сплетни у костра, игры в Счастливую руку, Шкряба и Клювика... Тав не говорила ей этого вслух. Она понимала, что не имеет права вмешиваться в чужой выбор, особенно в такой. Это была не её битва. Не её вера. Но как-то вечером она выговорилась Астариону. Эльф слушал внимательно. Ему было приятно, что девушка обсуждала свои чувства не только с Карлах или Гейлом, но и с ним. И оценил, что Тав не пытается давить на подругу. Он бы тоже не стал её уговаривать. Потому что знал, каково это — когда ведут себя так, будто ты сам не имеешь права на выбор. Хоть и разделял мнение чародейки относительно Шар. После этого разговора вампиру снова стало не по себе. В голову снова полезли мысли, что надо всё рассказать. Уменьшить общение не получалось: он хотел с ней разговаривать, слушать её. Но как же тяжело теперь стало ей улыбаться. Когда после разговора она устало и благодарно погладила его по плечу, стало почти больно. Потому что он вдруг представил, как бы это могло быть по-другому. По-настоящему. Тогда он бы притянул её себе на колени, прижал бы к груди, начал перебирать пальцами длинные волосы. И она бы успокоилась и обняла бы его в ответ. А потом, когда бы они выбрались отсюда и разобрались бы со всеми проблемами, они действительно могли бы съездить куда-нибудь вдвоем. В Сильвермун. Или в Амн. Или в Глубоководье. Может, это всё-таки ещё возможно? Если всё же сказать ей… объяснить. Попытаться объяснить. Внутри всё сжалось. Снова перед глазами встало её лицо — разочарованное, холодное. Эти глаза, которые всегда смотрели на него с таким вниманием, с весёлой искрой, станут чужими. Она не останется. Конечно, она не останется. Не стоит обманываться. Он сам себя не простил — с чего бы это делать ей?

***

Рука Шэдоухарт сжалась на рукояти копья — длинного, с древком из тёмного дерева и клинком, тонким и острым, как игла. Артефакт был древним, но хранил в себе ощутимую силу. И цель. — Это ключ… — в волнении прошептала жрица. — Ключ к последнему испытанию. Они находились в потайной комнате за одной из стен библиотеки Безмолвия — древнего зала, укрытого от глаз и времени. Сводчатый потолок терялся во тьме, а редкие лучи фиолетового света сочились из хрустального светильника, качающегося над алтарём. По углам пылились сосуды с неизвестными смесями, окутанные паутиной. Пол был выложен мозаичными кругами и арканами, стены — чёрным камнем, впитавшим слишком много слов, которые лучше было бы забыть. В центре — статуя Шар. Безликая, как сама тьма, в изящной короне в форме полумесяца — прекрасная и пугающая. Руки протянуты вперёд — именно оттуда Шэдоухарт взяла старинное оружие. — Я уверена, последнее испытание как-то связано с реликвией, — прошептала жрица, окидывая своих товарищей невидящим взглядом серовато-зеленых глаз. Она словно говорила сама с собой. — Я выполню последнее задание моей Госпожи, и уверена, тогда мы получим реликвию — возможно, в награду. А я… я наконец исполню свою мечту. Своё предназначение. — Что ж, — после небольшой паузы сказала Тав. — Тогда, я думаю, нам пора спускаться ниже. Они прошли из библиотеки обратно в сеть запутанных коридоров и вышли к очередному подъёмнику, готовому нести их в самую сердцевину храма. Чародейка обменялась с остальными членами команды озабоченными взглядами. Шэдоухарт была сама не своя: молчала, смотрела в никуда, то и дело замирала, словно прислушивалась к голосам в своей голове. И шла вперёд — уверенно и без колебаний. Им оставалось только следовать за ней.

***

Парящий в воздухе диск медленно опускался, покачиваясь в темноте. Каменные стены сменились гладким чёрным обсидианом. Воздух становился всё более тяжёлым, тягучим, словно напитанным забвением. Когда подъёмник мягко встал в паз в полу, их взгляду открылся новый зал. Он был огромен и казался ещё больше из-за гулкого эха шагов. Мрачная синева заполняла пространство. Голубое свечение исходило от воды в широком бассейне, над которым клубился полупрозрачный туман. Над водой возвышалась ещё одна статуя богини — невероятно искусная работа. Это было место, где Шар открывала свои последние тайны. Или забирала всё, что ей были готовы отдать. — Этот бассейн… — прошептала Тав, обхватив себя руками. — Это очень сильная магия. Портал на другой план… в другое измерение. — Это не магия Мистры! — Гейл взволнованно шагнул ближе. — Это теневое плетение… Они подошли к воде, в которой словно тоже клубился туман. — Наша цель там, — уверенно сообщила Шэдоухарт. — Уже совсем близко. Нам нужно спуститься туда. Все сгрудились у воды и молча встали рядом друг с другом. Впрочем, тишина эта явно отличалась от той, к которой привыкли эти стены. Она была наполнена дыханием, шорохом одежды и скрипом доспехов. Карлах в волнении крутилась у воды, переживая за подругу, Уилл принялся тщательно проверять снаряжение перед очередным прыжком в неизвестность, Лаэзель просто с любопытством оглядывалась. — Что ж… Тогда пошли, — Тав уже закинула было посох на плечо и подошла вплотную к ступеням, ведущим в воду, но жрица её остановила. — Погоди минутку. Мне… надо помолиться. Тав замерла, не дойдя до воды. Остальные тоже остановились. Шэдоухарт не смотрела ни на кого — лишь медленно опустилась на колени у самого края бассейна. Свет от фиолетовых кристаллов дрожал на её броне. Влажный мрак зала обнимал её фигуру, и казалось, будто сама тьма присела рядом, слушая. Жрица склонила голову, закрыв глаза. Шептала беззвучно — одними губами. Никаких жестов, никаких вспышек магии. Только тишина и холод, что медленно расползались по полу. — Всё! — наконец сказала она, резко поднимая голову. В её глазах сквозила решимость. — Я готова. Пора. И она первая шагнула в воду. Вода не издала ни малейшего плеска — она приняла её, как принимают свою. Холод скользнул по сапогам, пробрался под броню, но жрица не дрогнула. Копьё в её руке было и жезлом паломника, и жертвенным орудием — и якорем, удерживающим её волю. С каждым шагом её фигура терялась в мерцающем тумане. Свет вокруг угасал, наливаясь синим — всё гуще, пока не стал почти чёрным. Поверхность воды вспыхивала слабым светом с каждым прикосновением, словно Шар благословляла свою избранную. Остальные переглянулись и двинулись следом. Тав шагнула последней — и тут же почувствовала, как всё вокруг теряет очертания. Вода превратилась в вязкую пелену, сквозь которую её тянуло всё глубже и глубже, а потом — начало бросать из стороны в сторону, как в водовороте. Ни вдохнуть, ни закричать — только крутящийся мрак, обжигающий кожу, и ощущение, будто весь мир выворачивается наизнанку. Рядом мелькнули силуэты — Карлах, Гейл, Астарион, Минтара — и исчезли в темноте. А потом их выбросило наружу. Тав вскрикнула и резко села. Перед глазами всё плыло. Под ладонями — гладкий камень, подёрнутый инеем. Вокруг — фиолетовый мрак. Остальные тоже приходили в себя: Карлах с руганью отплёвывалась, Астарион тряс головой — его серебристые волосы слиплись от воды и забавно торчали в разные стороны. Гейл морщился, держась за висок. Они оказались на одном из множества каменных островков, парящих в пустоте, словно обломки разрушенного мира. Между собой их соединяли огромные и невероятно длинные шипастые цепи, не давая разлететься окончательно. В пространстве вокруг дрейфовали валуны разных размеров, периодически с треском врезаясь друг в друга или в землю. Под ногами змеились трещины, в которых мерцал мрачный фиолетово-синий свет. Шэдоухарт уже стояла на ногах. Лицо её застыло, но пальцы крепко сжимали копьё. Она внимательно оглядывала окрестности. Чародейка быстро пересчитала отряд, убеждаясь, что все добрались в целости, и поднялась на ноги. Почти сразу она ощутила странность этого места: каждый шаг давался непривычно легко, как будто земля под ногами не спешила возвращать вес. Карлах тоже это заметила: она приподнялась на цыпочки, слегка оттолкнулась — и зависла в воздухе на несколько секунд, прежде чем медленно опуститься обратно. Потом проделала это снова, интенсивно махая руками, чтобы привлечь внимание Лаэзель и показать этот фокус ей. Минтара, присев, подняла обломок камня и бросила вперёд — тот полетел медленно, по плавной дуге, и скрылся в туманной синеве. — Тут… гравитация другая, — пробормотала Тав. — Да, — согласился Гейл, мягко оттолкнувшись от земли и приземляясь возле чародейки, играючи преодолев десяток метров. — Передвигаться будет легче, но нужно быть осторожными: занести может легко и совсем не туда, куда планировалось. Они вместе подошли к Шэдоухарт и посмотрели туда же, куда и она. Вдали, среди летающих в пустоте обломков и клубящихся теней, горело холодное серебристое свечение. — Нам нужно туда! — уверенно заявила жрица и оттолкнулась от земли, легко преодолев огромное расстояние и пёрышком приземлившись на скалу далеко внизу. Они последовали за ней. Прыжок не требовал усилий — напротив, нужно было сдерживаться, чтобы не перелететь слишком далеко. Они перемещались с камня на камень — скалистые платформы медленно вращались или плавно дрейфовали в пустоте, соединённые между собой тяжёлыми цепями. По этим цепям приходилось идти, держась руками за верхние звенья, словно по канату. Под ногами — пропасть, в которой клубились темнота и бесформенные силуэты гор, еле различимые во мраке. Иногда цепи дрожали — то ли от ветра, то ли от силы, что дышала в этих глубинах. С каждым прыжком серебристый свет впереди становился ярче. Он не мигал и не дрожал — ровный, холодный, будто зовущий. В какой-то момент они остановились перевести дух. Где-то внизу медленно проплывал кусок разрушенной лестницы, за ним — скелет исполинского существа с рогатым черепом, утерянный в безмолвии этой бездны. Всё казалось нереальным, и всё же — они двигались вперёд, сквозь пыль миров, к сердцу тьмы. — Думаешь, это и есть та реликвия, которую мы ищем? — поинтересовался Астарион, подходя к Тав, когда они решили передохнуть несколько минут перед финальным рывком. Тав устало повращала головой, разминая шею. — Я уже, кажется, начинаю забывать, зачем мы здесь, — проворчала она. — Бальтазар, ортон, Несса, твои шрамы, испытания Шэдоухарт… Надеюсь, что это действительно она, но, если честно, больше всего я сейчас хочу куда-нибудь в тепло и на солнышко. — Я тоже, дорогая, — Астарион чуть улыбнулся, глядя на девушку со странной грустью в глазах. — Полностью разделяю твои мысли. Они двинулись дальше, прыжок за прыжком, с каждым разом приближаясь к источнику серебристого света. Наконец они преодолели последний участок пути и встали у края каменной террасы, глядя вниз, на идеально ровное плато, словно у огромной горы срезали верхушку. Прямо в центре плато сиял рунный круг, в котором стояла… Женщина? Высокая, статная, со светлыми волосами. Она выглядела истощённой, её кожа посерела, но она всё равно словно светилась изнутри. Женщина была босой, одета в едва прикрывающее мощное тело тряпки, волосы грязными сосульками свисали, закрывая лицо. Вокруг рук и плеч плясали полупрозрачные когтистые тени, будто сама темнота пыталась удержать её в ловушке. По полу змеились потёки засохшей крови. — Это... — начал было Гейл, но замолк. — Это — реликвия?.. То есть… Реликвия — это человек? Живой? — изумилась Тав. — Но как это возможно? И что нам с ней делать? Шэдоу, а какое испытание-то у тебя последнее? Астарион посмотрел на чародейку с жалостью и сразу отвёл взгляд, лицо его стало непроницаемым. Минтара, наоборот, ухмыльнулась — коротко, холодно. Гейл нервно огладил бороду. Шэдоухарт не ответила. Только крепче сжала копьё и сделала последний прыжок, заставив остальных последовать за ней. Они осторожно приблизились к плато, шаги их звучали глухо. Женщина стояла спиной к ним — босая, исхудавшая, но всё ещё сохранившая остатки былой мощи и красоты. — Бальтазар всё-таки испустил свой зловонный дух, раз здесь вы, а не он. Жаль, что его жизнь оборвала не моя рука, — женщина медленно обернулась. Её лицо было словно высечено из мрамора — холодное, нечеловечески красивое и сияющее, как луна. Кожа — бледная, почти пепельная, была испещрена сетью трещин, как будто она и в самом деле была статуей. — Это ты убила его? — её взгляд переместился на Шэдоухарт. — Ты, пришедшая снискать милость своей подлой богини? И теперь ты пришла пронзить клинком моё сердце. Женщина не спрашивала, она утверждала. Глаза Тав расширились в понимании. — Не клинком — копьём! — Шэдоухарт явно старалась говорить надменно и твёрдо, но всё же её голос слегка дрожал. — Копьём моей Владычицы. — Разумеется, твоей Владычицы — до того неминуемого дня, когда она отбросит тебя за ненадобностью, — сказала таинственная женщина негромко. В её глазах, похожих на ледяное серебро, не было гнева, только горькая усталость и знание. — Ты сама предаёшь себя. Стать тёмным юстициаром значит изгнать из своего сердца всё, кроме утраты. Ни любви, ни радости, ни дружбы — лишь рабское служение. И это далеко не всё, что она от тебя скрывает… Есть вещи и гораздо более печальные. Ужасная цена крови, которая может пасть на тебя и после моей смерти. Тав увидела, что Шэдоухарт вздрогнула. Чародейка пыталась понять, что происходит. Шэдоу должна убить эту женщину? Принести её в жертву Шар? Но кто она? Почему она тут заперта? — Шэдоу… — начала было чародейка, но жрица резко обернулась, хлестнув подругу взглядом. — Владычица Шар передала её жизнь в мои руки. Я сама разберусь! — резко сказала она. — Ты хотя бы можешь объяснить, что происходит?! — воскликнула Карлах. — Кто это? Зачем тебе с ней разбираться? — Это и есть Песня Ночи, последовательница Селуне, которую я должна принести в жертву, чтобы выполнить свой долг! — всё также резко ответила жрица, но чародейка видела, что девушка не в восторге от этой миссии. Её пальцы сжимали копьё слишком сильно, и она избегала смотреть селунитке в глаза, впрочем, как и в глаза остальных своих товарищей. — Она — аазимар, который привязан к Кетерику. Это она даёт ему бессмертие. Убив её, я выполню волю своей Госпожи... и сделаю его уязвимым. — Шэдоухарт, — внезапно вперёд вышла Минтара. — Боги свидетели — для нас было бы полезным, если бы ты получила больше сил от своей богини. Но ты помогла мне, и только поэтому я скажу. Выбирай свой путь сама. Не позволяй Шар делать его за тебя. — Что значит «не позволяй»?! — выкрикнула жрица, вспыхивая лихорадочным гневом. — Исполнять волю моей Владычицы — цель всей моей жизни! — Шэдоу, — Тав выступила вперёд и подошла к подруге. Она хотела взять её за руку, но та отступила, словно в какой-то панике. — Это твой выбор, и я не буду тебе мешать. Но скажи, это правда то, чего ты хочешь? Даже если потом тебе придётся забыть нас всех? — Я… да. Мне кажется, что да, — Шэдоухарт на секунду прикрыла глаза. Перед её внутренним взором проносились последние недели… Проклятые земли. Мёртвые женщины и дети. Разграбленные дома. Разочарованный Хальсин. Чёрные, вздувшиеся деревья. — Вся моя жизнь вела меня к этому. Сейчас уже поздно отступать. — Поздно?.. — селунитка гордо вышла вперёд. — Знаешь ли ты, кто я, маленькая убийца? Ибо я знаю, кто ты. Девочка, заблудившаяся в ночном лесу и испугавшаяся волков. — Что… что ты сказала?.. — Шэдоухарт покачнулась, отступая. Тав и Карлах изумлённо уставились на женщину в магической клетке. Жрица рассказывала им об этом своём воспоминании из далёкого детства… единственном воспоминании, которое у неё осталось из прошлого. Но откуда об этом могла знать странная селунитка?.. — Ты ждёшь, что она одарит тебя великими дарами, не правда ли? Но знаешь ли ты, чего она тебя лишила? Что ты знаешь о собственном сердце? Собственной жизни? — продолжала напирать женщина. — Кем бы ты меня ни считала, аазимар, всё это будет уже не важно, когда я стану той, кем мне предназначено было стать! — выкрикнула Шэд. — Я — не просто аазимар, — гордо вскинула голову дева. — Я — Эйлин, дочь Селуне, её бессмертный Серебряный Меч. Кетерик и эта вонючая погань, Бальтазар, заманили меня сюда и заточили на долгие столетия. Я подпитывала своей душой бессмертие этого так называемого «генерала», — с ненавистью выплюнула женщина. — Меня убивали снова и снова те, кто, как и ты, проходили испытания, чтобы стать юстициарами. Но я возвращалась. Я всегда возвращаюсь. Внезапно Эйлин подошла к самому краю своей магической тюрьмы и встала на колено, глядя на Шэдоухарт. В такой позе она была лишь слегка ниже собеседницы. — Протяни мне длань дружбы, девочка, считающая себя шарриткой, и я брошусь в битву, которая ожидает меня уже больше века. И после этого… о, да. После этого я поведаю тебе — о многом. Жрица изумлённо посмотрела на уверенное, благородное лицо без тени страха. Хотела что-то сказать, но только быстро облизала губы. Внезапно рана на её руки вспыхнула чёрным светом. Шэдоухарт закричала и согнулась пополам, прижимая руку к груди, сделала шаг назад. Копьё упало на землю, но тут же исчезло и снова материализовалось в руках у шарритки. Рана погасла. Шар явно решила поторопить свою избранницу. Приказ без слов: решайся. Сейчас. Тав, Карлах, Уилл, Гейл — синхронно выдохнули, сделав шаг вперёд, но не решаясь прикоснуться к подруге. Шэдоу посмотрела на копьё в руке. На Эйлин, всё ещё стоящую на одном колене — спокойно, гордо, не отводя взгляда. Схватила артефакт поудобнее, сделала шаг назад, словно для разбега, нацелила его аазимарке в грудь. Молчание. Один вдох. Второй. А потом она размахнулась и швырнула оружие в бесконечную мерцающую фиолетовыми всполохами бездну. На секунду повисла тишина, но Карлах не выдержала первой: хлопнула в ладони, словно глупо радуясь победе в драке. — Вот это я понимаю, дьявол тебя задери! — воскликнула она, с трудом сдерживая себя, чтобы не броситься обнимать Шэдоу. Тав, которая за секунду перед этим зажмурилась, открыла глаза и позволила себе выдохнуть. Минтара проворчала: — Значит, мы просмотрели весь этот спектакль — и никаких дополнительных божественных сил? Прискорбно, — но уголки её глаз улыбались. Эйлин выпрямилась. Серебристое сияние в её глазах вспыхнуло ярче, а светящиеся руны её тюрьмы начали таять. — Я сделала это. Поверить не могу, — голос жрицы дрожал, она испуганно смотрела на свои пустые руки. — Шар отвернётся от меня… Теперь я точно потеряла дорогу в жизни. Что же теперь со мной будет?.. — Не что с тобой будет, а что ты сама теперь решишь делать, — голос Песни Ночи звучал мягко. Она смотрела на Шэдоухарт с гордостью. — Твоё прошлое не утрачено навечно. Твоё будущее ещё не предопределено. Эйлин закрыла глаза и подняла лицо к невидимому небу. — О Серебряная Владычица. Услышь меня! — её голос эхом разнёсся по теневому плато. — Наставляющая На Путь, Лунная Дева Селуне, МАТЬ ТОЙ, КОТОРУЮ ЗВАЛИ ПЕСНЕЙ НОЧИ. ПЕСНИ НОЧИ БОЛЬШЕ НЕТ! На последнем слове свет ударил откуда-то сверху, пробив тьму. Он окутал её с ног до головы — не огнём, но серебряным сиянием, мягким и нестерпимо ярким одновременно. Тело женщины приподнялось в воздух. Лохмотья, цеплявшиеся за её кожу, рассыпались в пыль. Им на смену пришли доспехи — сверкающие, чеканные, с рельефами в виде звёзд и полумесяцев. Металл словно рождался из света, облегая её фигуру, покрывая плечи, руки, грудь, ноги — словно воскрешая забытое обличье. Из её лопаток прорвались два крыла — белоснежные, сияющие, огромные, как у херувима. Они медленно раскрылись, и каждое перо вспыхнуло серебряной искрой. В правой руке возник меч — длинный, прямой, сотканный из лунного света и небесной стали. Эйлин подняла его к небу и стиснула рукоять. Когда она вновь опустилась на землю и открыла глаза, в них больше не было боли. Только ясность. Только свет. — Я вновь чиста и лучезарна, — произнесла она. Голос её звучал не как голос смертной — он звенел, как аккорд звёзд. Она посмотрела на Шэдоухарт. — Ты сделала мне чудесный подарок, маленькая воительница. Быть может, ты уже чувствуешь, как в тебе пробуждается истина?.. Но это мы обсудим позже. Сейчас нам предстоит битва. Тебе уже удалось совершить невозможное: освободить меня после целого века страданий. Твоя сила велика. И оружие твоё должно быть ей под стать. Могучий артефакт низвергла ты в бездну — и Лунная Дева даёт тебе не менее блистательное орудие. Так говорю я — и так будет. Ты готова? Шэдоухарт потрясённо молчала, явно не в состоянии от шока выговорить ни слова. Тав тихонечко подобралась к ней поближе и пихнула локтем в бок. — Получить могущественное оружие? Конечно, она готова! — заверила чародейка Деву Эйлин. Аазимарка едва заметно улыбнулась под забралом шлема. Она протянула обе руки вперёд, и воздух вокруг неё начал вибрировать, наполняясь звоном, похожим на пение хрустальных сфер. Серебристый свет закружился у её ладоней, сгущаясь. В его центре заискрилась тонкая вертикальная линия — и стала расти, вытягиваться, обретать форму. Из света родилось копьё. Оно было изящным и грозным одновременно: древко из гладкого серебра, украшенное звёздными рунами, а лезвие — широкое, сверкающее, будто выкованное из самого лунного света. От него исходило мягкое сияние, не слепящее, но пронизывающее темноту, как молитва, разрезающая ночь. — Прими Дар Серебряной Владычицы, — произнесла Эйлин. — И пусть он озарит твой путь, каким бы он ни был. Копьё медленно поплыло в воздухе и мягко опустилось в руки Шэдоухарт. Жрица с изумлением прижала древко к груди, на секунду закрывая глаза. А дочь Селуне взмыла вверх, словно стрела, и растаяла в темноте, на мгновение осветив все окрестные скалы. На том месте, где она стояла, заискрилось окно портала. — Шэдоу, как ты? — с тревогой спросила Карлах, когда пыль слегка осела. — Нам нужно идти. После того, что мы совершили, Владычица Шар не потерпит нас здесь, — жрица всё ещё была не в себе и не смотрела ни на кого. Её руки, держащие копьё, заметно дрожали. — Если Шар и разгневалась, она на удивление хорошо сдерживает свой гнев, — заметил Гейл. Мужчина постоянно оглядывался и безостановочно плёл какие-то заклинания, набрасывая их на спутников. — Это-то меня и пугает. Она должна была разгневаться — но я этого не чувствую и не слышу… только тишину. Пожалуйста, давай уйдём отсюда, — почти взмолилась Шэдоухарт, обращаясь к Тав. — Что бы нас ни ожидало, я не хочу находиться в сердце Царства Теней, когда это что-то нас отыщет. Песня Ночи явно скоро отправится в Лунные Башни. Нам тоже стоит добраться туда и посмотреть, что она обрушит на голову Кетерика Торма. — Конечно, — с готовностью кивнула чародейка. — Нам нужно добраться до «Последнего света» и скоординировать с Джахейрой последний удар. — Дочь Селуне — могучая союзница. Хороший выбор, Шэдоухарт, — Уилл одобрительно кивнул и ободряюще положил руку брюнетке на плечо, закованное в броню. — Мечтаю скорее увидеть, как она раскокает Кетерику башку! — с энтузиазмом добавила Карлах. И они двинулись к порталу. Их снова кружило в невесомости и швыряло из стороны в сторону несколько минут, пока не выплюнуло наружу. Тав ударилась головой о камень и зашипела, потирая набухающую шишку и пытаясь рассмотреть источник боли сквозь навернувшиеся слёзы. Это оказался могильный камень. Их выбросило на кладбище, у входа в фамильный мавзолей Тормов. Кряхтя и вздыхая, измождённые донельзя, товарищи начали подниматься на ноги и приводить себя в порядок, но Тав сразу почувствовала, что что-то не так. Она огляделась раз, другой… И наконец сообразила. Сердце пропустило удар, живот скрутило ледяной судорогой. — Подождите… а где Шэдоу?!